Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Выходной день был испорчен с самого утра.       Надин поняла это ещё до того, как окончательно проснулась — по тяжести в голове и звуку дождя, барабанящего по крыше так настойчиво, будто кто-то за окном решил выбивать дробь на её нервах. Она перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка и попыталась убедить себя, что ещё слишком рано и можно поспать ещё часок. Но дождь не прекращался.       Ближе к десяти Надин сдалась. Села на кровати, растрёпанная и недовольная, ведь изначально планов было много как всегда в субботу, когда можно выдохнуть после школьной недели. Сходить в библиотеку и сдать пару книг, потом позаниматься с Дарреном, который проводил там целый день и был не против её компании. После — снимки Элис, которые та обещала показать для совместного проекта в школьную газету. Ближе к вечеру — шопинг с Мирандой, а после всего — еженедельная субботняя киноночь с Руди и Джимми, попкорн, дурацкие фильмы и ощущение, что мир такой же простой, каким он был в пять лет.       Но за окном лило как из ведра. Небо было серым и беспросветным. Лужи на асфальте превратились в мелкие озёра, и даже короткая дорога до машины казалась пыткой, судя по пробегающему к ней отцу.       Мало того, что погода решила устроить конец света, так ещё и Руди молчал. Надин бросила взгляд на телефон. Ни одного уведомления. Она отправила ему сообщение ещё час назад: «Сегодня кино в силе?». Обычно он отвечал в течение пяти минут. Сейчас на часах было уже почти одиннадцать, а галочка оставалась одинокой и не подтверждённой.       Нонсенс.       — Пф-ф, — Надин зло буркнула, откладывая телефон. Ручка коснулась бумаги — и! Ни одного внятного слова. Просто чёрточка. Ещё одна. Бессмысленные движения по полям.       Она всё ещё надеялась, что если просто начать писать, то процесс пойдёт сам собой. Что слова сложатся в предложения, предложения — в абзацы, и к вечеру черновик статьи будет готов. Но чем дольше она сидела, уставившись в белый лист, тем очевиднее становилось: сегодня писатель отдыхал. На первой странице её корявый, но ещё читаемый почерк ровно выводил буквы — она записала информацию, факты, хронологию игры. К середине второй страницы почерк стал размашистее, строки поползли вверх, мысли начали теряться, сворачивать не туда, цепляться за что-то постороннее, не имеющее отношения к баскетболу. А к концу этой бесславной эпопеи на бумаге уже красовались какие-то бессмысленные почеркушки — неровные штрихи, кривые линии, тени, которые сами собой складывались в очертания. То там вдруг проступал небольшой рисунок каких-то колец, то здесь — изящный кулон с бабочкой. Росс оставила свой вандализм над бумагой, отложила ручку и откинулась на спинку стула, уткнувшись взглядом в белый потолок. Дождь за окном продолжал мерно барабанить, но внутри ничего не успокаивалось.

      «Мне интересно, представляешь ли ты меня на полу под собой, когда сидишь в том кабинете и смотришь на дверь?»

      Голос Пенелопы звучал в голове отчётливо, с той же привычной интонацией, которую она от неё вечно слышала. Этот вопрос въелся под кожу, засел где-то в груди и пульсировал оттуда, напоминая о себе каждый раз, когда она пыталась думать о чём-то другом.       Хотела бы она не представлять… Но ей даже не надо было находиться в том кабинете, чтобы видеть эту картину перед глазами.       С той ночи прошло четыре долгих дня. Четыре дня, которые растянулись в бесконечность, и одновременно пролетели как одно мгновение. Каждый раз, когда они оказывались рядом, время для Надин замирало — она ловила каждое движение Пенелопы, каждую её улыбку, такую же раздражающую, как и весь её образ, и секунды текли так тягуче, что давали возможность разглядеть детали, которые лучше было не замечать. Но стоило Пенелопе исчезнуть — выйти из класса, скрыться в коридоре, просто отвернуться, — как каждый час начинал тянуться бесконечно долго, как липкая бесформенная жвачка.       Когда Надин закрывала глаза — снова видела её перед (под) собой: шёлковые волосы, прижатые к её щеке; серо-голубые глаза, смотрящие снизу вверх с привычным вызовом; горячее дыхание на своей шее. Запах духов, конечно. Скучать по их взаимному раздражению, по этой бесконечной игре в противоборство, по колким взглядам, которыми они обменивались в коридорах — казалось чистой воды самоистязанием. Но Надин ловила себя на том, что с удовольствием получала эту дозу адреналина каждый раз, когда их взгляды пересекались.       Признаться самой себе в своей безопасной комнате, в мыслях, под стук дождя о крышу, который позже смоет её недоумение — «а к чему это?» — было почти приемлемо.       Неприемлемо было — думать о ней каждую чёртову минуту.       Смотреть на рисунок колец на бумаге и понимать, что это её кольца. Смотреть на кулон с бабочкой и знать, что это не случайно взятый из головы. Ловить себя на том, что в пустой комнате, где была только она, позволяла себе то, что никогда не позволила бы при других условиях — вспоминать её.       — Приехали, — прошептала Надин в пустоту, открывая глаза.       Она провела ладонью по лицу, прогоняя наваждение, и уставилась в окно. Дождь не прекращался. Капли стекали по стеклу, искажая мир за ним, делая его расплывчатым и ненастоящим. И, кажется, таким же становилось и её собственное «я». Потому что сомневаться и отрицать — это два абсолютно разных действия. А она делала и то, и другое. И ни одно не помогало.       Надин встала, подошла к окну и приоткрыла его, чтобы впустить в комнату свежий, промозглый воздух. Вместе с ним внутрь ворвался ровный шум дождя. Капли падали на подоконник, разбивались и вместе с ними куда-то на дно опускалась её уверенность в том, что происходит.       Ничего не должно было зайти дальше простого «прикола».       — Пу-пу-пу…       Надин вышла из комнаты и задумчиво побрела на кухню. Ноги знали дорогу сами — поворот налево, три шага до стойки, ещё два до шкафов. Всё в её жизни всегда было до жути предсказуемо и понятно: кофе — одна ложка гранул на две ложки сахара; школа — стабильно неплохие оценки, упор на клуб журналистики; семья — оплот спокойствия и поддержки, где никто не ссорится по пустякам; друзья с детства — Миранда и Руди.       А теперь — Пенелопа Эмерсон.       Надин сделала глоток кофе, обожглась и поморщилась.       Кто? В какую категорию её занести? «Враги» — слишком громко. «Соперницы» — слишком пафосно. «Одноклассницы» — слишком плоско, не передаёт ни того, что происходит между ними, ни того, что творится у Надин внутри.       Пенелопа — уравнение с одними неизвестными — сплошные иксы и игреки.       Пенелопа — один огромный знак вопроса. Хаотичная вспышка, которая ворвалась в размеренную жизнь Надин и перекрасила её в цвета, которых там никогда не было. Эмоции, которые сталкивались в бурном течении, разбивались друг о друга и сбивали с ног.       В этом течении Надин теряла старую себя. И, возможно, находила новую — ту, которая думала не о том, что писать в школьной газете на следующей неделе, а о том, почему у Эмерсон такие мягкие волосы и красивая тонкая шея.       Вернувшись в комнату, она села за ноутбук и открыла браузер. Социальные сети — привычный рабочий инструмент журналистки. Но сегодня они скорее напрягали своим существованием. Пальцы зависли над мышкой с одним резонным вопросом: «зачем тебе это?», но ответ был слишком неуловим. Поэтому, щёлкнув по паре одноклассников, девушка быстро перешла на страничку Эмерсон. В планах было лишь посмотреть, без какой-либо конкретной цели.       Аккаунт Пенелопы оказался оформлен с особой тщательностью. Профессионально, даже вычурно, будто этим занимался какой-то нанятый SMM-менеджер, а не сама девушка. Красивое описание, ссылки на другие аккаунты и тот самый идиотский блог, невероятное количество постов, и какая-то громадная пачка историй в кружочке, которые обновлялись чуть ли не каждый час. Сегодня рано утром — сторис в школе с командой чирлидерш. Потом — из магазина, примерка какой-то кофты. А несколько минут назад — спортивная разминка, она в голубом топе и коротких лосинах, волосы собраны в высокий хвост.       «Публичная личность», — пронеслось в голове Надин вместе с очередным скроллом страницы.       Надин листала дальше, уже не контролируя себя. Фотографии были как минимум еженедельными на самые разные темы. Пейзажи, еда, книги, какие-то выставки. Вплоть до фотографии… добермана в среду. Без всякой подписи.       Ну, нет… не могла же она знать, что Надин посмотрит её аккаунт. Это бред. Чистая случайность.       Она зашла в комментарии. Пенелопа почти не отвечала. Где-то ставила редкие лайки, но в дискуссии не вступала. Зато её подружки активно обсуждали Декса.       «Декса?» — скривилась Росс, — «Бэдбои не в её вкусе». Надин замерла. Откуда ей вообще знать, кто в её вкусе?       Пролистала дальше. И наткнулась на новое открытие: Миранда и Руди отмечались лайками под несколькими фотографиями Пенелопы. Серьёзно? Надин даже не знала, что те подписаны на неё. Она лишь машинально отметила это в голове, а затем продолжила смотреть.       Потому что остановиться уже не получалось.       Красивые — на фоне заката, где Поппи стояла спиной к камере, её тёмные волосы колыхались на ветру, солнце обрамляло края силуэта, превращая снимок в картину. Нежные — где её тонкая рука с золотыми браслетами держала на ладони цветок, кажется, пион. Домашние — на которых она сидела в кровати, обложившись учебниками, на коленях лежал MP3-плеер, проигрывающий песню какой-то рок-группы.       Надин смотрела на эти фотографии, неожиданно осознавая, что совершенно ничего не знает о Пенелопе. О настоящей Пенелопе. Какая она? Чем интересуется? Что её действительно злит, а не для образа? А что радует? Чего она боится? А вслед за этими вопросами пришёл и другой, но только опасный в своей сути: «А такие ли мы разные, как я думала?».       Ведь Надин тоже любила встречать рассветы и провожать закаты, ловить момент, когда небо переливалось всеми оттенками оранжевого и фиолетового. Тоже любила останавливаться у цветочных магазинов, вдыхать аромат, разглядывать лепестки. Тоже любила слушать музыку, растворяясь в ней до полного исчезновения из реальности.       На редких фотографиях, где девушка веселилась и открыто смеялась, запрокинув голову — Надин улыбалась незаметно для самой себя. Где Пенелопа выкладывала эстетичные размазанные чёрно-белые фотографии — Надин засматривалась и мысленно отмечала прекрасную работу с редактором. А там, где были снимки разных мест и городов — Париж, Лондон, какая-то улочка в Италии, — Надин рассматривала кадр не из-за красоты места, а потому что всякий раз Пенелопа вытягивала руку перед камерой. Тонкие пальцы и изящный изгиб запястья притягивали взгляд сильнее, чем любая архитектура. Когда же попадались фотографии Пенелопы в купальнике или достаточно открытой спортивной форме, Надин предпочитала пролистывать их, не задерживаясь, потому что она уже знала: тело девушки вызывает в ней неопределённые ощущения… А ещё, как оказалось, фотографии, где она с парнями. Парнями, парнями, парнями… Раздражали. Так… а какой вообще ориентации Поппи?       — А-а-а! — протяжно завыла Росс, откидываясь на спинку стула. Голова кипела от множества вопросов, а сердце перебирало ворох ощущений. Что с этим всем делать — Надин не знала.       — Ого, — раздалось позади.       Росс резко развернулась. Открывая окно до упора, в комнату влез Руди и присвистнул. Мокрый плащ он снимал прямо в процессе, бросив его на подоконник, следом отправились и кроссовки, чтобы не затопить чужую комнату. Тапки для него всегда стояли в одном и том же углу — Надин когда-то давно выделила ему персональную пару, и он пользовался этим с наглостью родственника.       — Руди? Что ты забыл тут? Какого чёрта опять через окно лезешь! — она поспешно прикрыла ноутбук, может быть, слишком резко.       — Кино? — он кинул взгляд в сторону экрана, делая вид, что ничего не заметил.       — Ещё рано.       — Уже семь.       Надин фыркнула не поверив, но всё же глянула на часы и моргнула. Чашка кофе стояла нетронутая и давно остывшая. А за окном действительно стало темнее, чем когда она приоткрывала раму. Серая мгла сгустилась до почти вечерней черноты, хотя дождь всё так же барабанил по крыше. Она… просидела за аккаунтом Пенелопы четыре часа?       Положив лоб на руку, Надин тяжело выдохнула. Кажется, она становится одержима…       — Так… — Руди присел на кровать, по-детски болтая длинными ногами в разные стороны.       — Ну что? — Надин подняла голову. — Спрашивай уже.       — Ты лесбиянка?       — Что? — она поперхнулась воздухом.       — Что? — он передразнил её.       Надин ошарашенно посмотрела на лучшего друга. Рука сама собой сжалась в кулак — защитная реакция. А Брук не мог взглянуть в ответ. Пока ещё нет. Он изучал рисунок на одеяле, флажки под потолком, свои собственные пальцы — что угодно, кроме её лица.       — Ну… тебе, кажется, нравится Пенелопа, — выдохнул он наконец.       — Ты несёшь чушь, Руди. Она отмахнулась от парня, как от назойливой мухи, но жест вышел нервным и слишком широким. Что он понимал? Он — который знал её с детства…       — Тогда почему ты не смотришь на меня так, как на неё?       Надин замерла. Перестала дышать. Вопрос повис в воздухе тяжёлым, почти осязаемым комом. Она надеялась, молилась про себя, что ей послышалось. Не только потому, что он касался Поппи, но и потому что касался того, о чём они никогда не говорили вслух.       Она любила Руди. Как друга. Как старшего брата, который родился на минуту раньше, но припоминал это при любой возможности. Он всегда был частью семьи и навсегда ею останется. Но большего она дать не могла. Ведь… это же Руди. Соседский мальчик, который защищал их с Мирандой с самого детства. Не больше, но и не меньше.       — Руди… — голос сел.       — Не пойми неправильно, — он наконец поднял глаза, и в них не было обиды. Только усталое принятие. — Я же знаю, что ты… что мои чувства не взаимны. Что я твой лучший друг и всё такое, просто… — Руди взъерошил волосы, цокнул языком. — Не понимаю, как тебе может нравиться Пенелопа.       — Она мне не нравится, — отрезала Надин.       — Ну, конечно, — он закатил глаза. — Ты же журналистка, Надин. Ты человек фактов. Неужели их мало, чтобы ты не признала правду?       — Факты хочешь? Вот: Пенелопа меня раздражает. Это заносчивая, высокомерная сучка, у которой в словарном запасе отсутствуют базовые слова типа «вежливости», «такта» и «человечности», — она даже пальцы загнула для убедительности. — Пф-ф.       — Тем не менее, это не мешает тебе пялиться на неё, искать в толпе и шерстить её социальные сети?       Надин старалась прожечь в Руди дыру. Её привычная картина мира рушилась, полотно рвалось из самого центра. Неудобные вопросы, проницательные замечания — и вот она уже зажата в угол, из которого сбежала ещё час назад в собственной голове.       — Профессиональный интерес, — она взмахнула рукой, отгоняя его слова подальше от себя, чтобы не упасть в этот омут снова.       — На какую тему?       — Кому она вообще может искренне нравиться с таким характером и поведением?       — Пф-ф, — Руди усмехнулся и отвернулся к окну. — Ладно. Как скажешь.       Они замолчали на несколько секунд. Но Надин всё же позвала друга:       — Руди?       — М-м? — он вновь посмотрел на неё — мягко, как и всегда.       — Прости…       Они оба знали, за что она извинялась — слова были не нужны.       Надин вырвала листок из блокнота, нервно скомкала его и швырнула в парня.       — Эй.       — Ни слова больше, — она подняла указательный палец и строго посмотрела на него, надеясь, что он понял, о чём она.       — М-м… В общем спортивном чате кидали её фотки с тренировок, — сказал он как ни в чём не бывало. — Тебе отправить?       В лицо полетел ещё один скомканный листок.       Руди звонко рассмеялся, и Надин вдруг поняла, что напряжение в комнате лопнуло. Он не изменился. Не собирался уходить. Не собирался избегать её. Какой бы правда ни была — они оставались друг для друга семьёй.

***

      Пенелопа лежала на кровати, уставившись в белоснежный потолок. Из наушников, валяющихся рядом с головой, тихо играл какой-то поп, просто заполняя тишину. На ноутбуке, стоящем на столе, на минимальной громкости шло трукрайм видео — голос диктора рассказывал о чём-то мрачном и захватывающем, но Пенелопа не слушала. Телефон лежал на груди, и на нём был открыт аккаунт Росс.       Точнее, аккаунт был закрытым. И сейчас она суетливо думала, что ей сделать, чтобы подсмотреть под эту чёртову «завесу тайны».       — Пф-ф, — она закатила глаза, подняла руку с телефоном повыше и вновь уткнулась в пустую страницу с насмехающейся над ней надписью «приватный аккаунт». — Кому ты нужна? Зачем акк закрывать…       Пенелопа перешла на свой фейк, о котором никто не знал. Там не было ни её фотографий, ни имени, вообще ничего личного.       Она тщательно просмотрела посты: в них ничего кроме снимков ночного неба. Каждую ночь перед тем, как лечь спать, она выходила на балкон, поднимала телефон и делала один кадр. Иногда получалось красиво. Иногда — серо и уныло. Но она всё равно выкладывала. Зачем — сама не знала.       Может, потому что Луна всегда была там одна.       Холодная. Отстранённая. Единственная в своём роде на всём небосводе. Вокруг неё вечно ошивались какие-то незначительные звёзды — маленькие, тусклые. Они светили ей в ответ, но никогда не становились ближе. Луна не двигалась вслед за звёздами, не пыталась обогнать облака. Она текла по небу так, как ей надо, не обращая внимания ни на что другое. Её путь был предопределён. Её одиночество — привычным.       Но первым к Луне всегда являлся Сириус. Самая яркая звезда в этой тёмной бесконечной мгле. Он появлялся после заката, словно торопился занять своё место, но никогда не пытался приблизиться. Не лез в чужую орбиту. Он просто был — всегда, каждую ночь, надёжный и постоянный. И делил с Луной её одиночество, пока на небе было ещё пусто.       Пенелопа смотрела на экран — на очередную фотографию, где Сириус горел где-то справа от лунного диска — и думала о Надин.       «Что за чушь», — одёрнула она себя. — «Она всего лишь одноклассница. Которая бесит. Которая вечно лезет не в своё дело. Которая…»       Которая пахла мускатом и типографской краской. Которая смотрела так, будто вокруг больше никого не существовало. Которая терпеть её не могла и при этом прижималась губами к её виску.       Поппи резко поднялась с кровати. С фейка будет слишком подозрительно? Кого она вообще пускала в акк? Надин не идиотка — сможет догадаться? Может, создать ещё один?       Да, боже…       Почему она вообще так парится об этом? Зачем ей смотреть её аккаунт? Что она надеется там найти? Фотки с этим дурацким Руди? Их счастливые лица, подписанные «мой лучший парень» или что-то в этом роде?       Пенелопа отшвырнула телефон, а раздражение внутри только нарастало.       — И всё же, Декс — не твой вариант, Поппи, — заходя в комнату, проговорила Оливия. Она вытирала полотенцем мокрые после душа волосы.       — Декс? — Пенелопа замерла на полушаге. Обернулась. Голос прозвучал резче, чем она планировала. — Причём здесь он?       — Фото добермана? Ты комментарии читала?       — Доб— что?       Эмерсон нахмурилась, подошла к кровати, взяла телефон и зашла на основной аккаунт. Ткнула на пост с фотографией добермана. Она выложила его в среду. В состоянии аффекта, скорее, чем осознанно. Удалить сейчас? Интернет помнит — Поппи знала это правило. А удалять пост спустя несколько дней выглядело бы ещё подозрительнее. Она открыла комментарии. Большая часть женской половины школы — и не только школы, кажется, — начала обсуждать пару Поппи-Декс. Комментарии тянулись на десятки строчек, некоторые строили целые теории.       — Идиотки, — прошипела Эмерсон, чувствуя, как кровь приливала к ушам. — Это вообще… не о нём речь была.       — Хм? — Оливия оторвалась от крема, который втирала в ноги. — А о чём?       Пенелопа вспомнила ночь вторника. Раздражённое лицо Надин, которая не хотела там быть. То, что её очевидно заставил прийти Руди, а это не было добровольной вылазкой. И самое противное — как он касался её. Как его губы задели её ухо, шепча что-то только между ними. Как его широкая рука взялась за её, как палец огладил кожу, как он сплёл их и прижался корпусом, чтобы закрыть от её взгляда.       Гнев закипал в ней, как магма в вулкане, грозясь высвободиться и сжечь дотла всё вокруг. Задело бы всех. А главное — задело бы чувства самой Пенелопы, к чему она совсем не была готова.       — Порода нравится, — выдавила она ровным, почти безразличным тоном. — Увидела на улице и сфоткала. У кого-то шиза, если он видит в простой фотографии какой-то подтекст, тц, — она привычно скрестила руки на груди.       — Ясно? — Оливия пожала плечами и уткнулась в свой телефон. — Кстати, как думаешь, Росс и Брук встречаются?       Пенелопу передёрнуло. Если у Надин нет вкуса, то точно да.       — Не знаю. Мне всё равно, — она развернулась и села за стол, спиной к подруге.       — Просто он её отмечает почти везде, — продолжала Оливия, не поднимая головы. — А у неё фоток с ним нет. Какая-то странная ситуация, не находишь?       — У неё… — Пенелопа замерла. — Ты на неё подписана?       — Да, с фейка, — Оливия усмехнулась. — Всегда интересно, пишет ли она гадости о ком-то из нас, хах.       — Хм-м… Дай-ка посмотреть.       Оливия протянула телефон без задней мысли.       — Я пойду посушу волосы.       — М-м, — протянула Пенелопа уже без внимания.       Она могла зайти и увидеть всё, что Надин скрывала за этой дурацкой «закрытой дверью». Пальцы зависли над экраном. Там её фотографии, её жизнь. Её улыбка — не для Пенелопы, а для кого-то другого. Для Руди. Или для Миранды. Для всех, кроме неё.       Это не было чем-то важным. Уж точно не открытием ящика Пандоры или нахождением Атлантиды, но пальцы всё равно слегка дрожали. Последний пост был опубликован сегодня, час назад. Надин сидела в комнате в темноте, перед ней на кровати три пары ног в смешных носках, а на фоне, на экране телевизора, размыто мелькал какой-то ужастик. Описание было достаточно длинным — абзаца четыре, не меньше, — но Эмерсон не стала вчитываться в каждое слово, а скользнула взглядом по строчкам, разглядывая основной смысл о важности дружбы. О семье, которая не всегда по крови и том, что такие вечера — бессмысленные, тёплые, с попкорном и дурацкими фильмами — помогают укрепить отношения. Всё было написано в «свойской» манере, будто Надин просто села и вывалила на «бумагу» поток мыслей. Как рассуждения ни о чём, когда лежишь на кровати, бессмысленно уткнувшись в потолок, и мысли крутятся сами собой, цепляясь друг за друга.       Пенелопа пролистала дальше. Следующий пост был сделан в среду, после той ночи. Надин засняла рассвет, в котором фиолетовый переливался к розовому, и расписала длинный спич о неожиданных мгновениях жизни. О том, как иногда случайность — или чужой дурацкий план — может поменять восприятие человека. О том, что найти нечто уникальное можно там, где совсем не ждёшь. Поппи перечитала этот текст дважды. Потом ещё раз…       Она пролистывала дальше. Фото животных, леса Сентфора, школы, друзей и семьи, её «работы» журналистки — их было не так уж много, но каждое — с длинным, вдумчивым текстом. О жизни. О выборе. О страхах. О том, что значит быть собой, когда весь мир пытается сделать тебя кем-то другим.       Пенелопа даже не заметила, как отложила мысли о Руди, о глупых комментариях, о раздражении, которое копилось внутри весь день. Ей стало… интересно. По-настоящему. Вчитываться в каждое слово, ловить интонации, представлять, как Надин сидит за ноутбуком и подбирает фразы, а вслед за этим длинные тонкие пальцы набирают текст. Интересно узнавать Росс с той стороны, которую в жизни она никогда не видела и, возможно, никогда не увидит. Что-то из этого даже оказалось ей близко, хотя она, конечно, не призналась бы.       — Нашла что-то? — Пенелопа даже не заметила, как Оливия подошла с уже высушенными волосами.       — Хм, нет, — она поспешно отдала телефон, сделав лицо равнодушным. — Тоска одна.       — Вот и я о том же, — Оливия приняла телефон, даже не глянув на экран. — А Элис читает, представляешь? — она закатила глаза.       — Они дружат?       — М-м, нет. Не совсем. Не знаю, как назвать их отношения. Ни то, ни другое.       Пенелопа сжала челюсть. Боже. С Надин что, общаются все, кроме неё и Оливии? Как же раздражало.       Ночью, когда подруга уже уснула, а дом погрузился в тишину, прерываемую только редкими каплями дождя, Пенелопа снова взяла телефон. Она зашла на свой фейк и отправила запрос на подписку Надин. И та приняла запрос через пять минут.       Пенелопа читала её посты до самого рассвета. Небо из чёрного превратилось в тёмно-синее, потом в фиолетовое, а затем и в розовое. Первые лучи солнца коснулись мокрых крыш, заиграли в каплях на стекле. Пенелопа сделала фотографию. И выложила её.       Впервые её бесконечная холодная ночь сменилась тёплым рассветом.