Храбрости не хватает, Эмерсон?

      «Зона молчания» — термин, который заинтересовал Надин на уроке физики. «Область пространства, в пределах которой отсутствует приём сигналов передатчиков коротких волн или эти сигналы оказываются значительно слабее по сравнению с сигналами, принимаемыми ближе и дальше этой области», — повторил монотонный голос их физика в голове. Это определение выглядело как ключ к чему-то, что она никак не могла понять последние дни. И чем дольше Надин думала об этом, тем отчётливее понимала, что у этой обычной формулы есть второе, куда более личное значение. Её уравнение выглядело так: область — Сентфор, этот маленький, душный городок, где все знают всех и никуда не деться от чужих взглядов; Надин — сигнал, слабый, но отчаянно пытающийся пробиться сквозь помехи; а Пенелопа — передатчик, который может либо транслировать ответ, либо молчать. И обычно, как следовало из школьной теории, проблема оказывалась в сигнале — в том, что он слабый, искажённый или неправильный. Что это он должен меняться, подстраиваться, усиливаться, чтобы его наконец услышали. Но в этом случае проблема оказалась в передатчике — Пенелопа молчала. И от этого молчания внутри разрасталась такая огромная и глубокая пустота, что Надин не знала, чем её заполнить.       Она ничего не могла поделать, кроме как ждать, хотя внутри всё кипело, требовало действий и ответов. Мысли метались в голове из стороны в сторону, как загнанные звери в тесной клетке. И Росс, как это обычно бывало, когда слова в голове начинали тесниться и требовать выхода, села писать огромный пост для своего блога — слишком длинный, и слишком умный, после которого подписчики отвечали ей «как точно ты описываешь мои чувства». Но когда пальцы замерли над клавишами, готовые выдать очередной шедевр исповедальной прозы, в голове стало — не пусто, нет, пустоту она могла бы заполнить чем-то другим, — но всё не то. Все фразы, выражения, предложения из этих дурацких слов, которые всегда слушались её так беспрекословно и рождали нужные смыслы, — всё было не тем, что чувствовала Надин. Слишком громко, слишком тихо, слишком пафосно, слишком плоско — ни одно слово не попадало в цель. Внутри неё пульсировало, горело, требовало выхода, но не могло облечься в форму, потому что у этого чувства не было названия или аналога в словарях.       — Ха-а, — девушка протяжно выдохнула и уставилась в белый потолок, на котором играли тени от уличных фонарей. Эта ситуация напомнила ей о том, что слова — это всего лишь слова, и иногда их не хватало даже тем, кто умел с ними обращаться.       На потолке, как на старом, потрёпанном экране, Надин явственно, до мельчайших деталей, видела лицо Пенелопы: покрасневшее, возбуждённое, но напуганное, с этими серо-голубыми глазами, в которых плескалось нечто, чему она до сих пор не могла найти названия. Пальцы скользнули по руке, огладили костяшки, по которым Пенелопа проводила своими аккуратными ноготками, оставляя за собой огненный след после того баскетбольного матча. Воспоминания потекли дальше: спортзал, духота, запах пота и резины, и Пенелопа, нависающая над ней; тесная каморка радиорубки, полумрак, запах муската и пыли, и волосы Пенелопы, скользнувшие по ключицам, как змеи, которые обвивают свою жертву. Губы, коснувшиеся щеки, потом челюсти. Горячее, прерывистое дыхание, которое хотелось ухватить. Ладонь Надин непроизвольно скользнула под резинку пижамных штанов, дотронулась до пропитанной влагой ткани, и сама мысль о том, что она делала это, билась где-то в затылке горячей, постыдной волной.       Голос Пенелопы отозвался эхом в голове — её тембр, интонации, от которых внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий ком. «Мне интересно, представляешь ли ты меня на полу под собой», «нахожу… что тебе это нравится», — как будто она знала и командовала этим парадом бессознательных желаний в голове Надин. Её руки фантомно проходились по телу Росс, оставляя за собой след из мурашек. Щека всё ещё ужасающе приятно горела от той пощёчины. Внизу живота глухо требовало. Свободная рука скользнула выше, сжала собственную шею, чувствуя, как под пальцами пульсировала кровь и напрягались мышцы. И в этот момент пальцы нашли напряжённый шарик, который ждал прикосновения, жаждал этого каждым нервным окончанием. С губ сорвался стон — почти беззвучный, больше похожий на выдох. И звук этот был ничем иным, как признанием… А в голове не было ни стыда, ни страха, ни вопросов. Только заглушающее всё остальное желание, которое не укладывалось ни в какие лично выстроенные рамки. Надин закрыла глаза, позволяя этому желанию течь сквозь неё, и думала только о том, что когда она вновь увидит Пенелопу, то уже не сможет притворяться и делать вид, что между ними ничего нет. Потому что это «ничего» пульсировало внутри и отрицать это было уже невозможно.       За окном наконец светило ослепительное летнее солнце, которое разгоняло остатки туч и заливало комнату тёплым, золотистым светом. Ярко-зелёная трава на газоне перед домом манила её потрогать, пробежаться по ней босиком, и напоминала о том, что впереди целое лето, полное возможностей и обещаний. Но настроение Росс было на дне. С того вечера прошла неделя — семь дней, сто шестьдесят восемь часов, больше десяти тысяч минут, которые Надин считала с отчаянной покорностью судьбе. Они с Пенелопой больше не виделись. Школа закончилась вместе с последним звонком, злополучной вечеринкой и прощанием до августа. Остались только клубы, которые ещё какое-то время собирались для совместных занятий, репетиций, планов на следующий год, но и они постепенно расходились на каникулы, оставляя школу пустой и тихой. В следующий раз они встретятся через… два месяца? Чуть больше? А может всё вернётся на круги своя, если Пенелопа решит, что это лето — идеальная возможность, чтобы забыть о том, что случилось и больше никогда не вспоминать? Эта мысль была такой острой, что каждый раз, когда она всплывала в голове, Надин приходилось зажмуриваться и считать до десяти.       Воспоминания были полны последней встречей — каждым её звуком, ощущением, которое отпечаталось где-то под кожей и не исчезало, несмотря на все попытки забыть. Её губы — мягкие, горячие, требовательные. Её глаза — серо-голубые, напуганные. Её дыхание — сбитое, прерывистое, но до сих пор ощутимое на собственных губах. Кожа всё ещё ощущала её прикосновения — там, где пальцы Пенелопы неосознанно сжали её талию, там, где зарылись в волосы и натянули их. И каждый вечер, когда Надин ложилась в постель и закрывала глаза, эти прикосновения возвращались. Требовали продолжения, которого не было и не могло быть. Стоит ли говорить, что Надин «разгружала» себя после того вечера довольно часто за эту неделю? Потому что внутри неё всё металось, и если слова не работали, то оставался только этот способ снять напряжение, в попытках выкинуть из головы навязчивые, запретные образы. Она никогда особо не понимала прикола мастурбации — пробовала пару раз, из любопытства, и скорее научного, — но не чувствовала ничего особенного, ничего такого, ради чего стоило бы повторять. Даже писала статью для школьной газеты с умными словами, научными вставками, цитатами от психологов, которыми убеждала читателей, что это естественная реакция на «гормональный бум» в период полового созревания, способ снятия физического напряжения, не более того, ничего постыдного или необычного. Вот только это было впервые, когда Надин действительно нуждалась в этом — не из скуки или любопытства, а потому что тело умоляло о разрядке. И это помогало на время: отпускало ситуацию, разжимало тиски, пока на следующий день всё не начиналось заново.       Было даже немного неловко — не от самого действия, нет, в конце концов, она не ханжа, чтобы стыдиться естественных потребностей, — а от того, что думать в процессе о Поппи стало чем-то само собой разумеющимся. Каждый раз, когда Надин закрывала глаза и позволяла своим рукам делать то, что они делали, перед её внутренним взором возникало лицо Пенелопы — покрасневшее, возбуждённое, с прикушенной губой и расширенными зрачками. И это было так неожиданно, так смущающе, но так правильно, что Надин переставала задавать вопросы и просто позволяла себе чувствовать. Она вздохнула, перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и зажмурилась. Она чувствовала сводящий с ума запах Пенелопы, который, казалось, въелся в её память, и не собирался исчезать.       Лето только начиналось, а Надин уже хотела, чтобы оно закончилось. Потому что ждать два месяца казалось сущей пыткой…       — Эй, мелкая, о чём ты так задумалась?       Голос тёти Сары прозвучал из-за спины мягко и чуть насмешливо. Невысокая, но стройная женщина, с короткой стрижкой и вечно лёгкой улыбкой, подошла со спины, бесшумно ступая по деревянным доскам мостика, и села рядом с Надин, свесив ноги к воде. Вокруг загородного участка, который семьи снимали на лето уже третий год подряд, простирался обширный, густой лес. Домики стояли в нескольких километрах друг от друга, скрытые за высокими деревьями подальше от цивилизации, вечного шума, людей, и всего, что напоминало о реальности, от которой хотелось иногда сбежать что взрослым, что детям. Интернет здесь ловил плохо — иногда, если поднять телефон повыше и встать в определённом месте у крыльца, можно было поймать одну-две полоски сигнала. И Надин, как ни странно, наслаждалась этим детоксом от социальных сетей насколько это было возможно — не видеть лица Пенелопы на экране, не обновлять ленту в надежде на новый пост — это помогало. Не настолько, чтобы перестать думать о ней, но хотя бы не сходить с ума от каждого уведомления.       — Да ни о чём, — Надин вяло улыбнулась, бросив короткий взгляд на тётю, и тут же отвернулась, снова скользнув взглядом по спокойной водной глади озера, в которой отражались облака, деревья и её собственное потерянное, уставшее лицо.       — Да ладно? — Сара прищурилась, скептически изогнув бровь. — Для подростка, у которого только что начались каникулы, ты выглядишь слишком унылой.       — Хах, — усмехнулась Надин без всякого веселья.       Она глянула за спину, посмотрела на семью и близких друзей, которые собрались на заднем дворе: кто-то накрывал на стол, кто-то разжигал мангал, кто-то просто сидел в тени и болтал, наслаждаясь тёплым вечером, — и почувствовала, как внутри защемило от этой обычной, но такой тёплой картинки счастья.       — Можно спросить? — начала она осторожно, не глядя на тётю. — Только… не говори, пожалуйста, родителям.       — О-оу? — Сара подняла брови, и в её глазах мелькнула искра тревоги, смешанной с любопытством. — Если это наркотики, то я вынуждена буду сообщить, даже если очень захочу промолчать. Потому что это серьёзно, Надин, и —       — Нет! — Надин мягко стукнула тётю по плечу и рассмеялась. — Не наркотики, нет. Всё гораздо скучнее и банальнее.       — Хм-м, — Сара улыбнулась. — Если банальное, то любовь, — не вопрос. Утверждение.       Надин замерла. Улыбка, которая только что согревала её лицо, сползла. Все чувства, которые она так старательно прятала, с которыми боролась и не давала выхода, — рухнули куда-то в бездну разочарования и безысходности, оставив после себя только пустоту.       — Это так очевидно? — спросила девушка тихо. Обхватила руками колени и положила на них подбородок, как будто желая спрятаться от этого разговора.       — Я, знаешь ли, тоже когда-то была подростком. И тема отношений далась мне с моей мамой тоже… сложно. Тем более, когда в этих отношениях — две девушки.       Надин сжала пальцы, впиваясь в кожу.       — Но, если бы твои родители… неприятно к этому относились, — продолжила О’Нил, — я бы не была твоей тётей, Надин. Поверь, я их знаю дольше, чем ты живёшь на свете. Им важно, чтобы ты была счастлива. А с кем — это уже второстепенный вопрос.       — Как ты догадалась, что это девушка? — Надин наконец подняла голову и посмотрела на тётю прямо. — «Гей-радар» реально существует?       — Ха-ха, — рассмеялась Сара, запрокинув голову, и в этом звуке было столько тепла, что Надин невольно улыбнулась в ответ. — Нет-нет, радар — это миф. Хотя Стеф попадала в ста случаях из ста, что заставляет задуматься о его существовании… Просто если бы это был парень — ты бы говорила охотнее, и тем более не переживала из-за родителей. Это было бы обычным делом. А когда ты скрываешь, сомневаешься или боишься — это почти всегда означает, что твой выбор не вписывается в рамки «нормы», которые нам нарисовало общество. Поверь, я через это проходила.       — Тебе всегда нравились девушки? — Надин чуть повернула голову, чтобы лучше видеть лицо Сары, как будто пыталась сканировать каждую эмоцию на нём на возможную ложь.       — О, нет. Стеф — первая девушка, которая мне понравилась. До неё были парни. А потом появилась она — с этим наглым взглядом, от которого у меня подкашивались колени. И весь мой мир перевернулся с ног на голову.       — И сколько времени вы вместе?       — Тридцать лет, — уверенно ответила О’Нил.       Надин вскинула голову, округлила глаза, и даже открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то, потому что тридцать лет — это в два раза больше, чем она прожила на свете.       — Поверь, — усмехнулась Сара, качая головой, — я сама в шоке, сколько времени уже прошло. Кажется, ещё вчера мы бегали по лесу Сентфора и страдали ерундой в хижине рыбака, потому что больше негде было спрятаться от родителей. Ещё вчера я боялась взять её за руку на людях, а сегодня мы уже тридцать лет вместе и воспитываем двух детей. До сих пор не могу поверить, что мне так повезло.       Сара коснулась ногами водной глади и посмотрела на небо, которое медленно окрашивалось в розово-фиолетовые тона. В её глазах стояли картины из прошлого — намного больше, чем она могла бы позволить себе рассказать Надин. Но храбрость, которая нужна, чтобы признаться себе в том, кого ты любишь, несмотря на страх и сомнения, несмотря на весь мир, который говорит тебе, что это неправильно, — это было то, чем она хотела бы поделиться с родным человеком.       — В чём же проблема? — спросила Сара, возвращая внимание на девушку. Та смотрела на воду так, будто искала там ответы, которых не могла найти в себе. — Она гетеро? Не обращает на тебя внимания? Или, может, у неё уже есть кто-то?       — Хо-о, — Надин ухмыльнулась. — Со вниманием проблем нет, это точно. А с ориентацией… не похоже, чтобы её вообще интересовали отношения. Она просто… — девушка замолчала, подбирая слова, которые не звучали бы слишком жестоко или слишком мягко, — не очень приятный человек. Токсичный. Она буллит мою лучшую подругу, смеётся над моим лучшим другом, постоянно меня достаёт, провоцирует, цепляется. И после каждого нашего разговора мне хочется то ли убить её, то ли… — она не договорила. Махнула рукой, раздражённо фыркнув. — В общем, она не тот человек, с которым хочется строить отношения.       — Хм-м. Значит, не можешь понять, почему она тебе нравится, несмотря на всё это?       — Я понимаю, почему она мне… — начала Надин и запнулась. В горле встал ком. Она ещё ни разу не говорила этого вслух. Да даже про себя боялась произнести. Признать это — значило сдаться. А сдаваться Росс не умела. Девушка отвернулась, вновь уставилась на воду, которая уже почти слилась с темнеющим небом. — Она просто… сложная. Но в ней есть стержень, и он-то мне нравится.       — А нравится он тебе, Надин, потому что ты сама — стойкая девушка. Ты не сможешь быть с тем, кто слабее — задавишь его, сама того не желая. С тем, кто сильнее — будешь бороться, искать способ подмять под себя. Поэтому кто-то равный привлекает тебя. Кто-то, кто не сдаётся, не прогибается, не смотрит на тебя щенячьими глазами. Наверняка, она ещё и красивая? — Сара приподняла бровь.       — Да… — вырвалось у Надин раньше, чем она успела подумать. Осеклась, покраснела, замотала головой: — В смысле нет! То есть… ты специально?       — Прости! — О’Нил вскинула руки в притворной капитуляции и так звонко рассмеялась, что Надин невольно улыбнулась в ответ. — Просто смешно наблюдать за этим юношеским максимализмом. Только «да», только «нет», чёрное-белое, всё или ничего, — она жестикулировала руками, показывая, как мечутся из стороны в сторону подростковые мысли, не знающие компромиссов. — Всё куда проще, Надин.       — Неужели? — спросила девушка скептически.       — Никогда не ври себе, — Сара произнесла это без улыбки, глядя младшей прямо в глаза. — Это самое главное, чему я научилась за эти тридцать лет. Не убеждай себя в том, что ты чувствуешь что-то другое только потому, что боишься правды. Если тебе нравится эта девушка — признай это. Хотя бы перед собой. А дальше — кто знает. Может, она окажется не такой уж и сложной. Может, вы обе просто боитесь сделать первый шаг. Может, ваша проблема — это всего лишь гордость. Но пока вы обе будете делать вид, что ничего не происходит, ничего и не произойдёт.       Росс вернула взгляд на тётю. Серьёзное лицо той лишь подтверждало слова, которые были сказаны без доли фальши или смеха. И Надин вдруг почувствовала странное, почти забытое чувство облегчения. Как будто кто-то снял с её плеч тяжёлый груз, который она тащила одна, не зная, как можно попросить о помощи. Надин неопределённо кивнула. Она, кажется, услышала всё, что ей было нужно, но отпустить эту последнюю, хрупкую стену, за которой прятался её страх, пока была не готова. Ей казалось, что если она будет абсолютно честна в вопросе с Эмерсон, если признается самой себе, что Пенелопа ей нравится, то предаст себя. Предаст ту Надин, которая годами строила себя как личность — независимую, сильную, которая смеялась над школьной иерархией и не обращала внимания на чужие мнения. Ведь как это так — ей понравилась эта абсолютно пустая и циничная королева школы, в которой нет ни одной глубокой мысли или хорошего качества, за которой стоит только статус, деньги и идеально выверенная маска презрения ко всему миру? Как можно было уронить себя так низко, чтобы симпатизировать той, кого презирала больше всех? Но всё было наоборот. Потому что Пенелопа оказалась не пустой — она оказалась полной до краёв. Просто эти края были запечатаны так тщательно, что никто, кроме Надин, не удосужился заглянуть внутрь. Пенелопа оказалась не циничной — то было её единственным способом выжить в мире, где от неё требовали быть идеальной. Пенелопа оказалась сложной, глубокой, противоречивой, такой же потерянной, как и сама Надин, — просто никто не хотел этого замечать, потому что проще было ненавидеть королеву, чем попытаться её понять. Признаться, что ей нравилась Пенелопа, — это не предать себя. Это открыться, наконец-то разбить все эти слои отрицания, которыми она себя опутала, и перестать бояться обжечься. Это та самая стойкость, которую в ней видела Сара, которую она воспитывала в себе сама всю жизнь — с детских обид, с подростковых ссор, с вечных попыток доказать, что она чего-то стоит. Что же случилось, раз она отказалась от этого? В какой момент она решила, что лучше врать себе, чем посмотреть правде в глаза?       Случилась Пенелопа. Пенелопа, которая продавила её первой. Пенелопа, которая побеждала в их негласной гонке. Пенелопа, которая наступала агрессивнее. Пенелопа, которая, несмотря на всё это, всё равно оставалась выше и недоступнее. И Надин злилась на неё за это. И восхищалась.       — Но почему именно она? Есть… Руди. Он хороший, сильный. Ничем не хуже. Он любит меня, заботится, всегда рядом, готов выслушать, поддержать, когда мне плохо. Почему я не могу просто… выбрать его? Почему сердце тянется туда, где нет никаких гарантий?       — Ох, милая, — Сара подвинулась поближе, чтобы их плечи коснулись, и Надин почувствовала исходящее от тёти тепло и понимание. — Он может быть хоть в сто раз лучше, хоть в тысячу. Хоть быть самым идеальным парнем на свете. Но если твоё сердце тянется к другому, если оно выбрало не его, то ты ничего с этим не поделаешь. Не пытайся игнорировать это чувство. Не пытайся вырвать его с корнем, потому что оно — часть тебя. Первая любовь очень ранима, Надин. И если ты будешь к ней слишком жестока, она может умереть, но вместе с ней умрёт и что-то в тебе. Береги её. Не оставляй после неё пепел. Шрам от такого не затянется просто так. Он будет болеть годами, даже когда ты перестанешь помнить, как выглядело лицо того, из-за кого он остался.       Сердце Надин дрогнуло, отозвалось на такие простые, но точные слова, которые не были вычитаны в интернете, а рождались из собственного опыта и собственной боли. И Надин поняла, что любовь всегда означала риск. Вопрос был лишь в том, готова ли была Росс к боли и разбитому сердцу.       — Не сиди тут долго, — Сара мягко сжала её плечо, поднялась, отряхнула джинсы. — Подходи к нам, ладно?       — Хорошо, — Надин рассеяно кивнула. — Тётя Сара… спасибо.       О’Нил тепло улыбнулась, обняла девушку, а затем развернулась и пошла обратно к остальным. Надин осталась одна. Она достала телефон, навела камеру на озеро — на эту спокойную, почти чёрную воду, в которой отражались первые звёзды, и нажала на кнопку. В углу снимка почти незаметно, виднелись белые нежные лотосы. И Надин начала писать.       Пост вышел намного короче и сумбурнее, чем все до этого, — ни тебе красивых метафор, ни тщательно выверенных фраз, ни философских отступлений. Но он был настолько честным, насколько это вообще было возможно — мысли, которые текли прямо из головы, не задерживаясь в фильтрах. Надин не знала точно, но была уверена в одном: каким-то неизвестным науке способом, Пенелопа всё равно сможет найти способ посмотреть этот пост — хоть через фейковый аккаунт, хоть через чужой телефон. Росс даже не сомневалась в ней. В последний раз просмотрев текст, поправив пару запятых и удалив одну особенно пафосную фразу, она нажала кнопку «опубликовать» и выключила телефон. Пора было возвращаться к родным.       За столом было столько еды, что хватило бы на небольшую армию — мясо, овощи, соленья, свежая зелень, лепёшки, несколько видов соусов, и всё это пахло так вкусно, что у Надин заурчало в животе, хотя аппетита до этого не было. Барбекю готовил отец — стоял у мангала, ловко переворачивая куски мяса длинными щипцами, и то и дело поглядывал на жену, которая сидела в тени старого дуба с бокалом вина и наблюдала за ним с особенной нежностью, что не исчезала даже спустя столько лет брака. Джимми играл с Коннором — младшим сыном Сары и Стефани, кучерявым мальчишкой лет тринадцати, который носился по двору с водяным пистолетом и хохотал так звонко, что заражал своим весельем всех вокруг. А его мамы танцевали под плавную, негромкую музыку, чуть отойдя от обеденной зоны, где никто не мешал им быть собой. Стефани возвышалась над женой почти на голову, мягко держала Сару за талию, словно та была самым драгоценным камнем на свете, и вела её в медленном, ленивом танце. Сара что-то сказала, рассмеялась и сцепила руки в замок за шеей жены, прижимаясь ближе. Стефани широко улыбнулась, отвечая, и спрятала лицо в чужой шее.       Они были счастливы. Они каждый день выбирали друг друга, и этот выбор не трещал по швам. Надин смотрела, как свободно они двигались — без стеснения или оглядки на чужие взгляды, без этой изматывающей необходимости прятать свои чувства за маской безразличия, — и чувствовала, как внутри неё что-то сжималось от тоски по такой же свободе. Даже когда они просто стояли, даже когда Стефани поправляла выбившуюся прядь Сары, или просто смотрели друг на друга — в этих взглядах было столько тепла и любви, что у Надин перехватывало дыхание. Она не могла оторвать взгляда от этой пары. И не могла даже на миг, даже в самом смелом воображении, представить, чтобы на их месте стояли она сама и Пенелопа. Слишком одинаковые в гордости, чтобы быть порознь, но слишком разные в честности, чтобы быть вместе.       — Ты пялишься, — почти шёпотом протянула мама, садясь рядом.       — Ч-что? — Надин дёрнулась, как будто её застали за чем-то постыдным. — Не пялюсь. Просто смотрю.       — Ну да, — мама понимающе улыбнулась. — Просто смотришь уже десять минут, не моргая.       Надин не нашлась, что ответить. Просто сжала губы и уставилась в тарелку, где остывал кусок мяса, к которому она так и не притронулась.       — Милая, — мама помолчала немного, а потом продолжила, и голос её стал серьёзнее, но не потерял мягкости. — Ты можешь поговорить со мной о чём угодно. Даже о том, что кажется страшным или стыдным. Я не буду осуждать, не буду кричать. Я просто послушаю. И, может быть, смогу помочь.       — Пф-ф… — Надин вздохнула, покрутила вилку в пальцах. — Тётя Сара рассказала что-то?       — Я спросила, о чём вы так долго говорили, — мама пожала плечами. — Она ответила, что это под грифом секретно. Особенно от родителей. Но добавила, что это не наркотики.       — Да что ж такое! — Надин вскинула руки, и в её голосе проскользнуло что-то среднее между смехом и отчаянием. — Что вы все прицепились с этими наркотиками? У нас в семье что, были случаи, о которых я не знаю?       — Нет, — мама улыбнулась. — Но это пока самое ужасное, что я могу придумать, когда ребёнок боится говорить с родителями. Всё остальное так или иначе решаемо.       — Ясно…       — Эй, — она осторожно коснулась её плеча. — Надин, мы любим тебя. Что бы ни случилось, что бы ты ни решила, кого бы ни полюбила — это не изменит нашего отношения к тебе. Если тебе нравятся девушки — это не проблема. Это просто часть тебя. Такая же, как твоё упрямство или чувство справедливости.       — Я… — Надин опустила голову, сжала пальцы, и услышала, как голос дрожал в первый раз за этот день. — Я пока не могу говорить об этом. Не сегодня. Но спасибо. За то, что спросила. И что не давишь.       — Хорошо, — мама кивнула. И в этом жесте было только принятие, терпение и любовь.       Женщина подсела ближе, обняла дочку за плечи. Надин почувствовала родной запах её ванильных духов, знакомых ещё с детства. Глаза вновь вернулись к танцующим женщинам и к этой любви, которая прожила тридцать лет и не думала заканчиваться. Они казались такими счастливыми.       А что если… что, если Пенелопа — та самая, с кем она могла бы танцевать свой бесконечно медленный танец?       Что, если…

***

      Душ должен был смыть абсолютно всё: усталость этих бесконечных дней, мысли, которые лезли в голову в самые неподходящие моменты, воспоминания, от которых невозможно было спрятаться даже во сне. Таков был план. Поппи и не думала, что он может провалиться, игнорируя абсолютно все знаки. И стоя под горячими каплями, девушка поняла: шум воды правда заглушал всё, кроме одного — самого опасного. Воспоминаний, которые въелись под кожу и не вымывались.       Её глубокие тёмные глаза, в которых тонешь, даже если пытаешься сопротивляться. И желание в них — не притворное, а настоящее. Её томный голос — чуть хрипловатый от возбуждения, с особенной интонацией, которая превращала обычные слова в нечто большее, от чего у Поппи подкашивались колени. Её неожиданно стальная хватка — на запястье, бедре, шее, — и ощущение, что ты в ловушке, из которой не хотелось выбираться. Ужасно неловкий, сбивчивый, почти агрессивный первый поцелуй — с укусами, с оттягиванием волос, с этой привычной борьбой, в которой никто не хотел уступать. Но такой желанный и такой правильный в своей неправильности.       Рука Пенелопы скользнула по животу без разрешения. Тело требовало того, чего не могло дать ничто другое. Она прислонилась спиной к прохладной кафельной стене, закрыла глаза, и перед её внутренним взором снова возникло лицо Надин — приоткрытые губы, расширенные зрачки, тяжёлый взгляд за секунду до поцелуя, когда они уже не могли остановить себя. Пальцы нашли то самое напряжённое место, требующее внимания, и Пенелопа выдохнула, пытаясь не издать ни звука, хотя внутри всё рвалось наружу. Вода стекала по её телу, нагревая кожу ещё сильнее, а в голове не было ничего, кроме Надин, — её рук на шее, её губ на своих губах, её хватки на бедре, от которой всё сжималось до сих пор.       Она представляла, как Надин, не спрашивая разрешения, не сомневаясь в своих действиях и их общих желаниях, прижимает её к стене, вжимается бёдрами, запускает пальцы в её мокрые волосы и целует так же жадно, как тогда, в пустом классе. Представляла, как её руки скользят по мокрой коже, как ногти оставляют новые отметины, как голос шепчет её имя так, что у Пенелопы внутри всё замирает. Тело содрогалось от каждого образа и прикосновения, которое существовало только в её голове. Послышался приглушённый шумом воды стон — она кончила с именем Надин на губах. И ещё несколько секунд стояла, прислонившись к стене, тяжело дыша и чувствуя, как вода смывала с её пальцев липкие следы того, что она себе позволила. Позволила себе думать о Надин. Позволила себе хотеть Надин. Позволила себе представлять то, чего никогда не случится — и от этого становилось одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что тело наконец отпустило напряжение, которое копилось всю неделю. Тяжелее — потому что теперь она точно знала: это не просто влечение.       Пенелопа посмотрела на свои пальцы и скривилась. От отвращения, от стыда, от того, что тело отзывалось на эти воспоминания быстрее, чем разум успевал выставить защиту. Дело было даже не в самом процессе, не в результате, не в том, что она позволила себе то, чего не должна была. Дело было в лице Надин перед глазами. В её напоре, когда она прижала её к парте. В том поцелуе, который до сих пор горел на губах. В яркости этих воспоминаний, что тело содрогалось от каждого из них, даже спустя неделю.       — Какой же бред… — сдавленно прошептала Поппи.       Она тяжело выдохнула, наблюдая, как остатки смазки смывались с пальцев и утекали в сливное отверстие вместе с водой. Прислонилась головой к кафельной стене — прохлада освежала, но не помогала с тем жаром, который разливался где-то внизу живота. Душ, наоборот, разгонял фантазии дальше, подкидывал новые образы, новые способы, которыми всё могло пойти не так. Или могло пойти идеально… С того поцелуя прошла целая неделя. Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, больше десяти тысяч минут, и в каждую из этих минут Пенелопа хотя бы раз, но возвращалась мыслями к тому вечеру.       Всё это время Поппи… настойчиво проверяла посты Надин в её блоге. Открывала страницу утром, днём, перед сном. Она даже не знала, что ожидала там увидеть. Какое-то признание? Отмазку, которая всё объяснила бы и позволила забыть? Привычное им обеим отрицание, которое вернуло бы всё на круги своя, в безопасную зону притворства? Да, чёрт возьми, что угодно, даже не имеющее никакого отношения к ним! Но страничка Надин молчала. И Эмерсон с каждым днём напрягалась всё больше. Она не хотела усложнять это. Росс должна была стать весёлой игрушкой. Просто одноклассницей с некоторыми… привилегиями. Той, кто бросит вызов, с кем можно побороться, кого можно подмять под себя и забыть. Но всё вышло из-под контроля. Надин стала чем-то большим, из-за чего маска Эмерсон давала трещины. И это пугало до дрожи человека, который привык держать всё в своих руках.       — Пенелопа? — голос матери проник сквозь шум воды.       Девушку передёрнуло от звучания собственного имени этим тоном. Совершенно не похожим на тот, который использовала Надин.       — Выхожу! — крикнула она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Отец будет через двадцать минут.       Поппи глубоко вдохнула, чтобы лёгкие наполнились до предела, а затем медленно выдохнула, чтобы вместе с воздухом вышли страх и сомнения. Покинув душевую кабину, накинула халат, подошла к раковине, и всмотрелась в зеркало с тёплой, чуть приглушённой подсветкой. В нём отражалась она — Пенелопа Эмерсон. Королева школы, что никогда не ошибалась, не сомневалась и не проигрывала. Но сегодня холодные глаза казались уставшими, плечи — напряжёнными. Даже её собственные чувства устроили бунт, отказавшись верить внутреннему фальшивому ориентиру, который шептал: «Надин — это остановка, а не пункт назначения». Но маска была надета, как того требовал этот мир, в котором не было места слабости.       Ужин с родителями всегда проходил по субботам. Всегда в строгом наряде, который мать выбирала сама, не спрашивая мнения дочери. Всегда с семьёй Боуи — их соседями по статусу, партнёрами по бизнесу и, как надеялся отец, будущими родственниками. Ни Поппи, ни Даррен не были рады этим идиотским вечерам, где каждый произносил заранее отрепетированные фразы, улыбался на нужных моментах, молчал, если его не спрашивали. Их, конечно, не заставляли общаться и уж тем более не подписывали брачный договор за спинами, но отцы семейств смотрели на них с таким откровенным намёком, что любые иллюзии на этот счет рассыпались в прах. Даррен относился к Поппи с уважительной дистанцией, и Эмерсон, что было для неё несвойственно, решила отплатить тем же. Она не трогала Боуи-младшего своими выпадами, не провоцировала, не втягивала в свои игры. Какая-то странная солидарность между двумя подростками, которых пытались свести вопреки их желанию.       Телефон в спрятанном кармане платья завибрировал и Поппи вздрогнула. В голове была лишь одна мысль: «блог Надин». Семь дней выматывающего ожидания, когда каждое утро начиналось с проверки телефона, а каждый вечер заканчивался разочарованием. Каждая вибрация давала надежду, а каждая надежда оседала внутри необъяснимым теплом, которое согревало, но одновременно обжигало, потому что было рискованным и неправильным. Ведь если это не её пост, если Поппи вновь придётся ждать, чтобы увидеть чужие чувства, — что случится с её собственными, которые она заперла на засов в страхе и панике? Что ей делать с этим ворохом ощущений, который разрывал её на части? Она не могла выпустить их на «ничто». Ей нужны были чужие мысли, чтобы упорядочить свои. Ей нужна была чужая правда, чтобы признать свою. Ей нужна была… Надин.       Когда ужин закончился, последние фразы были сказаны, последние улыбки угасли, и Боуи ушли, пообещав вновь увидеться, как всегда, на следующей неделе. Родители, отпустили девушку в комнату без лишних вопросов, и Пенелопа наконец смогла выдохнуть. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, задержала дыхание и открыла блог Надин.       Новый пост…       Красивое фото водной глади, спокойной и почти чёрной в вечернем свете, с отражением ярких звёзд, а в самом углу, совсем незаметно виднелся белый лотос — хрупкий и нежный. И небольшой текст без обычных длинных рассуждений, без философских отступлений. Но этот короткий, сбивчивый, такой непривычно честный между ними текст сказал настолько много, что сердце Пенелопы, которое она так долго держала за семью замками, невольно распахнулось навстречу этой единственно возможной правде о том, что они обе чувствовали, но боялись назвать. Сопротивление внутри, казалось, ослабевало. И впервые за долгое время её улыбка была робкой, почти испуганной своей собственной смелостью, но настоящей.