Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Облачность и туманность Сентфора были привычны местным жителям. Особенно тем, кто застал ещё Старый город, про который ходили легенды и сказки. Горожане всегда носили с собой зонты или дождевики, ожидая ухудшения погоды в самые неожиданные моменты. Солнце же, с другой стороны, было явлением непредсказуемым и редким. Поэтому, когда утро понедельника началось с бьющих в окно золотистых лучей, которые, задевая наклеенные на стекле солнечники, рисовали яркие разноцветные узоры на полу, Надин не могла не улыбнуться.       Она встала даже в каком-то приподнятом расположении духа — это при том, что понедельник был самым нелюбимым её днём недели, и все давно привыкли видеть хмурость на её лице в начале учебных будней. Джимми скептически осмотрел сестру, которая намазывала джем на горячий тост с таким видом, будто собиралась не в школу, а на пляж. Отец, сидящий напротив с газетой, вопросительно посмотрел на жену, приподняв бровь выше обычного. Та отрицательно покрутила головой — мол, «даже не думай и не смотри на меня». Однако удар на себя решил взять самый младший.       — Это бешенство? — спросил он, отодвигаясь на безопасное расстояние. — Что с тобой?       — Джимми! — мама едва не подавилась кофе.       — Что? — он развёл руками, изображая святую невинность. — Я волнуюсь. У Надин никогда не бывает хорошего настроения в понедельник. Это подозрительно.       — А что не так? — Надин откусила тост и жизнерадостно улыбнулась брату, почти демонстративно. — Нельзя порадоваться хорошему дню?       — Серьёзно, остановись, — Джимми зажмурился. — Это крипово. Ты меня пугаешь.       — Да ну тебя, — она легонько толкнула его локтем. — Посмотри на улицу.       Надин кивнула в сторону окна: солнце заливало тёплым светом улицу, мокрую после дождя траву и лужицы, в которых отражалось ярко-голубое небо. Белые облака медленно плыли по своим делам, и ничто не предвещало беды.       — Хорошая погода. Я выспалась. День начинается прекрасно! — провозгласила она, поднимая кружку.       Начинался прекрасно.       Через час, сидя на химии, Надин вспомнила эту фразу и мысленно плюнула себе в душу за то, что сглазила.       Учитель — мистер Харрисон, — человек с доброй улыбкой и садистскими наклонностями, которые проявлялись только когда он был в таком же прекрасном настроении. Он решил поднять моральный дух класса… или проверить их способность к выживанию в условиях крайнего стресса. И для этого поделил всех по парам так, как повелела ему его левая пятка — других объяснений хаотичному распределению у Надин не было.       — Росс и Эмерсон, третья парта, — объявил он, сверившись со своим блокнотом.       Ручка выпала из пальцев и с глухим стуком покатилась по парте.       «Ну конечно», — подумала она, глядя, как Пенелопа медленно повернула голову и их взгляды пересеклись. «Понедельник — самый нелюбимый мой день недели».       — Вы обе живы? — поинтересовался мистер Харрисон, заметив, что никто из них не двигался.       — Более чем, — ответила Надин, поднимаясь.       Пенелопа молча встала и, взяв свои вещи, пересела за третью парту. На её лице не читалось ровным счётом ничего: ни улыбки, ни раздражения. Надин выдохнула, собрала свои тетради, ручки и перешла на новое место.       День начинался прекрасно, чёрт бы его побрал.       Надин кинула быстрый, раздражённый взгляд на Пенелопу, которая сидела с ней бок о бок, но демонстративно отвернулась к окну и подвинулась подальше к краю стола, чтобы — не дай боже! — случайно не коснуться плечами. Профиль Эмерсон был идеально ровным, как вырезанный из мрамора: линия челюсти, изгиб носа, опущенные тёмные ресницы. Положив подбородок на руку, она тяжело выдохнула, будто это с Надин невозможно кооперироваться, а не с ней. Хотя вообще-то Росс, например, мешали яркие ягодные духи Эмерсон! Слишком настойчивые, они лезли в нос, путали мысли, заставляли непроизвольно поворачивать голову туда, куда не следовало. Теплота от чужого тела едва касалась кожи Надин — совсем чуть-чуть, на грани восприятия — но и это мешало сосредоточиться, ведь раз за разом в голове всплывало подтянутое телосложение девушки. Как вообще можно иметь настолько идеальную кожу в их возрасте?       Скачки гормонов, акне, расширенные поры и перебои с весом — это нормально. Надин даже статью на эту тему писала для школьной газеты: с цифрами, успокаивающими фактами и призывом не загоняться. Но кожа Пенелопы была до раздражения чистой и гладкой, как у модели с обложки, которая не ест ничего, кроме салатов и зелёных смузи. И её вес едва ли скакал туда-сюда.       Надин поймала себя на мысли, что анализировала чужое тело с таким рвением, с каким обычно разбирала свои заметки в газету.       «Остановись», — приказала она себе. — «Это ненормально. Ты не должна думать о её коже. О её талии. О её духах».       Но мысли не слушались. Надин тихо выдохнула.       Тело человека, а конкретно подростка, состоит на восемьдесят процентов из воды. Так вот, Росс была уверена, что в случае Пенелопы восемьдесят процентов там было эгоцентризма, а ещё двадцать — нарциссизма. Или наоборот… Но про воду и речи не шло. Она смотрела на профиль Эмерсон уже с минуту, не отрываясь и не моргая, словно в попытке разгадать шифр. И когда Поппи повернула голову, и их взгляды встретились — Надин перестала дышать. На одно долгое, бесконечное мгновение.       Росс отвернулась к доске, чувствуя, как кровь прилила к щекам, а сердце неестественно замедлилось.       — У вас осталось двадцать минут.       Вообще, мистер Харрисон обожал устраивать практические эксперименты. «Так лучше запоминается», — любил повторять он. Надин считала это глупостью и бессмысленной тратой времени. И если бы они с Пенелопой умели разговаривать как нормальные люди, Надин, возможно, узнала бы, что Эмерсон придерживалась ровно того же мнения. Но вместо того, чтобы обсудить мысль, которая оказалась общей на двоих, они лишь обе раздражённо цокнули, когда случайно столкнулись руками, потянувшись к одной и той же пробирке.       — Мешаешь, — голос Пенелопы прозвучал холоднее обычного, как-то отстранённо. Надин даже позволила себе на секунду задуматься: о чём та переживала, раз без настроения? Но раздражение к Поппи всегда работало сильнее других чувств — надёжный, проверенный щит, за который она пряталась от безымянных желаний.       — Отодвинься, — парировала Надин, не поднимая головы. — В начале урока именно это ведь и сделала. Демонстративно, между прочим. Я даже оценила.       — Оу, — Пенелопа наконец прямо посмотрела на неё, медленно склонила голову набок, и её губы изогнулись в знакомой едкой ухмылке. — Ты обиделась, Росс?       Надин посмотрела на её губы и подумала, что не видеть их два дня было… слишком долго.       — Да, наоборот вообще-то, — она пожала плечами с деланным безразличием. — Тишь да гладь. Приятно, знаешь ли, когда под ухом не шипит змея.       Она махнула локтем — нечаянно? — и зацепила руку Пенелопы, из-за чего та дёрнулась, и аккуратная строчка в её тетради резко съехала в сторону.       — Ты—!       — Девочки, как дела? — учитель возник рядом, резко прерывая надвигающийся шторм на полуслове.       — Можно мне другого напарника? — Пенелопа даже не повернулась к нему, продолжая сверлить взглядом Надин. — Эта слишком тупая.       По классу разнёсся типичный подростковый гогот — кто-то присвистнул, кто-то засмеялся, кто-то одобрительно хмыкнул. Надин и сама ухмыльнулась, не обращая никакого внимания на других.       — Ищешь лёгкие пути, Пенелопа? — Надин взглянула на девушку как-то лукаво, с прищуром, от чего Поппи сглотнула и сжала ручку в пальцах сильнее.       — Мисс Эмерсон, — учитель покачал головой, безуспешно пытаясь вернуть контроль над классом. — Вы же взрослая девушка, считаете, подобные выражения красят вас?       — Да, мисс Эмерсон, — Надин наклонилась чуть ближе, её губы растянулись в искусственно-нежной улыбке. — Может, поговорим об этом и поставим диагноз? У меня есть пара гипотез.       — Мисс Росс, — учитель повысил голос. — Вас это тоже касается.       Но девушки не слушали. Они сверлили друг друга взглядами, совершенно игнорируя рядом стоящего учителя, игнорируя класс, хихикающий на задних партах, игнорируя время, которое текло мимо них.       Воздух между ними искрил. Надин чувствовала, как волоски на руках вставали дыбом, как по позвоночнику пробегала мелкая дрожь, как сердце начинало биться чаще, отдаваясь в ушах. Холодные серо-голубые глаза Пенелопы смотрели в упор — и в них не было ничего, кроме вызова. Они холодили кровь в жилах, заставляли забыть обо всём вокруг. А почти чёрные глаза Надин бросали в свою бездну, выход из которой найти было невозможно.       Они были готовы вцепиться в глотку друг другу прямо сейчас. Сжать ладонь на чужой шее, царапая нежную кожу ногтями, чувствовать под пальцами пульсирующую вену, ловить тяжёлые, сбивчивые выдохи, и тонуть в тёмном, бездонном взгляде…       «Как же она бесит», — несомненно была общая их мысль в тот момент.       Однако, что было странно…       Когда прозвенел звонок, вырывающий из этого опасного транса, они отпрянули друг от друга молча и быстро. Разошлись, не оборачиваясь. Надин вышла из класса, чувствуя, как горели щёки, дрожали пальцы, как по телу всё ещё бежали мурашки. Но почему-то температура тела заметно упала. Словно источник тепла остался там — рядом с Пенелопой.       Надин тряхнула головой, прогоняя эту мысль.       «Это просто злость», — заверила она себя.       Если так подумать — считать Поппи красивой это вполне объективная вещь. У неё правильные черты лица, ухоженная кожа, спортивная фигура. Отрицать это — как стрелять себе же в колено. Кто поверит? Да никто. Это всё равно что сказать, что небо зелёное, а трава синяя. И если прижать красивую девушку к двери, нависнуть над ней, то слегка возбудиться в процессе — это нормально.       Нормально же?..       Надин застыла у шкафчика с вещами, держа в руках папку с черновиками статей.       У них пубертатный период. Гормоны скачут. Организм реагирует на стимулы. Красивое тело — это стимул. Неважно, чьё оно — парня или девушки. Просто реакция. Чистая биология. Ничего личного. Она не лесбиянка. Пф, точно нет. Она даже никогда об этом не думала… Ну… может, пару раз?.. Когда смотрела фильмы и видела красивых актрис. Или, когда листала журналы и задерживалась на женских фотографиях чуть дольше, чем следовало. Но это ничего не значило.       Если всё так судить, то Руди нравится Декс. Их отношения вполне напоминали отношения Росс с Эмерсон. Те же перепалки, те же взгляды исподлобья, то же напряжение, которое невозможно объяснить простым «мы не ладим». Но разве это было правдой?       Она вспомнила, как сегодня на химии их плечи почти касались. Как запах ягодных духов Пенелопы забивал все остальные ароматы. Как её глаза искали с ней встречи хотя бы на секунду. Она хотела прикоснуться к ней. Провести пальцами по её руке, по этой гладкой, безупречной коже, которую разглядывала на уроке. Увидеть её реакцию.       Это ненормально. Всё это. Она должна думать об учёбе, о статьях, о чём угодно — только не о том, как хочется запустить руку в тёмные волосы Пенелопы и намотать их на кулак. Не о том, как приятно было бы смотреть, как Эмерсон сглатывает вязкую слюну, подчиняясь чужому порыву. Не о том, как приятно чувствовать этот странный, пугающий, притягательный ток между ними.       — Я сошла с ума…       Она почувствовала, как кто-то щёлкнул её по лбу.       — Эй, — она насупилась, потирая ушибленное место.       — Ого! — Брук громко рассмеялся, держа под мышкой баскетбольный мяч. — Они ещё больше сошлись на переносице, ха! Теперь ты похожа на бульдога.       — Отвали, Руди, — она захлопнула свой шкафчик и зашагала дальше по коридору, надеясь, что он отстанет.       Он, конечно, не отстал.       — О-о, мы сегодня без настроения? — он легко догнал её, подстроился под шаг. — Что такое? Пенелопа не отвечает взаимностью? Я всё ещё открыт для предложений, знаешь? Мои условия крайне выгодны. Дружеский пакет — бесплатно.       После субботы он стал доставать её с этим ещё больше. Под «этим» имелось в виду и его собственная уже не тайная влюблённость, и… Пенелопа. Странно, но первая тема даже не создавала больше дискомфорта. Руди умело переводил всё в шутку — легко и без намёка на обиду, — и Надин больше не чувствовала той неловкости, которая сковывала её раньше. Кто бы что ни говорил, но парень был удивительным эмпатом — считывал людей, чувствовал грани и всегда слишком быстро и удачно подбирал подход.       — Кстати, о взаимности, — Надин замедлила шаг, украдкой взглянув на него. — Может, тебе тоже парни нравятся? — спросила она с самым невинным видом.       — Чего? — Руди даже остановился на секунду, переваривая информацию, и это был тот редкий момент, когда его вечно улыбающееся лицо выражало полнейшую растерянность.       — Ты вон как за Декса цепляешься, м-м? — она подмигнула ему, пройдя дальше по коридору, и завернула за угол, направляясь в свою редакцию.       Оставить жертву в замешательстве — первое правило хорошего журналиста. А хорошая дружба — это когда можно сказать друг другу что угодно, даже самое нелепое, и знать, что это ничего не разрушит. С Руди у них было именно так. И Надин была благодарна за это больше, чем он мог себе представить.       Если так подумать, Надин была вполне симпатичной. Не как другие одноклассницы со своей кричащей очевидной манерой, которые красились за час до школы и выкладывали по десять селфи в день. В ней было спокойствие и что-то настоящее. Чёрные глаза, которые цепко следили за каждым действием. Длинные волосы, собранные в хвост и небольшой чёлкой, что иногда прятала взгляд. Руки, с длинными пальцами в тонких кольцах, которые жестикулировали, когда она спорила — а спорила она часто и со вкусом. Да и вся она была какая-то… собранная.       Но больше всего в ней цепляла её амбициозность. Пенелопа поймала себя на этой мысли, когда заметила, что смотрела в спину Надин, стоящей у шкафчика, уже минуту. Она знала, куда та пойдёт дальше — в редакцию, работать над очередной статьёй, которая, скорее всего, снова получится слишком умной и подробной для школьной газеты.       Надин знала, чего хотела и уверенно шла к этому. Не раскачивалась, не сомневалась, просто делала шаг за шагом, публикация за публикацией, аргумент за аргументом. Пенелопа, как бы ни хотела признавать, считала это чертовски достойной чертой характера. Даже больше — возбуждающей. Она скривилась от собственной мысли, поправила лямку сумки и пошла в противоположную сторону. Но мысль уже засела, потому что никто больше в этой чёртовой школе не планировал свою жизнь дальше экзаменов. Никто не смотрел дальше выпускного, дальше этого дурацкого города. Все плыли по течению, решая, что всё само как-нибудь разрулится.       Надин — нет.       Поппи казалось, что Росс распланировала свою жизнь уже до самой смерти. Наверняка там было что-то скучное, правильное и до ужаса предсказуемое: хорошая карьера, брак, дети, дом, ну и как вишенка на торте — лаконичный строгий гроб из орехового дерева. Но суть была не в этом. Суть была в том, что Надин делала шаги по этому направлению. Она не стояла на месте, перебирая ногами. Она шла, ошибалась, наверное, спотыкалась, но вставала и продолжала.       А что сама Пенелопа? У неё, конечно, были планы, но не её. Ей их навязали ещё в детстве: престижный университет, нужные связи, правильная специальность. Всё расписано до мелочей и выверено без права на ошибку. Но шаги она не делала. Их делали за неё люди, которые знали лучше, чего "она хочет". В отличие от Надин, которая сама выбирала своё будущее, у Поппи выбор был минимален и ограничивался тем, что выберут для неё. Свою долю свободы она получала лишь здесь — в школе. Могла быть такой, какой хотела, а не какой её хотели видеть. Могла командовать, унижать, смеяться, говорить что угодно, никому не отчитываясь.       И она всё равно выбрала надеть маску.       Пенелопа дотронулась до собственного лица кончиками пальцев. Там, где заканчивалась улыбка — начиналась холодная, расчётливая пустота.       Эту маску любили, ненавидели, боялись. И Поппи разделяла все эти чувства и не снимала её. Потому что без маски оставалась только… она. А кто она — без роли королевы, без власти и презрения ко всему миру? Она боялась узнать ответ. Эта же маска, которая должна была быть броней от других, почему-то находила Надин довольно впечатляющей личностью. И это заставляло Пенелопу чувствовать то, чего она не хотела бы чувствовать. Уважение. Интерес. Желание.       И это было странно.       Странно — в понедельник собачиться так, будто вы враги, между которыми идёт кровопролитная война, смотреть исподлобья, цедить слова сквозь зубы, чувствовать, как воздух искрит от взаимной ненависти, а во вторник уже мысленно соглашаться с разбором другой на книгу «Над пропастью во ржи», слушать спич о ней с каким-то нездоровым, почти физическим удовольствием и незаметно для самой себя залипать на чужой голос.       Странно — в среду утром следить друг за другом на физкультуре, краем глаза отмечать каждое движение, и стараться кидать мяч чуть мягче, чтобы случайно не сделать больно. А уже днём — выяснять, кому при рождении вестибулярный аппарат достался с производственным браком, после того как в огромном, пустом коридоре они столкнулись, и Пенелопа уронила свой телефон.       Телефон, который она, к слову, подхватила так поспешно, что Надин моментально почуяла неладное своим журналистским чутьём — а оно никогда её не подводило. В любое другое время Эмерсон бы устроила сцену: тыкнула экраном ей в лицо и презрительно сощурилась, приговаривая, что её телефон стоит больше любой вещи в карманах Надин. Но сейчас она просто… сбежала. Надин не смогла подобрать другого слова. Пенелопа подняла телефон, даже не проверив, разбит ли экран, и, бросив короткое «смотри куда идёшь», растворилась за поворотом, оставив Надин стоять посреди коридора. Это было странно, потому что Пенелопа — последний человек в школе, кто сбегал бы от разборок. В её характере — опустить оппонента на самое дно. Прижать его так, чтобы тот не мог вымолвить ни слова в своё оправдание. Задавить авторитетом, голосом, взглядом. Услышать поверженный хрип, насладиться моментом полного триумфа, когда в чужих глазах плещется только унижение и бессильная злоба. И только потом, самодовольно усмехнувшись краешком губ, развернуться и уйти по-английски. Такой Пенелопу знали все. Та, что практически молча сбежала сегодня, даже не взглянув на свой телефон — была другой.       Что она там прячет?       На литературе Росс рассеянно и — надо признать — откровенно пялилась на Пенелопу. Сидела и смотрела, как та что-то изучала на экране. Это, конечно, не осталось незамеченным, зато проигнорированным — очень даже. Поппи лишь кинула ответный взгляд, не более. Но сейчас Надин это не смущало. Смущало — что было спрятано. Или кто...       Эмерсон уткнулась обратно в телефон, длинные тёмные волосы упали вперёд, скрывая лицо, а Надин раздражённо выдохнула и отвернулась. Какая ей вообще разница. Пенелопа могла делать что угодно. С кем угодно. Это не неё дело.       Рука сжалась в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.       Что угодно. С кем угодно.       В груди горела и пульсировала злость, требующая выхода. И Надин ненавидела себя за это чувство. За то, что оно вообще возникло, и за то, что не могла его контролировать. «Что для вас злость? Что-то аккуратное и личное? Что-то яркое и масштабное? Нечто, что выставит вас безумцем — или, наоборот, представит как заступника, который не побоялся сказать правду в лицо? Ваша злость — это процесс или результат? Она сжигает вас изнутри?.. Меня сжигает. Сжигает душу, плавит внутренности. Мои костяшки белеют, вены пульсируют, а голос срывается на полуслове — и я ненавижу этот момент, когда контроль ускользает сквозь пальцы. У меня краснеют щёки, голова наливается свинцом в тяжёлом, отчаянном поиске слов, которые объяснят, «что» не так — а не просто испортят отношения, оставив после себя только горечь и пустоту. Что для вас злость? Разрушение или освобождение? Готовы ли вы к возможным последствиям? Или тихо надеетесь, что волна обойдёт стороной и можно будет сделать вид, что ничего не случилось? Я не готова. Но волна всегда ожидаема, а я — твёрдо стою на ногах. Даже если меня собьёт, я поплыву. Буду задыхаться, захлёбываться, но не перестану грести. Не сдамся. Потому что злость — это не конец. Злость — это разрушение. И она же — освобождение. Злость учит нас защищаться. Беречь себя. Не давать в обиду то, что нам дорого. Здорово ставить себя на первое место — когда это не эгоизм, а инстинкт выживания. Может, поэтому мы и не знаем, как относиться к злости? Она не хорошая и не плохая. Не чёрная и не белая. Злость слишком противоречива для таких простых ярлыков. Она может сжигать нас дотла, но вместе с тем не подпускать опасность слишком близко. Ведь огонь — это всего лишь инструмент. И он может ровно как убить, так и спасти.»       Пенелопа машинально поставила лайк, дочитав пост Надин.       Она отложила телефон и уставилась в окно машины, не заостряя взгляд ни на чём конкретном. Рядом проносились мокрые деревья, серые дома, лужи, в которых отражалось ясное небо. Но перед глазами стоял образ Надин — размытый, далёкий, но от этого не менее реальный. Она представляла, как та сидела в своей редакции, хмурилась, кусала кончик ручки, перечитывала написанное. Как её тонкие длинные пальцы, за которыми Пенелопа следила с каким-то неприличным вниманием, бежали по клавиатуре. Как она вкладывала в каждое предложение что-то личное, настоящее, что заставляло читателя чувствовать. Надин не просто писала текст, а играла на струнах чужих эмоций и мыслей, и делала это так виртуозно, что Поппи казалось — та залезла к ней в голову. Узнала про злость, которая сжигала изнутри, про желание защитить себя. В этот момент могло показаться, что эти двое слишком хорошо понимали друг друга, даже не умея толком общаться. Парадокс.       Пенелопа вздохнула, провела ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Она не должна была это читать. Не должна была соглашаться. Не должна была представлять, как Надин сидела и писала эти строки, возможно, думая о ней.       Но было поздно. А теперь где-то глубоко внутри, под слоями отрицания и привычной раздражённости, прорастало что-то тёплое, но неправильное.       Телефон завибрировал. Пенелопа обратила внимание на уведомление скорее по инерции. Глаза скользнули по экрану, не ожидая ничего важного. А потом она всмотрелась. Перечитала. Замерла.       Надин лайкнула её пост на фейковом аккаунте.