Зов крови

После смерти Снейпа кабинет зельеварения потерял весь свой былой лоск. Новый профессор, приглашенный министерский чиновник по фамилии Трэверс — тучный мужчина с вечно потными пальцами и скучающим взглядом, — совершенно не заботился о дисциплине или глубине знаний. Он просто давал задание из учебника и утыкался в свежий выпуск «Ежедневного пророка», изредка лениво поправляя съезжающие на кончик носа очки. Класс был предоставлен сам себе. В воздухе лениво кружились струйки пара от недоваренных зелий, пахло сушеной лавандой, кислым соком златоглазок и чем-то застоявшимся.  Драко сидел за последней партой, ссутулившись так сильно, словно пытался стать невидимым. Под мантией, между лопатками, невыносимо, до судорог зудело и горело. Его крылья — те самые, призрачные, нежные, серебристо-белые, которые он два дня назад в порыве полного отчаяния показал Поттеру в выручай-комнате, — теперь фантомной болью напоминали об этом. Они словно налились свинцом, зарывая плоть изнутри, требуя свободы, требуя его. Два дня. Сорок восемь часов чистейшей агонии. Каждую секунду этого времени Драко чувствовал себя так, словно с него заживо сдирали кожу. Чтобы заглушить зов вейлы, рвущийся наружу, чтобы унять эту позорную, животную тягу к Поттеру, он увеличил дозу блокирующих зелий втрое. Горький, металлический привкус оседал на корне языка и выжигал желудок. Голова раскалывалась, перед глазами то и дело проплывали темные пятна, а собственная магия казалась замерзающим желе — холодной и почти бесполезной. Он едва мог зажечь искру на кончике палочки. Вейла внутри него медленно умирала, забирая с собой его разум и силу, но Драко упрямо продолжал вливать в себя яд, лишь бы не признавать поражения. Лишь бы не ползти на коленях к Золотому мальчику. — Ты выглядишь так, словно тебя выкопали из могилы, Малфой. Причем не самой свежей, — раздался тихий, бархатистый голос рядом. Забини лениво помешивал свое зелье, даже не глядя в котел. Его темные глаза, обычно полные иронии и безразличия, сейчас были прикованы к Драко. Блейз подмечал всё: и то, как дрожали бледные, почти прозрачные пальцы друга, сжимающие серебряный нож для нарезки ингредиентов; и то, какими глубокими, фиолетовыми тенями залегли круги под его глазами; и то, как тяжело, со свистом, Драко втягивал сквозь зубы воздух при каждом резком движении. — Отвали, Забини, — хрипло отозвался Драко. Собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, лишенным прежней надменности. — Займись своим варевом. Оно у тебя скоро закоптится. — Мое зелье в полном порядке, в отличие от тебя, — Блейз плавно опустил черпак и наклонился ближе, понижая голос до едва различимого шепота. — Драко, я серьезно. Ты не просто бледный. Ты серый. У тебя губы синие. И от тебя за милю пахнет этой дрянью… как ее… «Слезами лунницы»? Ты глушишь подавители флаконами. Зачем? Что произошло два дня назад? При упоминании «двух дней назад» Драко внутренне содрогнулся. Перед глазами мгновенно вспыхнула сцена из Выручай-комнаты: полумрак и он. Поттер. С его вечно растрепанными волосами, глупым, растерянным выражением лица и этими невыносимо зелеными глазами.  Драко вспомнил, как горела его кожа, когда он, перешагнув через собственную гордость и остатки здравого смысла, позволил крыльям раскрыться. Как он дрожал, когда Поттер — этот чертов спаситель мира — сделал шаг навстречу. И как мир буквально взорвался сверхновой, когда теплые, мозолистые пальцы коснулись мягкого, пухового оперения. Это было сродни удару молнии. Боль утихла на долю секунды, уступив место такому сладкому, удушающему блаженству, от которого Драко едва не упал на колени прямо там, у его ног. Он открылся ему. Рассказал про связь. Сказал, что они связаны этой проклятой магией крови. А потом испугался. Увидел в глазах шок, жалость... и сбежал. — Ничего не произошло, — выдавил Драко, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он попытался взять со стола сморщенный корень имбиря, но пальцы не послушались, и нож с тихим звоном покатился по каменной столешнице. Блейз перехватил его руку. Пальцы Забини были теплыми, сухими, но это тепло не принесло Драко облегчения. Напротив, оно лишь напомнило о том, чье тепло ему было необходимо. Вейла внутри него болезненно заворочалась, требуя другого прикосновения, другого. — Отпусти, — прошипел Драко, пытаясь вырвать запястье. — Отпусти меня, Блейз, клянусь Мерлином, я… — Ты ничего мне не сделаешь, у тебя палочка в руках дрожит, как осиновый лист, — жестко, но тихо оборвал его Забини. Он не отпускал руку друга, всматриваясь в его расширенные, почти черные от боли зрачки. — Ты умираешь, Драко. Я же вижу. Магия уходит из тебя, как вода сквозь пальцы. Что случилось? Два дня назад всё было не так плохо, как…как сейчас. Драко замер. Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица, ударяясь о ребра. Он перевел взгляд на Блейза. В глазах мулата не было издевки. Не было торжества. Только глубокая, искренняя тревога за единственного друга, который у него остался после этой проклятой войны. Слизеринцы научились прятать свои чувства, но сейчас, когда весь их мир рухнул, приходилось перешагивать через себя и свою гордость. Малфой сглотнул вязкую слюну. Силы стремительно покидали его. Каждое мгновение сопротивления вейле истощало его резервы. Он посмотрел в сторону — через три ряда столов, туда, где у окна сидел Поттер. Тот о чем-то тихо переговаривался с Уизли, но Драко чувствовал: Поттер не слушает рыжего. Он периодически бросал быстрые, встревоженные взгляды в конец класса. Прямо на Драко. И от этих взглядов под кожей Малфоя начинали бегать мурашки. — Я… я больше не могу, Блейз, — выдохнул Драко, внезапно сдаваясь. Голос его упал до едва различимого шепота. Он опустил голову, позволяя платиновой челке упасть на глаза, скрывая слезы слабости, которые он так отчаянно пытался сдержать. — Я схожу с ума. Это... это выжирает меня изнутри. Блейз слегка ослабил хватку, но руки не убрал, мягко погладив запястье Драко большим пальцем в знак поддержки. — Расскажи мне. Здесь никто не услышит. Трэверс читает статью о садовых гномах, а Грейнджер спорит с Лонгботтомом о свойствах игл дикобраза. Говори, Драко. Пожалуйста. Малфой судорожно вздохнул. — Два дня назад… в Выручай-комнате, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал осколки стекла. — Я не выдержал. Я… я показал ему крылья. Я показал себя. В той комнате. Я был в таком состоянии, что едва соображал. Я позволил ему прикоснуться к ним. — И что? — быстро спросил Блейз, подаваясь вперед. — Как он отреагировал? Он… отверг тебя? — Нет, — Драко покачал головой, и его плечи мелко задрожали. — В том-то и дело, что нет. Если бы он меня проклял, высмеял, избил — мне было бы легче. Я бы просто принял это и умер спокойно, зная, что шансов нет. Но он… он коснулся их так… нежно. Словно я был чем-то ценным. И это было так хорошо, Блейз, так невыносимо, сладко и больно одновременно. Я почувствовал, как моя магия на секунду вернулась, как она вспыхнула чистым золотом. А потом я испугался. — Испугался чего? — тихо спросил Забини, вглядываясь в искаженное мукой лицо друга. — Его жалости! — Драко сорвался на шипящий, яростный шепот, в котором сквозило чистое отчаяние. — Ты не понимаешь! Поттер — герой. Он спасает всех подряд. Сирот, домовиков, гиппогрифов… теперь вот меня. Я не хочу быть его очередным благотворительным проектом! Я не хочу, чтобы он спасал меня из жалости, из своего чертового чувства долга! Чтобы он прикасался ко мне, думая о том, какой он благородный, спасая бывшего пожирателя смерти от позорной гибели! Драко судорожно вздохнул, его плечи содрогались. — Поэтому я убежал. И поэтому я пью эти зелья. Я хочу заглушить эту связь. Но это не работает. С каждым часом становится только хуже. Мои мысли… они постоянно возвращаются к его рукам. К его запаху. Я схожу с ума, Блейз. Я медленно схожу с ума! Блейз молчал некоторое время. Он смотрел на Драко с глубоким, тяжелым сочувствием. Забини прекрасно понимал гордость Малфоев — гордость, которая сейчас буквально убивала его друга. Для Драко, который всю жизнь привык быть на вершине, оказаться в полной, рабской зависимости от своего злейшего врага было хуже смерти. — Драко, — мягко позвал Блейз. — Посмотри на меня. Малфой с трудом поднял голову. Его глаза были влажными, а губы подрагивали. — Ты дурак, — тихо, но твердо сказал Блейз. — На кону стоит твоя жизнь. Твоя магия. Твой разум. И ты готов все это выбросить в помойку только потому, что боишься показаться слабым перед Поттером? — Ты не понимаешь… — попытался вставить Драко, но Блейз сжал его руку сильнее. — Нет, это ты не понимаешь. Я наблюдаю за Поттером эти два дня. Знаешь, на кого он похож? На неприкаянного призрака. Он не ест в Большом зале. Он постоянно оглядывается на тебя. В его глазах нет жалости, Драко. Там… там что-то совсем другое. Страх. Растерянность. И тоска. Он ищет твоего взгляда, а ты прячешься, как трусишка. Драко замер, ловя каждое слово Блейза. Сердце предательски пропустило удар. — Он… он смотрит на меня? — прошептал он, боясь поверить. — Постоянно, — подтвердил Блейз. — Прямо сейчас он смотрит на нас. На то, как я держу тебя за руку. И, судя по тому, как он сжал свою палочку, он готов кинуть в меня непростительное. Драко медленно, затаив дыхание, повернул голову в сторону гриффиндорского стола.  И действительно. Поттер сидел, полуразвернувшись к ним. Его зеленые глаза за стеклами очков горели каким-то лихорадочным, темным огнем. Он не смотрел на свое зелье, не слушал Уизли. Он смотрел прямо на Драко. В этом взгляде не было презрения. В нем было столько невысказанного напряжения, столько глухой, отчаянной мольбы и… ревности, когда он смотрел на руку Блейза, обхватившей руку Драко. Связь внутри Драко отозвалась мгновенно. Словно невидимая струна натянулась между ними через весь класс, вибрируя и посылая волны тепла прямо к его измученному сердцу. Вейла внутри него слабо, но радостно встрепенулась, отчаянно цепляясь за это тепло. — Драко, — тихо сказал Блейз, убирая руку и возвращаясь к своему котлу, чтобы не провоцировать гриффиндорца еще сильнее. — Хватит убивать себя. Ты сделал первый шаг — ты показал ему себя. Теперь позволь ему сделать ответный шаг. Не закрывайся. Иначе эти зелья действительно тебя убьют. А я не хочу хоронить своего единственного друга из-за его дурацкой малфоевской гордости. Драко ничего не ответил. Он сидел, уставившись на свои дрожащие ладони. Звон колокола, возвестивший об окончании занятия прозвучал резко, словно удар хлыста по натянутым нервам Драко.  Малфой даже не пошевелился. Его пальцы, всё еще хранившие фантомное тепло пальцев Блейза, судорожно сжимали край холодного каменного стола. Сердце колотилось в грудной клетке так сильно, что ребрам было больно. Драко дернул плечом, сбрасывая оцепенение, и принялся преувеличенно аккуратно складывать свои пергаменты в сумку, стараясь не смотреть в сторону гриффиндорцев. Драко закинул ремень сумки на плечо и двинулся к выходу, держась чуть позади Блейза, надеясь использовать его широкую спину как щит. Но у самого дверного проема их маленькая процессия резко остановилась. Дорогу им преградили. Поттер стоял прямо на пороге, словно монолит, непреклонный и пугающе решительный. Его мантия была слегка потрепана, очки он держал в руке. За его предплечье отчаянно цеплялась Грейнджер. Ее лицо было бледным, искаженным паникой и беспокойством. Она дергала его назад, пытаясь оттащить, увести прочь от назревающего взрыва. — Гарри, пожалуйста, не надо, пойдем отсюда, не здесь… — быстро, сбивчиво шептала она, ее пальцы судорожно сжимали плотную ткань его рукава. Поттер даже не повернул головы в ее сторону. Всё его существо, каждая линия его напряженного тела были устремлены только к одному человеку. Он медленно повернул голову к Гермионе, его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Сквозь плотно стиснутые зубы он прошептал всего несколько слов — тихо, но с такой глухой, непреклонной яростью, что Грейнджер мгновенно осеклась. Ее рука бессильно соскользнула с его предплечья. Она сделала шаг назад, прижав ладонь к губам, глядя на друга с нескрываемым страхом и затаенной печалью. Она поняла, что сейчас его не остановить. Никому. Поттер сделал шаг вперед, сокращая расстояние между собой и Малфоем. Пространство вокруг них словно сузилось. Драко почувствовал, как внутри него всё сжалось. Поттер остановился так близко, что Драко мог рассмотреть редкие веснушки на его скулах. — Выглядишь паршиво, Малфой, — негромко, хрипло произнес Поттер. В его голосе не было издевки. Это констатация факта, за которой скрывалась какая-то глубокая, кровоточащая рана. Драко почувствовал, как внутри него вскипает защитная ярость. Он заставил свои губы растянуться в привычной, ядовитой усмешке, хотя в груди всё горело от близости этого человека. — Посмотри на себя, Поттер, — фыркнул Драко, задирая подбородок, отчаянно пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты выглядишь не лучше. Будто тебя только что побили метлами. Гарри судорожно вздохнул. Его грудь тяжело поднялась под мантией. На мгновение его взгляд смягчился, в глубине зеленых глаз промелькнуло что-то настолько обнаженное, растерянное и просящее, что у Драко перехватило дыхание. Поттер разомкнул губы, подаваясь чуть вперед, словно собирался сказать что-то невероятно важное, что-то, что копилось в нем все эти мучительные дни. — Драко, я… — начал он, и этот непривычно мягкий, интимный тон напугал Малфоя. — Заткнись, — резко перебил его Драко. Голос сорвался на шипение, пальцы на лямке сумки побелели от напряжения. — Просто заткнись, Поттер. Если ты собираешься вывалить на меня свою великую гриффиндорскую жалость — избавь меня от этого. Мне она не нужна. Слышишь? Не нужна. Драко сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь к Гарри, так что их мантии соприкоснулись, и это короткое трение отозвалось электрическим разрядом по всему его позвоночнику. — Я сам со всем справлюсь, — процедил Драко, глядя прямо в безумные зеленые глаза. — Я найду способ. Я сделаю так, чтобы это закончилось. Чтобы ты… чтобы ты не мучился из-за этого. Я освобожу тебя, Поттер. Так что держись от меня подальше. Слова давались с трудом, они царапали горло, словно осколки битого стекла. Драко лгал. Каждое его слово было ложью, призванной защитить то немногое, что осталось от его гордости, и уберечь Поттера от той бездны, в которую сам Драко стремительно падал. Он договорил и замер. Время вокруг них окончательно остановилось. Звуки уходящих учеников, приглушенные всхлипы Грейнджер где-то на периферии, шорох шагов — всё исчезло. Остался только Поттер. Драко стоял и смотрел на него. Его взгляд, вопреки его воле, скользил по лицу Гарри, жадно впитывая каждую деталь, каждую черточку, словно умирая от жажды и пытаясь напиться ядом. Поттер изменился. Как же сильно он изменился. Перед Драко больше не было того угловатого, взъерошенного мальчишки со сломанными очками и вечно нелепым видом. За эти месяцы Поттер словно переродился. Его плечи стали шире, развернулись, осанка обрела тяжелую, уверенную стать. Лицо утратило детскую округлость — скулы стали резкими, словно высеченными из темного гранита, линия челюсти обозначилась жестко и бескомпромиссно, покрытая легкой, едва заметной щетиной, которая делала его пугающе взрослым. Он был красив. Той дикой, необузданной, первобытной красотой, которая не имеет ничего общего с утонченной аристократичностью чистокровных магов. Это была красота стихии — разрушительной, манящей и смертельно опасной. Почти мужчина. Сильный, притягательный. И в этот момент Драко накрыло осознание такой сокрушительной силы, что у него подкосились колени. Его зависимость. Его проклятая, постыдная, удушающая зависимость от этого человека никуда не делась. Она не ослабла ни на йоту. Напротив — за то время, что они провели вдали друг от друга, подпитываемая этой мучительной связью, она возросла в геометрической прогрессии. Это больше не было просто платоническим влечением или отголоском древней магии. Это превратилось в физиологическую потребность, в болезнь. Драко чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела. Его магия внутри него выла, тянулась к Поттеру, умоляла о прикосновении, о едином вздохе на двоих. Его разум разрушался без него, а тело буквально умирало от истощения, требуя присутствия Гарри рядом, как умирающий от жажды требует воды. Каждый дюйм кожи Драко горел от желания сократить эти несчастные сантиметры между ними, упасть в его руки, уткнуться носом в изгиб шеи и просто дышать им. Эта потребность была настолько огромной, такой чудовищно неподъемной, что Драко испугался самого себя. Он понял, что если Поттер сейчас сделает еще один шаг, если он просто коснется его руки — Драко сломается. Он забудет про гордость, про войну, про Малфоев, про весь мир. Он просто сдастся на милость своего палача. С трудом вырвав себя из этого гипнотического плена, Драко резко отступил назад, разрывая зрительный контакт. Его лицо снова превратилось в холодную маску, хотя внутри него всё кричало от боли этой секунды отдаления. — Блейз, идем, — бросил он сухим, безжизненным голосом и, не дожидаясь ответа, обошел застывшего Поттера, почти физически ощущая, как невидимая связь между ними натягивается до предела, готовая разорвать его сердце на куски.

***

Сумерки опускались на квиддичное поле тяжелым, сизым саваном, окрашивая края редких облаков в тревожный багровый цвет. Прохладный осенний воздух пах сырой землей, примятой травой и остывающим металлом. Где-то высоко над головой, разрезая это вязкое затишье, со свистом проносились игроки — глухие удары биты по бладжеру доносились словно сквозь слой воды.  Гарри лежал на спине, раскинув руки в стороны, прямо на влажной от вечерней росы траве. Его дыхание все еще было рваным, тяжелым, грудь высоко поднималась под пропотевшей, испачканной в грязи гриффиндорской формой. Мышцы гудели от изнеможения, колени подрагивали, а в груди горел сухой, горячий огонь от усталости. Но эта боль была благословением. Он загнал себя сегодня так, что едва держал метлу, и сделал это осознанно. Ему нужно было выжечь, вытрясти из себя мысли, которые вторую неделю плавились в его мозгу, не давая спать.  Мысли о Малфое. И о той проклятой, невыносимой, тягучей связи, которая теперь намертво приковала их друг к другу. В нескольких шагах от него, на деревянной скамье, сидел Рон. Он не ушел в раздевалку вместе с остальными, но и не пытался заговорить. Он просто сидел, ссутулившись, уперев локти в колени и хмуро глядя в землю. Между ними повисла тишина — не та теплая, уютная тишина, которая связывала их долгие годы, а колючая, тяжелая, полная невысказанных обид и глухого раздражения.  Рон злился. Рон имел на это полное право.  После войны Гарри изменился так сильно, словно его прежнего оставили там, в Запретном лесу, когда Волан-де-Морт кинул в него авадой. Он вернулся живым, но каким-то выпотрошенным. Внутри него больше не было того яростного, отчаянного огня, который заставлял его бросаться на амбразуру. Вместо этого в душе поселилась глухая, бездонная пустота. Он больше не мог выносить жалостливые взгляды, не мог соответствовать роли «Золотого мальчика» и «Спасителя». Ему казалось, что каждый раз, когда его пытаются обнять или подбодрить, из него вытягивают последние остатки воздуха. Поэтому он отстранился. Сначала тихо, незаметно, а потом — с корнем.  Разрыв с Джинни был болезненным, но неизбежным. Гарри просто не мог дать ей того тепла, которого она заслуживала после всего пережитого. Он смотрел на нее и понимал, что видит в ней лишь призрак своего довоенного прошлого, к которому никогда не сможет вернуться. Джинни хотела жить, строить планы, смеяться и любить, а Гарри чувствовал себя ходячим мертвецом, застрявшим между мирами. Он оттолкнул ее, чтобы не утащить за собой на дно.  С Роном и Гермионой все было еще сложнее. Они были его семьей, его душой, но их забота душила его. Гермиона постоянно пыталась разложить его состояние по полочкам, найти «лекарство» от его замкнутости, а Рон... Рон просто не понимал, почему Гарри больше не хочет быть прежним. Почему он избегает их общих посиделок в гостиной, почему уходит гулять по ночам в одиночестве и почему на любые попытки заговорить по душам реагирует глухой, непроницаемой стеной молчания.  И уж точно Гарри не мог рассказать им про Малфоя.  Представить, как он признается Рону в том, что Драко Малфой — его... кто? Партнер? Пара? Связь, продиктованная древней вейловской магией, от которой у Гарри под кожей зудит, когда Драко проходит мимо, и от которой в груди сладко и больно сжимается сердце? Рон бы пришел в ярость. Он бы решил, что Малфой снова что-то замыслил, использовал темную магию, подчинил Гарри своей воле. Гермиона бросилась бы в библиотеку искать способ разорвать эти узы. А Гарри... Гарри не хотел ничего разрывать. И это пугало его сильнее всего. Он повернул голову набок, утыкаясь щекой в жесткую траву. Роса неприятно холодила висок, но это помогало держать связь с реальностью.  «Как же паршиво все сложилось», — подумал Гарри, прикрывая глаза. Перед мысленным взором тут же встал образ Драко. Не того измученного, бледного парня, который сейчас старался не смотреть на него в Большом зале, а одиннадцатилетнего мальчишки из поезда «Хогвартс-Экспресс». Слишком зализанные светлые волосы, высокомерная улыбка и протянутая ладонь.  «Я и сам могу отличить, кто тут приличные люди, а кто нет, Малфой». Слова, сказанные тогда из глупой детской гордости и упрямства, сейчас казались Гарри приговором. Что, если бы он тогда пожал эту руку? Если бы он не оттолкнул его в магазине мадам Малкин? Если бы они не провели семь лет, яростно ненавидя друг друга, обмениваясь проклятиями, устраивая драки в коридорах и едва не убивая друг друга в туалете Плаксы Миртл?  Гарри помнил вкус этой вражды. Она была острой, как лезвие, она питала их обоих, давала им цель. Они были как две противоборствующие стихии, которые не могли существовать в одном пространстве без взрыва. Но теперь, лежа здесь, под остывающим небом, Гарри с пугающей ясностью осознавал: он не ненавидит Малфоя.  В нем вообще не осталось ненависти. Война выжгла это чувство подчистую. Он видел слишком много настоящей смерти, настоящей грязи и боли, чтобы продолжать тратить силы на детскую злость. Малфой совершил ужасные вещи. Он впустил Пожирателей смерти в школу, он едва не погубил Рона и Кэти Белл, он стоял на астрономической башне с палочкой, направленной на Дамблдора. Гарри не готов был простить его за это. Прощение — слишком громкое, слишком чистое слово, а их общее прошлое было слишком грязным. Но ненависти не было. Вместо нее в груди копошилось что-то другое. Сложное, многослойное, тяжелое чувство, сплетенное из застарелой обиды, глубокого понимания чужой боли и этой новой, непреодолимой тяги.  Гарри чувствовал Драко даже на расстоянии. Он знал, когда тот заходит в Большой зал — кожа на затылке начинала покалывать, словно от слабого разряда электричества. Он улавливал его запах среди сотен других запахов замка — тонкий, едва заметный аромат морозной мяты. Это сводило с ума. Это заставляло Гарри чувствовать себя предателем по отношению к самому себе, к своим друзьям, к памяти погибших.  — Ты долго еще собираешься тут валяться? — глухой, хриплый голос Рона разрушил тишину, заставив Гарри вздрогнуть.  Гарри не открыл глаз. Он лишь глубже вдохнул сырой воздух, чувствуя, как легкие наполняются холодом.  — Еще немного, Рон. Иди в замок, не жди меня.  — Я не уйду, — упрямо отозвался Рон, и в его голосе послышалась та самая болезненная забота, от которой Гарри хотелось сбежать на край света. — Ты избегаешь нас. Ты ушел от Джинни. Ты вообще с нами не разговариваешь, Гарри. Мы... мы же волнуемся. Гермиона места себе не находит. Ты словно... словно уходишь.  Гарри сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ему хотелось кричать. Хотелось сказать: «Да! Я ухожу ! Потому что того Гарри, которого вы знали, больше нет! Он умер в том лесу, а то, что вернулось — это просто оболочка, которая пытается выжить!» Но вместо этого он лишь медленно выдохнул сквозь зубы.  — Я просто устал, Рон. Мне нужно время.  — Время тянется уже полгода, — тихо, с горечью произнес Рон. — И с каждым днем ты все дальше.  Гарри промолчал. Он не мог сказать правду. Он не мог признаться, что его «время» теперь измеряется не днями, а случайными взглядами серых глаз через весь Большой зал. Что его покой теперь зависит от того, насколько близко к нему находится человек, которого он всю жизнь считал своим главным врагом.  Он лежал на сырой траве, глядя, как на небе загораются первые холодные звезды, и чувствовал себя невероятно, оглушительно одиноким. И в то же время — связанным по рукам и ногам невидимыми золотыми нитями, которые тянулись от его сердца куда-то в подземелья Слизерина.