Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Надин ожидала в радиорубке Миранду — та должна была зайти после вещания, обсудить эфир, может быть, записать короткий подкаст для школьного сайта или просто поболтать о пустяках, пока никого нет рядом. В крайнем случае, заглянуть мог и Руди, хотя Надин знала, что сейчас у него тренировка, и он вряд ли бросит мяч ради неё. Но когда в густом, спёртом воздухе маленькой коморки, пропитанном пылью и её собственными мускатными духами, обоняние уловило чужой ягодный шлейф — приторный и такой же раздражающий, как и его хозяйка, — Надин замерла. Сердце, казалось, затаилось, боясь выдать себя глухим стуком, который в этой неестественной тишине мог показаться оглушительным. Она сглотнула в последний раз, перед тем как задержать дыхание. Всего несколько минут назад она весело раздумывала, как напугает кого-то из друзей, притворившись спящей. Такой невинный, почти детский розыгрыш, от которого на душе стало бы легко и просто. Но теперь, когда вместо Миранды или Руди в комнату проскользнула Пенелопа Эмерсон, от этой лёгкости не осталось и следа. Надин лихорадочно пыталась найти причину появления здесь Поппи: зачем, что ей нужно, почему именно сейчас, когда Надин совершенно не была готова к этому вторжению?       Почему бы не открыть глаза? Почему не дать понять, что она не спит, что это просто глупое притворство? Но она не открывала. Что-то — страх или это дурацкое любопытство — сковало её веки, заставляло замереть и просто ждать. Она считала секунды — одну за другой, каждое мгновение растягивалось в бесконечность. Надин не видела, но слышала движения Пенелопы по тому, как менялся воздух вокруг.       Шестьдесят пять секунд — столько она насчитала с того момента, как её обоняние уловило ягодные духи. Шестьдесят пять секунд неизвестности, томительного ожидания, задержанного дыхания, от чего начинала кружиться голова. Шестьдесят пять секунд немыслимого, почти болезненного желания раскрыть глаза и наконец увидеть, каким взглядом Эмерсон смотрела на неё сейчас. Были ли там привычные искры раздражения, которыми они бросались друг в друга при каждой встрече? Или всё же отголоски чего-то совершенно иного, что было скрыто за семью печатями презрения и идеально выверенной маски контроля? Надин хотела знать — и одновременно боялась узнать ответ, потому что он мог разрушить всё.       Раздался тихий шорох. Шелест бумаг на столе, мягкое движение воздуха, и Надин поняла, что Пенелопа встала совсем рядом. Кресло накренилось сильнее, просев под новым весом, — девушка опёрлась на подлокотники, нависла сверху, и пространство между ними сжалось до одного короткого, почти неприличного вздоха. Надин тихо и едва заметно втянула воздух, и запах Пенелопы ударил в нос с новой силой. Длинные волосы скользнули по её щеке. Затем дальше, задевая ключицы, щекоча открытую кожу у ворота блузки, и Надин показалось, что каждое прикосновение этого тёмного шёлка отпечатывалось на ней клеймом. Горячее дыхание Пенелопы обожгло висок, затем скулу, и Надин почувствовала, как волоски на затылке вставали дыбом, а по позвоночнику пробегала медленная, тягучая волна мурашек. А потом мягкие губы задели её щёку и спустились ниже, к линии челюсти.       Надин сжала пальцы на локтях. Ещё секунду, хотя бы одну, чёртову секунду — и, если Пенелопа не отстранится, если сделает ещё хоть одно движение…       Вибрация.       Надин посмотрела на стол, не сразу осознав, где находилась. Перед ней компьютер с абсолютно чистым вордовским файлом, в котором ещё пару часов назад следовало написать жирными буквами «неудачница» и с чувством выполненного долга закрыть его, чтобы никогда больше не открывать. Росс с острым раздражением, нарастающим где-то в груди, подняла телефон, увидела лицо Руди на заставке входящего вызова. Гневный стон вышел протяжным и странно обиженным. Телефон полетел обратно на столешницу.       Если бы не он!       Если бы не он…       То что?       Они с Пенелопой бы поцеловались? А что дальше? Раскрыла бы Надин глаза? Притянула бы девушку к себе, намотав на кулак эти тёмные шёлковые волосы? Нет-нет, в смысле оттолкнула бы! Конечно, оттолкнула бы… Она замерла, поймав себя на том, что даже в собственной голове не может решить, как действовать. Что бы она сказала, когда их губы отстранились? Надин знала наверняка только одно: страх — первая эмоция, которая отпечаталась бы в зрачках обеих. Не страсть, не сожаление, не злость, а страх перед тем, что произошло и, что уже нельзя будет забыть или сделать вид, что ничего не случилось. А после наступила бы оглушительно неловкая тишина и по-детски глупое, трусливое решение забыть об этом недоразумении.       Недоразумение. Какое отличное слово — оно описывало абсолютно всё, что происходило между ними последние недели. Их бесконечные гляделки, которые длились дольше, чем позволяли приличия. Их язвительность, которая почему-то всегда звучала слишком лично. Их попытки уколоть друг друга побольнее, как будто это было единственным способом доказать друг другу, что им не всё равно. Их стремление привлечь внимание другой к себе, даже если для этого приходилось оскорблять, провоцировать, доводить.       Недоразумение — их общее, удобное, трусливое оправдание. Щит, за который они прятались от чувств, прорывающихся сквозь толстый слой отрицания. Алиби для мурашек по коже от каждого горячего дыхания.       Недоразумение — их общее ошибочное суждение, о чём они обе догадывались, но никогда не произносили даже про себя, боясь, что если назвать вещи своими именами, то их мир перестанет быть прежним.       Было странно, но теперь Надин не пыталась пройти мимо Пенелопы побыстрее, проигнорировать её выпады или отстраниться подальше. Она ловила себя на том, что ищет Поппи в коридорах школы. Она думала о том, как и где они могли бы остаться наедине ещё раз. Зачем? На этот вопрос у Надин не было ответа — только такое же смутное, запретное желание, как и у Пенелопы, которая зачем-то пошла её искать, зачем-то зашла в радиорубку, зачем-то склонилась над ней, и зачем-то почти поцеловала.       Надин Росс — журналистка, человек, который привык копать, задавать вопросы, добираться до сути, — впервые в своей жизни не хотела узнавать ответ. Потому что он не сулил хорошей историей для газетной колонки, не лёг бы в основу чьих-то поучительных глубоких книг о дружбе и любви, и уж точно не стал бы сказкой со счастливым концом, где все расходятся довольными, и никто не плачет по ночам в подушку. Надин знала точно, как то, что ночь всегда сменяется утром — в этой истории они обожгутся и сгорят дотла, если не остановятся. Они вырвут друг другу сердца, перемолят и выплюнут, как ненужную шелуху, а потом будут делать вид, что ничего не случилось и что они всегда знали, чем это кончится.       Пенелопе важнее статус — её корона, репутация, идеальная картинка. Надин важнее она сама — её гордость, привычка всегда быть правой, неумение проигрывать и признавать ошибки.       Но щека всё ещё горела от чужих касаний. Если в этой истории нет счастливого конца, если всё, что их ждёт — это пепел и разбитые сердца, то зачем же тогда она так отчаянно, так по-дурацки и безнадёжно хотела, чтобы Пенелопа её поцеловала? И почему, когда телефон завибрировал, прерывая этот момент, Надин испытала не облегчение, а злую, беспомощную ярость?

***

      Очередной понедельник Надин встретила уже через силу и с глубоким, почти философским презрением ко всему живому. За исключением разве что семьи, которая оставалась единственным островком тепла в этом бесконечном море раздражения и усталости. Мама привычно поцеловала в лоб на прощание. Отец довёз до школы, напевая общие с детьми любимые песни, как делал это каждое утро, и они с Джимми разошлись в разные стороны — брат в сторону своего крыла, она — в своё, в это серое, безликое здание, где её ждали не столько уроки, сколько очередной раунд игры, из которой она никак не могла выйти.       И теперь, стоя перед дверью в кабинет литературы, за которой её почти каждый день ждало испытание под названием «Пенелопа Эмерсон», — Надин пришлось сделать несколько глубоких вдохов.       «Это должно прекратиться», — повторяла она про себя, как мантру на каждый новый выдох. «Это не имеет смысла», — очередная попытка убедить себя в том, что она всё ещё контролировала свою жизнь. «Это не приведёт ни к чему хорошему», — не работало. Она чувствовала, как предательски продолжало сжиматься сердце при мысли о том, что сегодня они снова будут сидеть в одном классе и делать вид, что ничего не происходит.       Кабинет был ещё наполовину пуст: немногочисленные ученики сидели по углам, уткнувшись в телефоны или досыпая на партах. Надин, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, прошла к своему столу, за которым она сидела уже второй год, но за которым в последнее время так трудно было сосредоточиться. Она аккуратно разложила принадлежности: тетрадь слева, учебник по центру, пенал справа — всё под идеальным прямым углом, сантиметр к сантиметру. Глупая, почти бессмысленная попытка взять эмоции под контроль, когда они уже давно не принадлежали ей, а жили своей собственной, независимой жизнью, подчиняясь каким-то странным законам, которые Надин не понимала и не хотела понимать.       До урока оставалось ещё полчаса. Девушка вытащила из кармана наушники, воткнула их в уши, включила старый рок, и спрятала лицо в руках, опустившись на парту. Ей просто нужно было перестать думать. Перестать искать загадки и скрытые смыслы там, где их, возможно, и не было. Перестать представлять то, что никогда не станет правдой. Перестать… слушать сердце, которое, вопреки всем доводам рассудка, продолжало реагировать на Эмерсон. И самое страшное было то, что она не была уверена, хочет ли она это остановить или, может быть, наоборот — хочет провалиться в это с головой, не думая о последствиях, не слушая голос разума, который шептал: «беги».       Пенелопа со злостью захлопнула свой шкафчик. Выходные прошли отвратительно, и это было мягкое слово для той агонии, которую она пережила, безуспешно пытаясь выкинуть из головы случившееся в пятницу. Все её мысли, все сны, все мгновения были забиты одной и той же сценой: тесная комната, запах муската, лицо Надин в опасной близости от её собственного, чувство, как воздух между ними становился тяжёлым, почти осязаемым. Теперь она не знала, как ей себя вести с Росс — как смотреть в глаза, как делать вид, что ничего не произошло и что она, Пенелопа Эмерсон, королева школы, хозяйка положения, та, кто всегда держит ситуацию под контролем, не потеряла этот контроль в один сумасшедше невозможный момент.       Та, конечно, ничего не знала, но факт оставался фактом, от которого невозможно было отмахнуться. Пенелопа почти поцеловала её. Сама. Не по приколу, не из-за спора, не потому что кто-то подбил или она хотела кому-то что-то доказать. Нет. Она, чёрт возьми, хотела этого. Впервые в жизни она хотела поцеловать человека просто потому, что не могла больше сдерживать это дурацкое, бессмысленное желание, которое росло в ней с каждым днём, с каждым их спором и провокационным касанием.       — Ты последнее время очень раздражительная, — Оливия оторвалась от телефона, с любопытством взглянув на подругу. — Всё в порядке?       — Да, — Пенелопа буквально выплюнула ответ, даже не повернув головы, и тут же развернулась на каблуках, чтобы уйти от этого разговора. Она уж точно не собиралась ни с кем делиться тем, что творилось у неё на душе.       — Эй, — Оливия поспешила за ней. — Ты уже придумала текст на выступление?       — Какое выступление? — Пенелопа резко остановилась, принялась судорожно перебирать воспоминания, пытаясь понять, о чём вообще идёт речь. В голове была такая каша, что даже самое очевидное вылетело оттуда, как пробка из бутылки шампанского.       — Вечеринка в честь окончания учебного года? Твои комментарии, как королевы школы? — она сделала паузу, пристально глядя на Пенелопу. — Серьёзно, Поппи. Что с тобой?       Пенелопа моргнула — один раз, другой, словно пыталась сфокусироваться на реальности, которая ускользала от неё, как вода сквозь пальцы. Чёртова вечеринка. Чёртовы комментарии. Чёртова «корона», которая когда-то казалась ей вершиной. Ей вообще было не до этого. Не до вечеринки, не до планов на лето, не до глупых речей перед толпой, которая ждала от неё безупречности. Она остановилась возле двери в кабинет, положила ладонь на холодную металлическую ручку, и сердце её дрогнуло.       — Когда она?       — В эту пятницу.       Она вошла в класс и всё, что было до этого, перестало существовать. Девушка быстро кинула взгляд на место Росс. Та сидела за столом, положив голову на скрещённые руки. Воспоминание застыло перед глазами: чужое лицо в опасной близости, чуть подрагивающие ресницы, ровное, спокойное дыхание и густая тишина, в которой тонули все её оправдания и гордость. А потом Надин подняла голову. Едва мазнула взглядом по Пенелопе и вновь уткнулась лицом в руки, прячась от всего мира, и, кажется, от неё в первую очередь. Это ещё что? Пенелопа замерла, чувствуя, как внутри закипало что-то. Не злость, нет. Злость была бы привычной, понятной; что-то другое, острое, обжигающее, похожее на обиду. С каких пор Надин Росс игнорировала её?       Кто-то неожиданно толкнул Поппи в плечо, выводя из оцепенения.       — Эй! — Оливия вскинула руки, как будто сама была жертвой, а не её подруга. — Смотри, куда прёшься, дура.       Миранда неловко помялась на месте, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший котёнок. Её щёки покраснели — то ли от смущения, то ли от страха.       — Извини… — пробормотала она, отводя взгляд. — Я не знала, что вы стоите прямо за дверью.       Раздражение Пенелопы накатывалось снежным шаром с каждым днём, с каждым взглядом, с каждым чужим голосом, который не был голосом Надин. Оно росло, ширилось, захватывало всё новые и новые части её сознания, и девушка ничего не могла с этим поделать — как и не могла остановить лавину, которая уже сорвалась с горы. Причина была даже не в Миранде, которая путалась под ногами. Не в том идиоте утром, который проехал на красный и заставил её визжать тормозами на весь перекрёсток. И даже не в том, как Руди кинул на неё жёсткий, колючий взгляд этим утром, как будто она была врагом в войне, о которой не знала. Дело, может быть, было в Надин. В том, как она отвернулась, как её взгляд скользнул по Эмерсон, не задержавшись ни на секунду, не оставив после себя даже привычной, почти уже родной колкости. Но больше прочего… проблема сидела в самой Пенелопе. В том, что она позволяла этим чувствам захватывать себя. В том, что не могла просто взять и выкинуть Надин из головы, как делала это со всеми, кто переставал быть ей полезен или интересен. В том, что внутри неё, в этой холодной, расчётливой сущности, которая всегда была её главным оружием и защитой, вдруг поселилось что-то тёплое, то, чем она не умела управлять и даже не хотела, потому что боялась, что, если признается себе в этом, то потеряет любой контроль в этой ситуации.       Миранда хотела пройти дальше, но Пенелопа почти рефлекторно вытянула ногу, из-за чего девушка запнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим стуком рухнула на пол, рассыпав вокруг себя содержимое сумки. Некоторые из одноклассников тихо хихикнули, как будто боялись, что их смех может обернуться против них. Обычно в такие моменты Пенелопа чувствовала удовлетворение — сладкую, пьянящую власть, которая питала её эго и заставляла чувствовать себя выше всех остальных. Но сейчас внутри не было ничего, кроме пустоты. Дыра в груди, которая образовалась в пятницу не затягивалась, с каждым днём росла дальше, ширилась, заполняя собой всё пространство, где раньше была холодная уверенность и спокойное презрение. Она не заполнялась ни ехидством, ни радостью, ни местью — ничем из того, что когда-то приносило ей облегчение. Оставалась только зияющая, чёрная пустота, которую ничем нельзя было заткнуть.       — Ты охренела?! — Голос Надин был необычно жёстким — Пенелопа едва ли слышала его когда-нибудь именно таким, с почти пугающей твёрдостью. Он кольнул одновременно неприятно и интригующе, проник под кожу, оставляя после себя и боль, и странное, почти болезненное наслаждение.       — Научи свой хвостик смотреть под ноги, — ответила Пенелопа, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Может, мне тебя научить держать язык за зубами, Эмерсон? — Надин быстро, почти бегом, подскочила к подруге, присела рядом, помогая ей подняться.       Пенелопа дёрнулась, но с места не сдвинулась. Она стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипало что-то горячее и неприятно липкое.       — Сделай всем милость — вакцинируйся от бешенства, — бросила она, — раз уж успокоительные тебе не помогают.       — Следи за тем, что говоришь, — Оливия встряла, выступив вперёд, но получила от Пенелопы лишь испепеляющий взгляд, который заявлял: никто не должен лезть. Оливия замолчала, отвела глаза.       — Натренировала командам? Если ты дружишь таким образом, это не значит, что так делают все.       «Как будто у других для этого были мозги», — пронеслось в голове у Пенелопы. Она вдруг поняла с болезненной ясностью: внимание Надин — пусть даже злое, колкое и полное ненависти — было единственным, что заполняло пустоту внутри неё. Ей хотелось хотя бы ещё минуту этого взгляда на себе, да хоть раздражённый оскал — на улыбку она не надеялась. Но Надин лишь развернулась и, придерживая Миранду за талию, повела её к парте. Не обернулась. Не бросила прощальный выпад. Просто ушла, как будто Эмерсон перестала существовать.       Поппи сжала кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.       Как же глупо. В этом не было ни смысла, ни логики, ни будущего — ни в её чувствах, ни в её желаниях. Ничего из этого не могло закончиться так, как ей хотелось бы. Не в этом вопросе. Росс — не её вариант. Росс — вариант Руди, это было очевидно каждому, кто видел, как он смотрел на неё с собачьей безусловной преданностью, о которой пишут в дешёвых романах. Может быть, Миранды — кто знал, какие там у них секреты. Но не Пенелопы. Никогда. Ей нужен был кто-то более… «правильный». Пенелопа угрюмо усмехнулась, чувствуя, как эта усмешка обжигала губы.       Именно. В «Великом Гэтсби» было про них. И Эмерсон следовало бы прислушаться к тому, что она сама сказала тогда на уроке. О том «как опасно хотеть того, кто никогда не будет твоим», — повторила она про себя, и эти слова, которые когда-то казались ей абсолютно верными, теперь звучали как эпитафия на её собственном надгробие.       Она выдохнула и, перестав слушать себя, прошла к своей парте, стараясь не смотреть по сторонам, и не замечать запаха муската, который всё ещё витал в воздухе.       Больше они друг на друга не смотрели.       Неделя тянулась, как резина — бесконечно долго и уныло. И каждое утро Надин просыпалась с одной и той же мыслью: сколько ещё это будет продолжаться? Летняя жара, которая ещё вчера душила город тяжёлым, влажным саваном, внезапно сменилась майскими проливными дождями, как будто само небо оплакивало что-то. Вода лилась стеной, заливая улицы, размывая дороги, заставляя людей прятаться под козырьками и в машинах. А вместе с дождями множилась понурость не только за окном, но и внутри самой Надин, и Пенелопы. Они избегали друг друга настолько, насколько это было возможно в школе, в которой коридоры были узки, а перемены коротки. Не смотрели даже мельком. Не ходили рядом. И наотрез отказались вновь сидеть вместе на химии. Учитель, не привыкший к такому сопротивлению, вспылил, и в итоге они обе попали к директору на ковёр — стояли перед его массивным дубовым столом, не глядя друг на друга, не произнося ни слова в своё оправдание, и чувствовали, как внутри каждой растёт всё больше и больше раздражения. Последствия, будь они даже катастрофическими, их не волновали — хуже, чем сейчас, уже не могло быть.       Но катастрофа наступила раньше, чем они думали. И случилась она не в душном кабинете директора, не на очередном уроке химии, и даже не в коридоре, где они случайно могли бы столкнуться плечами и взорваться новой перепалкой. А в вечер пятницы, на вечеринке в честь окончания учебного года, куда ни одна из них не хотела идти, но обе были обязаны присутствовать — Пенелопа как королева школы, Надин как ответственный фотограф от школьной газеты.       Эмерсон стояла в центре зала в тёмно-фиолетовом платье — элегантном, облегающем, с высоким вырезом на бедре, подчёркивая каждый изгиб тела. Золотые цепочки, браслеты и кольца роскошно дополняли образ, поблёскивая при каждом движении, привлекая внимание, заставляя взгляд скользить от запястий к плечам, от плеч к шее, и от шеи к лицу. Лёгкий макияж — всего лишь акцент на глазах и чуть тёплого блеска на губах — красиво подчёркивал серо-голубые глаза, делая их ещё более холодными, и ещё более пронзительными.       Надин смотрела на неё через объектив, спрятавшись за камерой, как за щитом и оправданием; как за единственным способом смотреть на Пенелопу не отводя глаз. Она рассматривала её, скользила взглядом от ног до макушки, по каждому изгибу, пока другие думали, что проводится обычная съёмка — просто ещё одна фотография для школьного архива. С Поппи хотели сфоткаться многие и Надин «любезно» согласилась провести этот импровизированный фотосет, хотя внутри у неё всё кипело от противоречивых чувств, которые нельзя было ни объяснить, ни подавить. Юноши позволяли себе фамильярно брать её за талию, но один уничижительный взгляд Поппи, брезгливый и полный презрения, заставлял даже самых смелых ретироваться, оставляя девушку в покое. Надин про себя ухмылялась. Слишком гордая, чтобы кому-то покориться.       Щелчок затвора вновь и вновь разрывал ткань вечера на отдельные мгновения. Надин опустила камеру и всмотрелась в фотографию на маленьком экране, проверяя её на смазанность и артефакты. Пенелопа расслабила лицо. Лёгкая, дежурная улыбка, которая держалась на щеках все эти минуты, сползла с губ, как маска, которую больше не нужно носить. Она скользнула взглядом по Надин, по её наряду, который едва ли отличался от обычного — чёрная юбка, простая блузка, и вместо привычной кожаной куртки — укороченный чёрный пиджак, единственный намёк на торжественность. Надин рассматривала фотографии как-то понуро и устало как смотрят на давно знакомые снимки, не помня, что чувствовал в момент, когда их делал.       На несколько секунд их глаза встретились и в этом взгляде не было ничего из того, что было раньше. Ни искр, ни раздражения, ни желаний, ни даже привычной злости, которая когда-то подгоняла их кровь. Слишком пусто. И слишком… ничего. Между ними образовалась дыра размером с кратер настолько бездонная, что они не могли её пересечь, боясь оступиться и упасть туда, откуда нет возврата. Считали, что так будет лучше — держаться подальше, не смотреть, не говорить.       — Следующие, — голос Росс прозвучал глухо. Её глаза двинулись первыми.       Пенелопа моргнула, возвращаясь из какого-то далёкого места, куда её унесло на эти несколько секунд. Она повернула голову в сторону, и её взгляд упал на Руди — тот стоял у столов с друзьями и девушками, и смотрел на подругу так, как Поппи никогда не видела раньше. Непривычно серьёзно, с каким-то новым, незнакомым выражением в зелёных глазах. Что-то случилось?       — Смотрим на меня, пожалуйста, — Надин настойчиво напомнила о себе, возвращая всеобщее внимание к объективу.       Пенелопа вернулась в свою роль мгновенно, как опытная актриса, которая могла сыграть что угодно, даже если внутри всё рушилось. Идеальная улыбка вновь натянула щёки, и она смотрела в объектив чужого фотоаппарата, силясь найти там ответы на вопросы, которые мучили её всю неделю. Но объектив был пуст — всего лишь стекло, пластик и металл — и никаких ответов он не давал.       Надин снова рассматривала её лицо, пока никто не видел, и думала о том, насколько прекрасно Пенелопа сегодня выглядела — в этом платье, с этим макияжем, и даже с этой дурацкой короной. А ещё о том, насколько опасно было думать об этом дальше, ведь можно было упасть в ту самую пропасть, из которой уже не выбраться.       Надин фотографировала. Весь вечер. Каждую сцену. Везде, где присутствовала Поппи, она ходила следом, как тень, не в силах оторваться от своего наваждения. Миранда была хорошим фотографом — может быть, даже лучше неё, с более острым глазом и более твёрдой рукой. Дело было не в доверии к подруге, и не в том, что Надин хотела сделать лучшие снимки. Просто Росс пыталась подавлять чувство — глупое, безнадёжное желание быть рядом, — но у неё не получалось.       Они были вдвоём в этом спортивном зале, оформленном для вечеринки — с шарами, гирляндами, дешёвым конфетти — и кружились в танце, но не под музыку, и не держась за руки, а под собственные фальшивые мысли о безразличии, которые звучали всё тише с каждым часом, и были сцеплены друг на друге взглядами. И Надин не знала, что хуже — остаться или уйти. Но от себя всё равно никак не сбежишь.       Торжественную речь Пенелопы тоже снимала Надин, но с не необходимого ракурса — сбоку от сцены, откуда не видно лица, эмоций, не видно той идеальной, отрепетированной улыбки, которую Поппи дарила миру. Миранда взяла на себя вид спереди, а Надин снимала её со спины, обращённую к школьникам, и думала о том, как странно видеть эту картину с такой необычной перспективы. Столько обожания и ненависти в стольких глазах, устремлённых на одного человека. И Надин задавалась одним-единственным вопросом, который крутился в её голове уже несколько недель, не находя ответа: какую эмоцию выдавали её собственные глаза, когда она смотрела на королеву школы? Было ли там то же обожание, что и у других? Или та же ненависть? Или что-то третье, чему ещё нет названия?       Когда Эмерсон закончила речь, а последние слова растворились в аплодисментах, на сцену выходила местная музыкальная группа. Ребята с инструментами, в чёрных футболках, с наглыми, уверенными лицами, которые знали, что сейчас зажгут этот зал. Надин вновь подняла камеру, навела объектив, собираясь снять моменты, когда они поднимались по ступенькам, занимали свои места, проверяли микрофоны — обычная, рабочая рутина, которую можно будет потом вставить в хронику. Но объектив тянуло в другую сторону, как иголку компаса, которая всегда показывает на север, её камера каждый раз возвращалась к Пенелопе. И только это неподвластное контролю притяжение помогло Надин вовремя подскочить к девушке, когда её каблук подвёл хозяйку и Поппи, потеряв равновесие, качнулась вперёд.       — Ты в порядке? — Росс спросила это непроизвольно, слегка удивившись тому, что её голос прозвучал так испуганно и искренне. Она крепко держала Пенелопу за плечи и осматривала её шокированное лицо, с которого впервые за весь вечер спала маска безразличия. Взгляд скользнул по ноге, которая была чуть поджата. — Каблук отлетел? Идти можешь?       Поппи не смогла вымолвить ни слова. Только тихий, почти неслышный выдох сошёл с губ. Она попыталась осторожно наступить на ногу, но та отозвалась тупой болью и она отдёрнула её от пола.       — Ясно, — она занесла руку Пенелопы себе за шею, а сама потянулась к чужой талии, но замерла на полпути, задумавшись. Её пальцы зависли в воздухе. Она посмотрела на Пенелопу без привычной колкости и спросила почти шёпотом: — Не против, если я возьму тебя за талию? Надо посадить тебя куда-то.       — Ладно…       Она была бы рада огрызнуться, выставить Надин помешанной, заявить, что она сама справится, что не нуждается в чужой жалости и тем более в чужой заботе. Но сегодняшний день выпил из неё все соки. Эта дурацкая неделя, эти бесконечные дожди, эта пустота в груди, которая ничем не заполнялась, и подвёрнутая нога стала вишенкой на торте её сломанного внутреннего стержня. На самом деле, сейчас всё, чего ей хотелось — это действительно просто сесть.       Надин вывела её из душного, гудящего спортзала, где музыка гремела так, что звенело в ушах, а голоса смешивались в один сплошной, неразборчивый гам. Усадила её в ближайшем кабинете, где не было десяток глаз, следящих за каждым движением. Вне спортзала было тихо и пусто. Было слышно, как за окном капал дождь, как гудели люминесцентные лампы в коридоре. Казалось, они остались совершенно одни. И теперь можно было послушать своё сердце, которое до этого отказывалось говорить при свидетелях. Можно было хотя бы посмотреть друг на друга — не краем глаза, не через объектив камеры, не в надежде, что никто не заметит. Потому что эта бесконечно долгая, выматывающая неделя далась трудно им обеим. Проходить мимо и убеждать себя, что всё это лишь сбой механизма, временное помешательство, которое пройдёт само собой, если просто не обращать на него внимания, — не помогало. Не спасало их от чувств, бушевавших внутри, сжигающих слой отрицания, который они так отчаянно возводили всё это время. Пепел осыпался, покрывал всё нутро, но костёр не тушился. Он горел упорно, и сейчас его пламя вдруг стало ощутимым.       Надин сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя маленькие полумесяцы, и молча прошла к аптечке. Белый пластиковый ящик с красным крестом, который видел сотни ушибов, порезов и синяков, но вряд ли когда-нибудь видел такую странную, неправильную пару. Она достала всё, что могло понадобиться и, вернувшись к Пенелопе, без какой-либо растерянности опустилась перед ней на колено.       Эмерсон задержала дыхание. Смотрела на девушку сверху вниз: на её макушку, на тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, из которого выбились несколько непослушных прядей, на её плечи и руки, которые касались её ноги. Это было абсурдно — Надин Росс на коленях перед Пенелопой Эмерсон. Ей хотелось ущипнуть себя, но выставлять себя дурой перед Росс, она не собиралась.       Надин нежно огладила кожу на щиколотке, которая уже немного опухла. Её рука была прохладной в отличие от разгорячённой, пульсирующей болью ноги, и этот контраст заставил Пенелопу сжать пальцы на стуле. Надин расстегнула тонкие лямки туфель и убрала их в сторону. Взяла спрей, встряхнула его и распылила на повреждённый участок.       — Сильно болит?       — Нет.       Их голоса звучали неестественно громко в этом маленьком, пустом кабинете, отдаваясь эхом от стен. Тона были непривычно мягкими, без колкости и желания укусить побольнее, — и это было так странно, неправильно. Пенелопа продолжала смотреть на опущенную макушку головы, на эти тёмные волосы, которые пахли мускатом и ей нестерпимо хотелось зарыться в них. Чуть натянуть, чтобы откинуть голову Надин назад и заставить посмотреть на себя — прямо, без этой дурацкой камеры. И наконец-то увидеть что-то в чужих глазах, что даст ответы на мучившие её вопросы, которые не давали спать по ночам, отвлекали на уроках и сводили с ума.       Но девушка сдержалась, отвернулась к окну, за которым лил дождь, размывая очертания фонарей и деревьев, делая мир за стеклом расплывчатым.       — Спасибо, — сказала она тихо, и это слово прозвучало чужеродно на её языке, как будто она произносила его впервые в жизни и не была уверена, что делала это правильно.       Надин не ответила. Она продолжала сидеть на колене, смотря на чужую ногу, и чувствовала, как внутри неё что-то сжималось от напряжения и нежности одновременно. На языке как обычно вертелась колкость, за которую можно спрятаться: «благодарность от Эмерсон, надо же?». Но колкость ведь так ожидаема в их «отношениях». Желания вперемешку с хаотичными эмоциями бушевали внутри неё, как штормовое море, которое не знало покоя: в понедельник ей хотелось убить Пенелопу за то, что она подставила Миранду, и Надин тогда казалось, что ненависть — это единственное, что она может чувствовать к ней. Потом всю неделю хотелось просто посмотреть на неё. А теперь хотелось…       Она посмотрела на высокий вырез тёмно-фиолетового платья, который открывал длинную ногу Пенелопы. Её рука скользнула выше от щиколотки сначала к икре, потом к колену, и, наконец, к бедру. Пальцы замерли там, на границе между «можно» и «нельзя», между приличием и желанием, между тем, что она себе позволяла, и тем, о чём мечтала по ночам.       — Не находишь, что он слишком глубокий? — спросила Надин тихим шёпотом.       Когда рука Надин задержалась на её бедре — внутри Поппи разверзся ад. Ад из желаний, которым она отказывала в праве на существование. Ад из мыслей, которые она загоняла в самый дальний угол. Ад из стыда, страха и того, чего она боялась больше всего…       — Нахожу… что тебе это нравится.       Надин ощутимо сжала чужое бедро. Пенелопа едва подавила желание шумно выдохнуть.       — Признайся, — продолжила Поппи, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — как долго ты просто пялилась на меня, скрываясь за камерой, а не фоткала?       — «Признайся»? — Надин усмехнулась.       Она медленно встала с колена, выпрямилась во весь рост, возвышаясь над сидящей девушкой, и посмотрела в глаза Пенелопы. Затем склонилась над ней, пока их не начали разделять жалкие несколько сантиметров воздуха, и невозможность избежать взаимное притяжение.       — Может, это тебе стоит «признаться»?       — Отойди, — выдохнула Пенелопа, но в этом слове было только одно желание: чтобы её не слушались.       — Ну, — Надин не сдвинулась, — если зазвонит телефон, то я и отойду.       Пенелопа застыла. Слова повисли в воздухе и смысл их начал доходить до неё не сразу, а по частям, как мозаика, которая складывалась в одну жуткую, неизбежную картину. Она уставилась в насмешливые, торжествующие глаза Надин и поняла. Та знала. Всё это время — она знала.       Поппи замахнулась не думая, не взвешивая последствия, и ударила девушку по щеке. Она почувствовала себя зверем, загнанным в угол: не могла ни ответить, ни съязвить, потому что в тот день в радиорубке её эмоции были обнажены и честны впервые за очень долгое время. И Надин насмехалась над этим? Насмехалась над ней?       Эмерсон хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать невидимкой, лишь бы не видеть этих чёрных глаз. Она оставила туфли, вскочила, забыв о боли, и направилась к выходу быстрым, нервным шагом. Но Надин была быстрее. Она крепко схватила Пенелопу за руки и прижала её к парте. Поппи больно ударилась о край, но едва ли обратила на это внимание, потому что всё, что имело значение сейчас, было прямо перед ней. Красная щека Надин горела алым, и Пенелопа смотрела на неё, и чувствовала, как внутри всё переворачивалось, как гнев путался со стыдом, а стыд — с чем-то тёплым, липким, запретным. Надин тяжело дышала, смотря, как глаза Поппи блестели в темноте класса. Она чувствовала, как их прерывистое, горячее дыхания смешивалось, как руки дрожали, как сердце колотилось где-то в горле.       «От ненависти до любви — один шаг».       Она слышала эту фразу сотни раз, читала в книгах, видела в фильмах, но никогда не понимала её истинного смысла. Не понимала, что этот шаг — прыжок в пропасть без страховки, где нет дна, и есть только ты и другой человек. И они не были к нему готовы. Ни в понедельник, ни в среду, ни даже прямо сейчас. Но всё равно его сделали.       Рука Надин легла на шею Пенелопы. Пальцы ощутили пульсирующую яремную вену под тонкой, прозрачной кожей, и её быстрый, испуганный ритм.       Рука Поппи зарылась в волосы Надин, резко натягивая их от самых корней, заставляя чужие глаза смотреть только на неё.       И если раньше они боялась того, что будет после, — то теперь в них осталось только желание.       Их губы столкнулись в хаосе чувств. Не в нежном, романтичном поцелуе из фильмов про любовь, не в том, где всё плавно и красиво, и музыка играла на заднем плане. Нет, это было не про них. Про них — укусы, когда не знаешь, как ещё выразить то, что внутри; напряжение, которое не снимается лаской, а только растёт от каждого прикосновения; оттягивания за волосы, когда хочется причинить боль, потому что это легче, чем сладкая нежность. Про них — желание подавить, подмять под себя, доказать, кто главный. Ни одна не хотела уступать, не хотела становиться проигравшей. Но они обе уже проиграли в тот момент, когда впервые посмотрели друг на друга не с раздражением, а с чем-то противоположным.       Но лишь одна из них поняла, что это серьёзнее, чем она думала. И лишь на одну стремительную секунду Надин уступила. Вместо того чтобы продолжать сжимать чужую шею — давить, душить, — она нежно скользнула пальцами по коже дальше к мягким волосам на затылке, и притянула Пенелопу ближе. И Пенелопа, конечно, заметила. Она почувствовала эту уступку, как первый шаг к чему-то более опасному. Испуганно оттолкнула Надин, и девушка упёрлась в парту позади себя. Не удержавшись, сдвинула её с места, и та жалобно скрипнула по полу. Девушки стояли друг перед другом, тяжело дыша. Рука Поппи ухватилась за парту, вторая скользнула по губам, размазывая чужое прикосновение. В глубине её зрачков плескался страх, и она благодарила высшие силы, о существовании которых раньше даже не задумывалась, что в темноте это вряд ли было видно.       Им было нечего сказать друг другу. Слова иссякли, растворились в этом поцелуе. Им обеим хотелось вернуться в момент, когда Надин ещё не ослабила хватку. Когда она ещё не согласилась поддаться. Ведь тогда всё бы осталось как прежде — привычное напряжение и противостояние. Теперь это значило нечто большее. Желание уступить вело за собой чувство, название которому они ещё не дали, потому что назвать его значило признать, а признать значило потерять контроль, который каждая из них считала своей главной ценностью. Но оно — это чувство — рушило стены, которые они строили годами. Оно прокладывало мост через кратер, который разверзся между ними. Оно упорядочивало хаос, в котором они жили последние недели. И оно говорило на языке, которого они обе ещё не понимали.       Пенелопа наклонилась, подняла туфли с пола. Она приоткрыла губы — хотела что-то сказать, — но глаза Надин говорили громче и чётче, чем могли бы сказать любые слова. Девушка направилась к выходу и закрыла за собой дверь с тихим, почти неслышным щелчком, который тем не менее прозвучал как выстрел в этой тишине.       Надин не проводила её взглядом. Она стояла, не двигаясь, и чувствовала, как всё тело дрожало от напряжения. Она тяжело прерывисто задышала, вспоминая чужой запах, чужой вкус, и мягкость чужих губ. На место страха, который ещё минуту назад владел ею, вновь прорывалась привычная ярость — злая, беспомощная, направленная на саму себя, на свою слабость, на этот момент, когда она уступила, когда могла бы не делать этого, когда должна была держать хватку до конца, и тогда всё могло быть иначе.       Девушка схватила первый стул, который попал под руку, и с силой отбросила его подальше. Грохот оглушил, разнёсся по пустому классу, отразился от стен. И неожиданный голос друга, нарушающий её одиночество, прозвучал позади:       — Ты в порядке?       Надин не повернулась. Она стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впивались в кожу, как кровь приливала к щекам, как слёзы подступали к горлу. Она закусила губу.       Ну почему она не могла любить Руди? Почему не могла выбрать простой, понятный, безопасный путь, где не нужно было прятаться, отрицать, бояться собственных желаний? Это было бы так легко и правильно — встречаться с человеком, которого знал всю жизнь, с которым было абсолютно комфортно. Но сердцу было всё равно. Оно выбрало Пенелопу — эту невозможную, неправильную, невыносимую девушку.