Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Лайки на фотографиях значили столь же много, сколь и ничего.       Пустая, незнакомая сотня, две или три. Когда-то, ещё в самом начале, они приносили удовольствие, поднимали эго, заставляли гордиться собой и удачной работой над постановкой кадра. Каждое «сердечко» было как маленькая победа и доказательство того, что её видят, замечают, оценивают. Затем они перестали радовать. Превратились в очередную галочку в бесконечном списке дел. Всплеск дофамина, не более. Незнакомцы с других штатов, даже стран, которые подписались когда-то по непонятной причине. Знакомые из соседних городов, с которыми пересекалась на спортивных мероприятиях. Одноклассники и друзья, которые лайкали всё подряд, не глядя. Пенелопа видела, как они отмечались под фотографиями и постами день за днём, словно это работа. Оставляли реакции на историях, репостили её блог — иногда искренне, иногда просто чтобы не потерять связь. Это было не ново. И уж тем более не захватывающе. Не то, от чего сердце бы замирало, пальцы дрожали, а мысли суетливо гонялись бы по кругу, как испуганные рыбы в аквариуме.       Было одно «но».       Это был первый лайк, который она получила от Надин Росс.       Пенелопа смотрела на экран всю ночь, утро и день. Перезагружала страницу — вдруг показалось. Но нет. Более того — лайк пришёл на её фейковый аккаунт, о котором не знал никто из знакомых. Ни Оливия, ни девочки из команды поддержки, ни даже её собственная мама. Там было едва ли с два десятка подписчиков — в основном случайные люди, наткнувшиеся на ночные пейзажи в поздней ленте. Никаких комментариев, никаких обсуждений. Лайки ставились явно только потому, что пост случайно попадался кому-то на глаза, а не потому, что кто-то реально следил за обновлениями. Поэтому сейчас, глядя на эту чужеродную отметку, Пенелопа судорожно прокручивала в голове варианты. Закрыть аккаунт? Слишком резко, вызовет подозрения. Больше ничего не выкладывать? Тогда зачем он вообще нужен? Сделать вид, что ничего не произошло? Но как? И главное — догадывалась ли Росс, чей это аккаунт?       Пенелопа вновь посмотрела на пост, который лайкнула Надин. Тёплое утро, рассветное небо, которое она впервые выложила вместо привычной холодной ночи. Смысл, который никто не должен был понять. Фото, которое было только для неё.       Пенелопа тяжело выдохнула, откинулась на спинку скамьи и заставила себя переключить внимание. В конце концов, нельзя же сидеть и пялиться в телефон весь день, как одержимая.       Она подняла голову — и шумный внешний мир вернулся на место.       На Сентфор медленно, но верно надвигалось лето. Температура воздуха уже начинала душить — хотелось снять с себя всё лишнее и спрятаться в тень. Солнце палило нещадно, оставляя на коже сначала тепло, а потом — если не уследить — красные, воспалённые следы. Даже ветер, если он и дул, не приносил облегчения: он был горячим и сухим.       На спортивном поле кипела жизнь. Некоторые чирлидерши продолжали отрабатывать высокие поддержки, которые раньше среди них получались только у Пенелопы. Девушки натужно кряхтели, ловили друг друга, спорили, смеялись. У них почти получалось. Не так изящно и не так опасно красиво, но получалось. Парни столпились у передней скамейки, разбирали прошлую игру и ошибки. Руди стоял в центре, сосредоточенно жестикулируя — что-то объяснял, показывал на пальцах, обсуждал план предстоящих тренировок. Даже отсюда было видно, как он горел этим. Как его глаза блестели, когда он говорил о баскетболе.       Где-то высоко, почти за пределами видимости, пролетал самолёт — маленькая серебристая точка, которая на секунду блеснула на солнце и скрылась в облаках, оставив за собой тонкую тающую полосу. В траве, у самой кромки поля, надрывно пели сверчки, смешиваясь с переливами птиц. Жара создавала перед глазами лёгкое марево. Воздух дрожал, предметы теряли чёткость, и всё вокруг казалось каким-то сонным, нереальным.       Она опустила взгляд на телефон. Часы показывали без пяти четырнадцать. Пенелопа откинула голову на спинку скамьи и вслушалась.       Над спортивной площадкой и по всей школе — в коридорах, классах — разнёсся голос Надин из громкоговорителей. Чёткий и чуть насмешливый — таким она говорила только в эфирах.       «Всем привет! В эфире Надин Росс. У меня для вас срочное внеклассное чтение, которое не зададут на дом, но будет явно интереснее. Не переключайтесь, потому что сейчас вместо привычного шуршания учебников по коридорам рванёт ирландский ветер. Я хочу, чтобы вы на минуту закрыли глаза. Да, прямо сейчас.»       Пенелопа почувствовала, как напряжение в плечах начало отпускать. Она прикрыла глаза. Её дыхание выровнялось, а мысли замедлились и затихли. Она слушала то, как Надин говорила. Как ставила ударения. Как делала паузы. Как её голос теплел на словах, которые были ей важны. Впервые за этот долгий, суматошный день Пенелопа просто расслабилась. И это спокойствие было напрямую связано с голосом, который она внимательно слушала. С девушкой, которой он принадлежал.       «Представьте человека, который носит очки с затемнением даже ночью, потому что видит мир немного иначе. Его зовут Боно. Он вырос в Дублине и научил миллионы людей петь хором о том, что «ещё не всё потеряно». Знаете, в чём главный секрет этого парня? У U2 всегда казалось, что они играют последний концерт в истории человечества. И именно поэтому их музыка не стареет. Встречайте. Боно и U2. Слушайте внимательно и подпевайте громко.»       Голос Надин стих, уступив место первым аккордам. Они начинались с гитарного перебора и обещали что-то настоящее, что затронет душу.       Пенелопа позволила себе представить. Она сидела там, рядом с Надин — в этой крошечной, пыльной коморке. Столы завалены старым оборудованием, спутанные провода свисают с полок, а в воздухе танцуют миллионы пылинок, подсвеченные тусклой лампочкой на потолке. От этой пыли хочется чихнуть и почесать нос, но в этом не было ничего неприятного. Только тепло и уют. Она бы сидела на шатком стуле, подогнув одну ногу под себя, и слушала голос Надин без механических помех и этого дурацкого радиоэффекта, который резал слух. Росс увлечённо рассказывала бы о музыке — певцах, их песнях, о важности отдельных альбомов в разные поколения. И иногда бы мельком поглядывала на Поппи, на мгновение задерживала бы взгляд дольше, чем нужно. Улыбалась бы той тёплой улыбкой, что дарила только друзьям и родным, а не едкой и колкой, которая оставалась для Эмерсон. Она могла бы, наверное, положить голову на плечо Надин. Прижаться ближе, чтобы чувствовать тепло чужого тела через ткань топа. Обхватить её талию руками — просто так, без причины — и уснуть под её голос. Пока Надин продолжала бы говорить, говорить, и говорить — о чём угодно, неважно, — она бы просто слушала.       Никогда в жизни Пенелопа не позволяла себе такого уровня близости с кем-либо даже в своём воображении. Но в этой выдуманной, несбыточной, почти невозможной сцене Пенелопа вдруг поняла, что она… по-настоящему расслаблена.       Под конец мелодичной песни, динамики вновь оживились девичьим голосом — таким близким несмотря на то, что Надин была сейчас в другом конце школы.       «Знаете, есть песни, которые включают, чтобы открыть окно внутри себя, которое ты сам же заколотил досками. «I Still Haven’t Found What I’m Looking For» — как раз такая. Мне шестнадцать. По идее, я уже должна понимать, чего хочу. Контрольную на отлично. Новые кроссовки. Чтобы он или она наконец написали первыми.»       Пенелопа почувствовала, как внутри что-то сжалось.       «Боно поёт о том, что прошёл огонь, воду и медные трубы — и даже после всего этого… он всё ещё не нашёл то, что ищет. Взрослые считают, что подростковая тоска — это глупости. Мол, чего тебе не хватает? Крыша над головой есть, интернет работает. Но мы чувствуем эту пустоту острее всех. У нас в кармане весь мир — а мы выходим из школы и чувствуем: это не то. Друзья классные, но иногда с ними тоже одиноко. Мечты есть — но мир осыпается, когда осознаёшь, что не всем суждено сбыться.»       Пенелопа открыла глаза. Сетчатку чуть обожгло яркое синее небо. Солнце стояло высоко, слепило, заставляло щуриться.       «Боно в этой песне не даёт ответа. И это самое честное, что можно сделать. И знаете, мне кажется, быть подростком — это как раз про это состояние. Мы уже не дети, чтобы радоваться простым игрушкам. Но ещё не взрослые, чтобы разочароваться и махнуть рукой. Мы стоим на этой горе вместе с Боно, смотрим вдаль и думаем: «Где-то за горизонтом есть что-то ещё — и я с ума сойду, если не попробую это найти». Может быть, мы никогда не найдём. Но попытка начать поиск в шестнадцать — это не глупость. Это единственное, что имеет смысл. С вами была Надин. До встречи!»       В голове стало шумно. Мысли осыпались и кружились, как листья на ветру, — невозможно было ухватиться ни за одну. Сердце колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться. Внутри всё кипело от осознания, которое она так долго отталкивала, отрицала, хоронила за слоями высокомерия и холодности. Она резко встала, быстрым шагом направилась к школе, задевая учеников, не отвечая на их недовольство, не замечая, как жаркое солнце обжигало.       Её вёл не разум. Не сердце. А желание найти это самое что-то, что «было за горизонтом». И, кажется, её горизонт сходился на одной девушке.       Кабинет радиовещания находился в той же стороне, что и редакция. Путь к нему Пенелопа уже непроизвольно выучила. Ладонь зависла над ручкой на бесконечно долгую минуту. Пенелопа смотрела на эту обычную, ничем не примечательную деревянную дверь с таким сосредоточением, будто от того, откроет она её или нет, зависела судьба всего человечества. На деле же, она понимала: открытие этой двери сулит ей только больше вопросов и запутанности. Ещё один слой лжи, который придётся распутывать. Ещё один шаг в пропасть, из которой нет возврата. Проблема заключалась не в «понимании», а в «желании». Она хотела открыть эту дверь. Хотела, хотя не могла объяснить — зачем. Не было ни плана, ни оправдания, ни внятной причины, которую можно было бы предъявить самой себе. Просто прямо сейчас, в эту самую секунду, ей нужно было увидеть Надин. Будто это могло что-то решить. Будто это могло впустить немного света в её пустоту, что пряталась за маской презрения и холодного безразличия. Будто эту напускную, изматывающую ненависть, которую они носили друг перед другом, как униформу, можно было сбросить хотя бы на долю минуты, чтобы рассмотреть, что же скрыто под ней на самом деле.       Пальцы сжали ручку. Щелчок замка показался оглушительным в тишине пустого коридора. Пенелопа лишь немного приоткрыла дверь, чтобы вглядеться через узкую щель внутрь. Она ожидала увидеть, как Росс занималась делами: по обыкновению что-то пишет, сверяясь со своими дурацкими блокнотами или убирается, раскладывая заметки. На деле же в маленькой, полутёмной комнате, где воздух был спёртым, душным, но при этом странно приятным — пропитанным запахом её мускатных духов, — Надин сидела, откинувшись на спинку старого, потрёпанного кресла. Голова чуть набок, руки расслабленно скрещены на груди, глаза закрыты. На небольшой громкости из динамиков продолжали играть рок-группы восьмидесятых.       Пенелопа зашла неслышно, на носочках, боясь нарушить хрупкую, невесомую тишину. Она никогда не видела Надин такой: расслабленной, тихой, беззащитной. Пенелопа могла сделать что угодно: разбудить, забрать её блокнот, сделать фото. Но всё, что Поппи сделала — это подошла поближе и всмотрелась. В комнате было темно — шторы задёрнуты, единственный источник света, тусклая лампочка под потолком, отбрасывал длинные, мягкие тени на симпатичное лицо с восточными чертами. Узкий разрез глаз с приподнятыми внешними уголками, придающими взгляду ту самую лукавую насмешливость, которая сводила Пенелопу с ума. Высокие очерченные скулы, по которым хотелось провести пальцами. Плавная линия бровей, нос с мягким кончиком, который делал её профиль миловидным.       И губы…       Пенелопа замерла. Губы Надин были приоткрыты, нижняя — чуть полнее верхней. Поппи смотрела на них, и ничего не могла с собой поделать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук вот-вот разбудит эту спящую красавицу. Ладони вспотели, в горле пересохло, а где-то в груди разрасталось что-то тяжёлое, горячее и пульсирующее.       Она сделала шаг ближе, позабыв как дышать. Бёдра коснулись края стола. Пенелопа облокотилась, скрестила руки на груди, в отчаянной попытке поставить между ними хоть какой-то барьер. Но это было бесполезно. Он рассыпался в прах, едва она его возвела. Её тело не слушалось — оно тянулось не оттолкнуть, а приблизиться. Стать ближе, чем позволяли ей остатки разумности. Прежде чем Пенелопа успела остановить себя, её руки вцепились в подлокотники кресла — по бокам от Надин, заключая в ловушку. Она нависла сверху, чувствуя, как предательски дрожат колени, как где-то глубоко в животе разливается вязкая, запретная тяжесть. Если Надин в ту ночь в редакции, чувствовала хотя бы половину того, что испытывала сейчас Пенелопа — она удивлялась, как та вообще сдержалась. Как не распалась на атомы от этой обжигающей близости.       Мерное, спокойное дыхание Росс действовало на нервы. Как она могла оставаться такой безмятежной, когда внутри Пенелопы всё рушилось? Ей следовало бы проснуться прямо сейчас. Открыть эти свои тёмные глаза и оттолкнуть, поставить на место. Рассмеяться над её жалким видом — королева школы, склонившаяся над спящей журналисткой, явно желающая «кое-что» сделать. Но Надин оставалась неподвижна.       Бесит. Раздражает. Ненавидит.       Слушает. Соглашается. Следит.       Отношение к Надин состояло из одних противоречий, сплетённых в тугой, болезненный узел. И Пенелопа ничего не могла с этим поделать.       Оттолкнуть? Поцеловать? Оба варианта казались одинаково правильными и одинаково невозможными.       Поппи склонилась ближе. В нос ударил мускат, терпкий и сводящий с ума. Кончик носа медленно, почти невесомо провёл от виска дальше по скуле, ощущая под кожей её тепло. Губы сами собой очертили дорожку по щеке и ниже, к линии челюсти.       Ещё мгновение.       Всего несколько сантиметров до неизбежного падения в пропасть чувств, которые гноятся под пластырем отрицания, как открытая рана. Пластырь не поможет, не вылечит. Он лишь спрячет с глаз.       «Не более, чем интерес…», — вторила она себе, смотря на чужие губы.       Телефон на столе завибрировал, разрывая тишину, и пузырь томительного напряжения лопнул.       Сердце Пенелопы остановилось лишь на мгновение, а затем неистово забилось, ударяясь о грудную клетку, как птица в неволе. Она отпрянула, не поворачиваясь, не смея взглянуть на лицо Надин. Молясь, чтобы та не проснулась. Чтобы не увидела. Чтобы не знала, как низко пала королева школы.       Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Уходила подальше, спрятав горящие щёки за прохладной ладонью. Дыхание сбивалось. Мысли путались, натыкаясь друг на друга.       Это было поражением. Её личным, абсолютным поражением. Она проиграла тем чувствам, которые отрицала; желаниям, которые закапывала в свою холодную пустую глубину.       Монотонная вибрация телефона продолжала пульсировать.       Надин лишь тихо выдохнула.