Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Июнь выдался настолько унылым, насколько это вообще возможно для первого летнего месяца, когда воздух должен быть наполнен запахом скошенной травы и беззаботности, но вместо этого всё тонуло в давящей серости. И самым захватывающим, что случилось с Надин за три долгих, выматывающих недели каникул, оказалась игра в дурацкие карты с Джимми. В остальные дни время текло как патока, и Надин чаще всего просто лежала на кровати, уставившись в белый, пустой потолок, который не отвечал на её вопросы, но терпеливо принимал всё, что она ему шептала; либо она засиживалась допоздна, подогнув под себя ноги в продавленном кресле, и бесцельно листала ютюб — сначала какой-нибудь трукрайм, с ужасным похищением в девяностых, потом интервью, и кусочки шоу Эллен. Всё это просто заполняло тишину…       Исследование любимой профессии давалось сложно, потому что мотивация куда-то испарилась, зато вместо неё появилась апатия, укрывавшая Росс тяжёлым саваном. Ведь все мысли, всё свободное пространство в голове, каждый уголок сознания были забиты только одним — Пенелопой. Её лицом, голосом, тем, как она заправляет волосы за ухо, и это сбивало с толку настолько же сильно, насколько и бесило. Нет, Надин бесилась не из-за того, что Эмерсон постоянно торчала в её мыслях — с этим она, в общем-то, уже смирилась, как с хронической головной болью, — но какого чёрта она была там настолько часто? Надин не хотелось сдаваться так просто, не хотелось падать к ногам Королевы, умоляя о жалкой, крошечной подачке неравнодушия, но стремление сделать это — броситься, признаться, сдаться ей — уже пульсировало на кончиках пальцев, проходилось по рукам электрической волной мурашек, стоило ей только представить, какую очередную колкость выкинет Поппи, как прищурит свои серо-голубые глаза, когда почувствует победу. О, где-то там, на уровне подсознания, которое Росс старательно игнорировала, она понимала, что вовсе не против проиграть. Лишь бы увидеть это лицо довольным и оказаться поближе.       Самое монотонное её занятие, что отнимало часы, но при этом не приносило ровным счётом ничего, кроме новой порции головной боли, заключалось в изучении социальных сетей Поппи. Весь инстаграм она изучила ещё неделю назад, пролистав его вдоль и поперёк. А вот фейсбук и тикток стали менее очевидными вариантами, и Надин копала там с особым остервенением, желая найти что-то неожиданное, новое. Тикток, правда, она не могла смотреть адекватно — стоило только открыть профиль, как где-то в районе солнечного сплетения, просыпалась жгучая ревность. Поппи выкладывала свои тренировки, танцы, на которых было хорошо видно пластичное, натренированное тело; липсинги, где она смотрела прямо в камеру, и казалось, что этот взгляд был предназначен лично тебе, хотя вокруг были тысячи таких же, кто ловил его вместе с тобой. И абсолютное большинство комментариев были от парней в очевидно флиртующем ключе, и на что-то оригинальное, особенно остроумное или наглое, Поппи даже играючи отвечала, ставила смайлики. Фейсбук же являлся какой-то «рабочей» площадкой, если это можно было так назвать. Там Поппи выкладывала свои профессиональные фотографии — снятые с правильным светом, в правильных ракурсах, где она выглядела безупречной, как кукла в витрине, — и какие-то сухие данные о мероприятиях семьи Эмерсон: благотворительные вечера, открытие выставок, приёмы.       Тем не менее, смогла бы Надин гордо носить звание журналистки, если бы не копала глубже, не шла туда, куда не просят, и не искала то, что спрятано за ширмой идеальной картинки? И через подписки Поппи, Надин смогла понять несколько интересных вещей: рок Пенелопа тоже слушала — просто это был поп-рок и фолк-рок, где гитары звучали мягче, а голоса не кричали, а рассказывали истории. А ещё ей нравилась мексиканская кухня — Надин вычислила это по подпискам на поваров, специализирующихся именно на этой кухне, на шоу и блогах. Также Пенелопа оказалась в списках благотворителей у приютов для животных — правда, оставалось неясным, по наставлению родителей, которые требовали соблюдать имидж, или из собственного стремления помочь. А ещё Надин «почти случайно» наткнулась на старую страничку девушки, от которой та, видимо, уже лет пять как потеряла пароль и даже не вспоминала о её существовании. Детские фотографии, где Пенелопа еще совсем кроха, с выпавшим молочным зубом и смешными хвостиками; занятия в музыкальной школе, где она сидела за пианино с сосредоточенным лицом; танцы, где она тянула носок на сцене; призы и соревнования, кубки и медали — всё это укладывалось в образ «золотой» девочки из элитной семьи. А вот настоящим удивлением стали фотографии неба, которые Надин уже где-то видела, точно в таком же формате, с таким же углом съёмки, с такой же странной любовью к пустоте.       Она открыла инстаграм, нашла тот анонимный аккаунт, который не так давно подписался на неё — без аватарки, без единого намёка на личность, — и который постил лишь ночное небо: чёрное, глубокое, с недосягаемой Луной и ярким Сириусом рядом. И Надин, конечно, никак не могла это доказать, но её чутьё, которое очень редко подводило, здесь билось набатом: это аккаунт Эмерсон. Надин вновь просмотрела все посты по порядку, от первого до последнего, вглядываясь в каждую деталь, в каждый пиксель. Они не были никак подписаны — ни дат, ни описаний, ни хештегов, только безмолвное, чистое небо. Все кадры были сделаны практически с одного и того же ракурса — словно кто-то каждый вечер выходил на один и тот же балкон, смотрел в одну и ту же сторону и снимал одну и ту же тоску. Лишь одно совсем не похожее на остальные фото — тёпло-розовое, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь утреннюю дымку, — крайне выделялось в этой подборке холодного тёмного океана. Фотография рассвета. А опубликована она была в ту субботу — Надин проверила дату трижды, чтобы убедиться, — после игры Руди и их разговора в спортзале. Было ли это совпадением? Надин так не думала. Потому что если это просто совпадение, то слишком красивое, многозначительное, похожее на то, что пишут в книгах, которые она читала под одеялом с фонариком, и никогда не верила, что такое бывает в реальной жизни.       Почему рассвет после стольких лет ночи? Почему именно тогда, когда они заставили друг друга посмотреть на всё по-новому, увидеть — впервые, может быть — свои желания? Может, Надин не стоило думать об этом. Может, стоило просто закрыть телефон, убрать его под подушку, зажмуриться и забыть. Стоило отпустить, отвернуться и больше никогда не смотреть в сторону Эмерсон. Но такая простая мысль «из-за меня» была быстрее доводов разума. Да и что мог разум против того чувства, которое уже давно, незаметно поселилось в её сердце — где-то между рёбер, в том месте, которое отзывалось сладкой болью, стоило подумать о Поппи?       Пенелопа просто не могла находиться дома все каникулы — это было выше её сил и истерзанного терпения, которое трещало по швам каждый раз, когда она переступала порог родительского особняка. Быть под постоянным, неусыпным присмотром родителей: ловить на себе их оценивающие взгляды за завтраком, чувствовать, как каждое движение сканировалось, анализировалось, раскладывалось на составляющие, — неизбежно и неумолимо сказывалось на и без того недовольном, вечно напряжённом состоянии младшей Эмерсон. Родители — любители светских встреч, для которых ужин с другой состоятельной семьёй был лишь очередной сделкой. И Поппи на этих ужинах чувствовала себя удачным экспонатом, который выставляли напоказ, чтобы гости оценили безупречную форму и антикварную ценность. Там, где другие подростки в её кругу считались «золотыми» детьми — теми, кто получал всё на блюдечке с золотой каемочкой, не задавая вопросов, не пытаясь вырваться, и не мечтая о другой жизни, — она принадлежала к совершенно иной категории. К тем, кто создавал себя сам. Кто не брал готовое, а выгрызал каждый кусок своей личности у жизни, которая не особо-то и спешила дарить подарки. В ту же категорию входил и Боуи-младший. Дети, которые не хотели зависеть от ожиданий, от обязательств, от тяжёлого, давящего груза, который назывался «ты должна соответствовать». Подростки, которые хотели жить обычную жизнь — с ошибками, с дурацкими решениями, с правом решить, кем им быть, а не получать этот выбор в готовом, запакованном в красивую бумагу виде. Личности, которые отказывались быть чужим проектом — идеально отшлифованным, но пустым внутри.       Да. Именно поэтому Пенелопа так ненавидела Надин. И так ею восхищалась. Именно поэтому она придиралась к ней на каждом шагу, цеплялась к словам, к интонациям, к тому, как она одета, унижала мелкими, колкими замечаниями, которые впивались под кожу и болели там ещё долго после того, как их словесные баталии заканчивались. Она терпеть её не могла с такой яростной, почти болезненной злостью, которая не оставляла места для равнодушия. И именно поэтому не сводила с неё глаз, следила за каждым её движением, каждым жестом, каждой улыбкой, адресованной кому-то другому, от чего внутри всё переворачивалось и сжималось в тугой, болезненный ком. Именно поэтому уважала и хотела быть центром её внимания — не просто получить очередную порцию глубоко спрятанного внутри восхищения, а быть той, кого Надин выбирала, когда оглядывалась. Потому что Надин не была из «элитной» семьи — у неё не было отцовской кредитки, не было своей машины с шофёром, или прислуги, которая убирала комнату. У Надин было огромное сердце, которое могло вместить столько любви, сколько Эмерсон никогда не чувствовала, и обширные амбиции. У неё были настоящие мечты и планы, как их добиться. У неё была свобода выбора, за которую Пенелопа отдала бы всё, и Надин не разменяла их на кратковременные подростковые удовольствия, а стремилась к большому, что заставляло её глаза гореть тем огнём, которым Поппи тихо любовалась. Надин была той самой «лучшей жизнью», которую Пенелопа рисовала в своих грёзах каждую ночь, прежде чем уснуть в холодной, идеально прибранной комнате.       Вообще-то, Поппи не столько хотела сострадания, или амбиций, мечт, и планов, сколько свободы. Просто свободы, в которой можно быть не «Пенелопой Эмерсон», а просто Поппи. И чем ближе она была к Надин, тем явственнее она её чувствовала. Тем реальнее она становилась. Поэтому Поппи никак не могла отойти, не могла приказать себе забыть и жить дальше, как раньше. Ей хотелось лететь к солнцу, даже зная, что она может сгореть — оно стоило этого риска.       Уже несколько лет подряд Пенелопа записывалась в летний лагерь вожатой, но не потому, что ей нравилось возиться с детьми, а в обычной попытке сбежать из этой роскошной душной клетки, именуемой домом. Родители же, привыкшие видеть во всём только выгоду и рациональное зерно, принимали её желание за стремление накинуть себе побольше баллов в аттестат — ведь волонтёрство всегда выглядело хорошо в рекомендательных письмах, — да заодно добавить лишних строчек в резюме, наглядно демонстрирующих, чем ещё занималась их образцовая дочь помимо учёбы, танцев и светских выходов. Потому они не были против — даже одобряли, хвалили за инициативность, рассказывали за ужином знакомым, какая у них целеустремлённая и самостоятельная Пе-не-ло-па.       И всё это, конечно, не предвещало беды. Никто не мог предположить, что эта очередная попытка сбежать от одного, обернётся встречей с тем, от чего сбежать было невозможно.       На четвёртой проклятой неделе она встретилась лицом к лицу с Росс в чёртовом туалете школы. Было достаточно тихо, чтобы они могли слышать колотящиеся сердца друг друга — или, может быть, так просто казалось, может быть, этот грохот был только у неё одной, отдаваясь в ушах настойчивым пульсом, который невозможно было игнорировать. Было странно вдруг увидеть друг друга после той ночи, после всех этих невысказанных вещей, которые повисли между ними, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент.       Поппи, которая в повседневной жизни была для всех эталоном недосягаемого шика, сейчас стояла здесь в абсолютно не люксовой одежде — в обычном топе, облегающем её стройное тело, в простых чёрных лосинах и безразмерной зипке, накинутой поверх, — и поправляла бальзам на губах, проводя по ним безымянным пальцем. Росс в приталенной майке и спортивных широких штанах, сидящих на бёдрах чуть ниже необходимого, застыла на входе, не в силах сделать ни шагу вперёд. Они успешно скользнули взглядом по чужим телам — сначала бегло, случайно, а потом задержались там, где не должны были, не привыкшие видеть такой внешний вид друг на друге.       Надин едва ли была готова встретиться вот так, а потому просто потеряла способность соображать и зависла, откровенно долго пялясь на причину своих бессонных ночей и этого никак не унимающегося повышенного либидо последнюю неделю. Особенно чужие очерченные линии пресса — едва заметные, но такие выразительные мышцы, которые проступали каждый раз, когда Поппи делала глубокий вдох, — они не давали Надин покоя, притягивали взгляд, и это заставляло ненавидеть себя за эту слабость. Сама же Поппи равнодушно повернулась к выходу, собираясь уйти, но губы она с каким-то почти жестоким упорством удерживала в тонкой, напряжённой линии, закусывая изнутри щёку — лишь бы не показать даже намёка на улыбку.       — Ты так и будешь стоять в проходе? — голос Пенелопы прозвучал привычно холодно. Она опёрлась на правую ногу, перенеся центр тяжести, и демонстративно положила руку на талию, включая максимальный образ стервы и надевая маску, за которой так удобно было прятать всё, что нельзя показывать.       — Если ты так и продолжишь пялиться на меня, то я и правда не сдвинусь, — Надин скрестила руки на груди, и позволила себе хорошо знакомую им двоим ухмылку, которая обычно выводила (и также заводила) Поппи из себя.       — О, умоляю, — Пенелопа фыркнула, закатив глаза. — Кому ты нужна. Двинься.       Она шагнула вперёд, сократив расстояние между ними, ловко проскользнув в чужое личное пространство, где уже можно было почувствовать тепло другого тела, и прошла мимо, намеренно врезавшись плечом в плечо Росс. Удар был скорее символическим, обозначающим границу, но от него по телу Надин пробежала острая волна мурашек, рассыпавшись вниз по позвоночнику, вверх к затылку, на кончики пальцев, на внутреннюю сторону бёдер. И она готова была поклясться, что Пенелопа вздрогнула тоже. Они обе попытались задушить эти мурашки в моменте, сделать вид, что ничего не было, но тела оказались честнее.       Надин, не успев спросить себя «стоит ли», крутанулась на месте, и её рука ухватилась за чужую талию. Пальцы сжали мягкую ткань толстовки, чувствуя под ней тепло и напряжение чужого тела. Росс услышала задержанный вдох, — казалось любое движение могло разрушить что-то хрупкое, что возникло между ними в этот момент. Прикосновение обжигало, и Пенелопа чувствовала это всем телом — уставшее от запретов, оно требовало продолжения, кричало о желании оказаться ближе к девушке.       Надин медленно потянулась вперёд, давая Поппи время отстраниться, остановить её, сказать «нет», и склонилась к чужому уху. Она невесомо коснулась губами волос Пенелопы — мягких, пахнущих чем-то сладко-цветочным, — и на секунду замерла. Затем едва заметно вдохнула, и чужого запаха оказалось достаточно, чтобы всё её тело, скрученное в тугую пружину после долгих недель изоляции от чего-то столь желанного, вдруг расслабилось.       — Ну, а как Луна будет встречать ночь без Сириуса рядом?       Слова упали в тишину камнем — тихие, сказанные шёпотом, от которого по всему телу Пенелопы прошла пронзительная волна, и глубоко внутри всё перевернулось, замерев в ожидании. Она почувствовала, как лицо залилось румянцем, потому что мысль о том, что Надин знала, что она не просто прокрутила чужую ленту, а вгляделась, сопоставила что-то, что нашла в её социальных сетях — лишила воздуха. Надин знала. Знала про аккаунт, про ночи, которые Пенелопа проводила, уставившись в небо, не в силах заснуть. Знала про Сириус — самую яркую звезду, от которой она не могла отвести взгляда, которую называла про себя именем человека, которого никогда не должна была хотеть.       Пальцы Надин, всё ещё лежащие на талии, её запах — смесь дешёвого геля для душа и мускатных духов, тон её голоса — низкий, чуть хриплый после шёпота, правда, которую она знать не должна была, которую Поппи прятала за слоями иронии и колкостей, и то, как их тела были в жалких сантиметрах друг от друга — всё это ошарашило, заставило перестать думать, дышать, а только внимать этой близости, которая была для них такой неправильной и такой неизбежной одновременно. Но едва ли в эти несколько секунд, что они обе себе позволили, могло быть что-то более правильным и желанным.       Пенелопа неосознанно качнулась, и её тело прижалось ближе. Ей хотелось быть так близко, чтобы исчезло последнее расстояние, чтобы их дыхание смешалось, чтобы не осталось ничего, что разделяло бы их. Хотелось заполнить это расстояние тем, чем нельзя заполнять расстояние между врагами. Хотелось стереть эти недели тишины между ними, каждую бессонную ночь, когда она лежала и прокручивала в голове их разговоры, их ссоры, тот вечер в кабинете, тот взгляд, после которого ничего уже не могло быть как прежде. Надин думала абсолютно о том же.       — Поппи? Ты где? Учитель уже собирает всех у автобуса!       Голос Элизабет ворвался в тишину, разбивая вдребезги ту хрупкую реальность, которую они выстроили вокруг себя за последние несколько секунд. Он звенел, отражаясь от стен, многократно усиленный пустотой школьного коридора, и с каждой секундой становился всё ближе, возвращая девушек в мир, где между ними были определённые правила и роли. Где Пенелопа Эмерсон не могла стоять, прижавшись к Надин Росс, чувствуя, как та дышала ей в щёку, как рука всё ещё держалась за талию, где это нравилось и хотелось большего.       Поппи резко дёрнулась и инстинктивно попыталась вырваться, но Росс решительно не отпускала. Вместо этого она сделала шаг вперёд, вжимая Эмерсон в дверь, и Пенелопа почувствовала, как лопатки упираются в Надин, как между их телами больше нет воздуха, только болезненное напряжение, которое росло с каждой секундой. А потом Надин медленно, почти жестоко в своей неспешности, мазнула губами по её щеке, едва касаясь, оставляя за собой огненный след. И по телу Эмерсон прошли мурашки, от которых дыхание перехватило, а где-то в груди всё сжалось в тугой ком, который невозможно было выдохнуть.       — Пусти… — голос её прозвучал совсем не так, как она хотела. Не властно, не холодно, а почти умоляюще, с чем-то уязвимым. С желанием обратного, но неспособностью это желание принять.       Надин отошла, вскинула руки вверх — непринуждённый жест, почти насмешливый — и улыбнулась, отвернувшись, чтобы Пенелопа не увидела, как в глазах появилось что-то слишком честное. Но и Поппи не повернулась к ней. Она стояла у двери, всё ещё чувствуя на щеке след от губ Надин, всё ещё ощущая тепло чужого тела. Тяжёлое, прерывистое дыхание затмевало все мысли, которые вертелись в голове. Секунда. Ещё одна. Глубокий вдох. И Пенелопа вышла. Не оборачиваясь, не останавливаясь, чувствуя спиной взгляд Надин, который буквально прожигал насквозь. Она оставила её позади, но понимала, что ничего уже не будет как прежде. Что линию невозврата они пересекли ещё в ту ночь, а сейчас оставалось разбираться с последствиями возникших никому ненужных чувств.       Как они оказались в одном лагере этим летом — действительно загадка. Поппи подала заявление как обычно, — для неё лагерь был не отдыхом, а ещё одним способом сделать вид, что она живёт свою собственную жизнь. А Надин, какое бы расследование ни вела, понятия не имела, что Пенелопа собиралась в лагерь. Обычно Росс избегала таких мест — летних сборищ, где нужно было изображать командный дух и петь песни у костра, — потому что ей было чем заняться на каникулах и без того. Но в этом году всё сложилось иначе. Руди укатил в свой баскетбольный лагерь, Миранда уехала с мамой за границу, и даже Джимми, который всегда был рядом, и тот пропадал с друзьями в игровых клубах, возвращаясь чаще всего под вечер, как и родители. И дом, который раньше казался Надин слишком шумным, неожиданно оказался пустым и тихим. И если бы до этого такое положение вещей могло только радовать — больше свободы, времени на себя, на свои проекты, на расследования, на всё то, что она так любила, — то теперь в этой тишине мысли Надин были слишком оглушительными и лишь об одном. О Поппи. Мысли о ней заполняли собой всё пространство — не осталось места для тех дел, которые раньше составляли смысл её существования. Всё откладывалось на какое-то туманное «потом», когда она снова сможет думать о чём-то, кроме серо-голубых глаз, кроме волос, пахнущих цветами, кроме губ, которые так грубо оттягивали её собственные в момент поцелуя. Мысли о ней выматывали, но избавиться от них было так же невозможно, как заставить сердце перестать биться.       И вот она здесь… Рядом с причиной своей недееспособности. Им предстояло провести вместе две недели на природе. Четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут, и каждая из них обещала быть испытанием. В изоляции от привычного окружения, где не будет ни Руди, чтобы отвлечь, ни Миранды, чтобы выговориться, зато работая в команде с Эмерсон, с которой от каждого случайного прикосновения у Надин будет перехватывать дыхание. Она очень сомневалась, что всё это закончится хорошо. Что-то внутри неё кричало, что эти две недели либо станут началом чего-то нового, либо разрушат её окончательно. Хах.       На площадке у школы, залитой дневным солнцем, которое уже начинало припекать, обещая жаркий день, вожатые вскользь познакомились с группой детей и их родителями — мелькнули лица, прозвучали имена, и всё это слилось в общий, неразборчивый гул. Надин не сомневалась ни секунды, что главенство на себя возьмёт Поппи. Да вот только она была на удивление спокойной и сосредоточенной. В ней не было ни той показной надменности, которой она обычно опутывала себя, ни театральной усталости от окружающих, которую любила демонстрировать. Была собранность, уверенное спокойствие человека, который знает, что делать, и не нуждается в том, чтобы доказывать это окружающим. По её поведению и тому, как все слушались девушку безоговорочно, стало понятно, что она не первый раз занималась этим. Лагерь для неё был будто привычной рутиной, в которой она чувствовала себя как рыба в воде.       И Надин, машинально скрестив руки на груди, наблюдала за этой непривычной, почти шокирующей картиной. Пенелопа помогала учителю: проводила инструктаж для семей — чётко, внятно, без лишней воды, но и без той холодной отстранённости, которую Надин привыкла видеть в школе; знакомила с другими старшими в этой поездке, которые, судя по лёгким кивкам и беглым улыбкам, были знакомы с Эмерсон и относились к ней с уважением; объяснила родителям, что связаться с детьми они смогут только через лагерный телефон, а смартфоны, планшеты и любые другие гаджеты заберут на время пребывания — для того, чтобы дети наконец посмотрели друг на друга, а не в экраны. И когда дети направились к автобусу ровной шеренгой, Пенелопа начала отмечать всех по списку. Последними шли вожатые, и Поппи кивнула некоторым из них — с кем они, видимо, уже ездили вместе раньше, и можно было обменяться коротким «опять мы здесь».       Когда Надин подошла к ней последней, их глаза пересеклись. Обе на секунду замерли. Время остановилось, растянулось. Ручка, которую Пенелопа держала в руке, впервые неуверенно коснулась бумаги, оставив на ней маленькую точку, не попадая в нужную клетку списка, потому что мысли были совсем не о нём. Губы Эмерсон приоткрылись в желании что-то сказать, и Надин ощутила, как внутри неё всё перевернулось в ожидании. Взгляд Пенелопы опустился ниже, к чужим губам, к их изгибу. Воздух застрял где-то в горле. Видеть на себе блуждающий взгляд Пенелопы, который путешествовал по её лицу, задерживаясь на губах, на скулах, на шее, — было приятно.       — Девочки, вы всё? — учитель чуть повысил голос, чтобы дозваться до них из автобуса.       Поппи дёрнулась, и ручка в её пальцах скользнула, предательски вильнув в сторону, оставив на бланке некрасивый росчерк. Она замерла на секунду, глядя на эту ошибку, — внезапную потерю контроля — и подумала, что надо срочно взять себя в руки.       — Да, — спокойно ответила она. — Проходи, Росс. Не задерживай других.       — А мы с тобой последние, Пенелопа, — Надин ухмыльнулась. Взялась за руку девушки, уверенно направила её к строчке со своей фамилией, поставив аккуратную галочку, исправляющую ту некрасивую чёрточку. — Готово, — сказала Надин, отступая на шаг, — пойдём.       Поправив лямку своего портфеля, журналистка наклонилась и схватила сумку Поппи, что стояла рядом с девушкой, не спрашивая разрешения, после чего спокойно зашла в автобус. Эмерсон сжала руку, ногти впились в нежную кожу ладони, оставляя на ней маленькие полумесяцы, и эта боль помогла ей не улыбнуться. Росс, эта вечная заноза, которую она должна была ненавидеть, только что сделала что-то такое простое, такое… заботливое, что у Пенелопы затрепетало сердце. Выдохнув, она направилась следом.       Оставшиеся места для них были в самом конце автобуса — два кресла, которые стояли рядом, разделённые узким подлокотником, что только создавал иллюзию дистанции. Пять часов. Вместе. Бок о бок. Поппи остановилась в конце рядов, прищуриваясь на загадочно спокойную и даже немного счастливую Надин. Счастливую? С каких это пор Росс была счастлива в её присутствии?       — У тебя заторможенность, Росс? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал с привычной колкостью. — Чего ты опять встала?       — Ты ранишь в самое сердце, Пенелопа, — Надин театрально прижала руку к области груди, где под рёбрами билось сердце, и замотала головой. А потом, резко сменив тон, спросила: — Тебя не укачивает? Возле окна сядешь?       Поппи моргнула раз-другой, перевела взгляд с лица Надин на сиденья. Она серьёзно подумала о таком? Девушка не нашлась, что ответить. В голове не было ни одной колкости или язвительной фразы. Поэтому она просто молча прошла и села, уставившись в окно. Надин закинула сумки под сиденья и уселась рядом так близко, что их бёдра почти касались, разделённые только этим дурацким, никому не нужным подлокотником, который хотелось отломать и выбросить. О чём заговорить, они не знали. Да и любой диалог, как и всегда, в любой их предыдущей встрече, выльется в череду жёстких уколов, не имеющих ничего общего с реальностью, за которыми можно сделать вид, что между ними нет ничего, кроме взаимной неприязни и желания задеть побольнее. Потому что говорить правду — было страшно. И поэтому Росс предпочла взяться за свой плеер, чтобы отгородиться от мира тонким музыкальным вакуумом.       — Поппи.       — М-м? — Надин перестала разматывать наушники. Повернулась к девушке.       — Не Пенелопа, — поправила она.       Называть эту девушку так — как Надин прокручивала в голове тысячу раз, шептала по ночам, звуча навязчивой мелодией, — было чем-то слишком интимным и личным для их «отношений».       — Мы с тобой разве так близки? — Надин ухмыльнулась. — К тому же… мне нравится, как звучит твоё полное имя.       — Ты—       Эмерсон повернулась к ней, готовая в очередной раз обрушить на эту нахалку весь свой запас колкостей, чтобы доказать, что между ними нет никакой близости, не было и не будет, чтобы… но она осеклась, потому что Надин, непринуждённо подперев подбородок рукой, сидела и улыбалась ей.       Улыбалась.       Не ухмылялась привычной, язвительной ухмылкой, которая всегда означала, что сейчас последует очередной спор. Это была её тёплая настоящая улыбка, которую Пенелопа видела краем глаза, когда Надин общалась с Руди, с Мирандой, с Элис, но никогда — с ней. И это выглядело так… инородно в их отношениях, привыкших к тому, что каждый разговор — это дуэль, где кто-то обязательно должен проиграть. Поппи не могла отвести глаз — смотрела на эту улыбку, на эти губы, изогнутые в мягкой, почти нежной линии, на эти глаза, в которых вместо привычного вызова горело тепло, от чего внутри всё переворачивалось и таяло. Чужая солнечная улыбка обезоруживала, заставляла забыть все заранее заготовленные фразы, все острые слова, которые вертелись на языке мгновение назад. И грубить совершенно не хотелось. Не хотелось ставить на место, ссориться, доказывать своё превосходство, отталкивать. Нет, хотелось притянуть. Хотелось сократить расстояние, почувствовать это солнце на своих губах.       Снова… как бы Пенелопа ни старалась, эти чувства только росли. Пустили корни, проросли сквозь все запреты, сквозь ту стену, которую она выстроила вокруг себя за долгие годы тренировок и самоконтроля. С каждым днём ей хотелось видеть Надин рядом дольше, слушать её голос больше. Касаться её желая не повредить, а сохранить, как драгоценный камень. Улыбка, которую до этого видели только Руди и Миранда, наконец-то была обращена к Пенелопе.       — Я? Что-о? — протянула Надин, в её голосе слышалась лёгкая насмешка, но взгляд оставался нежным.       — Как же ты бесишь.       Она заставила себя отвернуться и снова уставилась в окно: на бегущие мимо деревья, на облака, на мимо проезжающие машины, на что угодно, только бы не видеть эту улыбку, потому что она разрушала все стены, возведённые Пенелопой за годы. А Надин не собиралась делать и этого.       И когда на втором часу поездки — после того, как за окном сменились десятки километров дороги, а Надин сменила третий альбом в плеере, — голова Эмерсон непроизвольно склонилась к плечу Росс, забывшись в глубоком сне, Надин, кажется, поняла, что быть подушкой для Королевы — не так уж и плохо.