Посмотри сквозь прутья клетки. Хранитель

Крис

      Тогда мне было всего шесть лет.       Сектор взросления — испытание для низкоранговых детей. Слабых, признанных неликвидными, изначально сброшенных в касту рабов.       Лишённых будущего.       Мне он запомнился именно таким. Хранителей, которые бы защитили нас от детской жестокости и наивной гордыни тех, кому повезло родиться другими, не было. Только воспитательницы, сил которых — сейчас я это понимаю — не хватало на толпы беспризорных детей. За подрастающим поколением не вёлся круглосуточный контроль через линзы и камеры. Жаловаться на высокоранговых сверстников было безнадёжно, опрометчиво и бесполезно.       Помимо учёбы и следования обязательному распорядку дня, мы были предоставлены сами себе. И жестокости друг друга.       Дети, разделённые на две большие касты, жили отдельно, но постоянно пересекались. Мир двадцати этажей сектора был до удушья тесен. Постоянные стычки между «урождённой элитой» и «отбросами» взращивали ненависть в сердцах слабейших. Боль становилась их единственным языком, и они говорили на нём с теми, кто был ещё беззащитнее. Всегда находился кто-то, кого ты мог бы сломать.       Поначалу я терпел, не понимая, что так быть не должно. Тяжело различить грань дозволительного, когда не с чем сравнивать. Как ребёнку, рождённому в мире, правила которого искажены и опорочены, осознать ценность собственной жизни? Понять своё естественное право на существование?       Но со временем жгучее чувство обиды разрасталось в груди, и тогда моя жизнь обрела смысл для меня самого, стала важнее, чем мироустройство, которого я не мог понять. Я был живым. И если моя жизнь не была значима для кого-то другого, то имела значение для меня самого. У меня не было ничего и никого, кроме тела, в котором я был рождён. И каким бы оно ни было, оно принадлежало мне.       Я. Осознание значения этого короткого звука стало самым болезненным в моей короткой на тот момент жизни.       Я хорошо помню тот день. Каждое слово, каждое жестокое, болезненное прикосновение. Боль каждого натянутого и вырванного с корнем волоса. Чувство, что было рождено в тот день и выжгло в сердце рану, которую я не сумел залечить до сих пор. Если закрыть глаза, я увижу всё то, что видел в те минуты. Ярко, отчетливо. Больно.       Трое высокоранговых. Сильнее, выше, старше. Убеждённые в своей исключительности, вседозволенности, беспрекословной власти над теми, кому не повезло родиться с посредственным набором генов. Они часто развлекались, измываясь над такими, как я.       — Я такой же, как вы!       В детском голосе слышалась бессильная злоба. Страх, отчаяние, непередаваемая плеяда чувств, вызванных острой болью несправедливости. Меня загнали в угол, помощи ждать было неоткуда.       Я знал: у них нет цели, которую я мог бы удовлетворить, чтобы меня оставили в покое. Они уйдут лишь когда вдоволь наиграются. Когда заставят меня почувствовать вину. Заставят извиниться за то, что я есть.       — Такой же? — все трое разразились хохотом.       Один из них схватил меня за волосы. Рывок — и моё лицо оказалось прямо перед зеркалом общей уборной. Кто-то грубо надавил на затылок, впечатал мою щёку в ледяную зеркальную поверхность. Скула заныла болью.       — Взгляни на себя. И больше никогда не смей сравнивать нас с вами, ничтожество.       Рука снова дернула копну перепутанных волос, точно управляя куклой, а не головой живого человека. Ноги подкосились, и я упал на колени.       Теперь трое возвышались надо мной, а я, жалкий, красный от невысказанных обид, сидел перед ними вплотную к зеркалу, упираясь покрытыми пятнами руками в пол.       Я поднял тяжёлый взгляд грустных, впалых глаз.       В отражении — они. Крепкие тела. Красивые, светлые лица, чёткие профили, сияющие глаза ярких цветов. Ухоженные, с шелковистыми волосами, в опрятной одежде. Они были идеальны, высоки и стройны. Ослепляюще прекрасны.       И рядом — моё отражение. Блеклое. Уродливое. Маленькое. Усыпанное радиационными пятнами. Неровная линия губ приоткрывала ряд кривых зубов. Майка — растянутая, не по размеру — безвольно свисала с худых плеч, обнажая острые, болезненно выдающиеся ключицы. Сквозь тонкую кожу груди проступали очертания рёбер.       Из борющихся со слезами глаз выкатились одинокие слёзы. Я прикусил губу так больно, что почувствовал жжение и металлический привкус крови.       — Видишь? Ты выродок. И вечно будешь сидеть на дне.       Он толкнул меня, и я пошатнулся, но не упал.       — Вижу, — прошептал я с бессильной, хрипящей ненавистью.       Они уже уходили, так и не услышав.       Я не смотрел им вслед.       Я плакал.       Долго, без единого звука. Обессиленно. Не оттого, что меня обидели. Это чувство не было грустью, не было злобой. Любое понятие, которому можно дать название, слишком поверхностно, слишком бесцветно, чтобы описать то, что разрывало мою душу на холодной, грязной плитке общественного туалета.       Я плакал оттого, что я другой. Оттого, что буду таким всегда. Оттого, что никогда не коснусь ослепительной красоты рождённых править мной. Оттого, что я так слаб и так уродлив. Оттого, что я бессилен спасти свою жизнь. Жизнь, которой не просил, и жизнь, которую я так жаждал прожить теперь. Мою жизнь. Единственное, что было дано мне от рождения. И то, чем я не владел.       Моё тепло. Моё право дышать. Право видеть. Право быть.       Я был животным в клетке. Уродливым, нелюбимым.       Одиноким.       Со временем кровавая рана стала болеть по-другому. Я знал, что ей никогда не затянуться. Человек взрослеет, когда перестаёт ждать исцеления и учится жить со шрамами, как с неизбежной частью себя.       Я не повзрослел. Жар боли перерос в отчаянную жажду жить. В отчаянную любовь к жизни, которая обошлась со мной так несправедливо. Но я больше не был одинок. И теперь эта жажда резонировала в сердцах каждого, с кем я шёл единой дорогой, свет в конце которой — я верил в это — однажды обязательно загорится.

***

      Солёная слеза скатилась по губам и разбилась о покрытой копотью пол. Я небрежно вытер лицо рукавом и шмыгнул носом.       — Ты чего это? — поинтересовался Томас.       Он стоял чуть поодаль с привычным выражением ленивого безразличия. Тупым, безвольным лицом. Он держал разводной ключ и наблюдал за мной, ожидая команды вроде «подай» или «подержи». Очевидных указаний к очевидно необходимым действиям. И я даже злиться на него не мог. Таким его сделали они.       В эту самую секунду я силился закрутить винт расшатавшейся чёрт знает по каким причинам створки газоотводящей трубы. Руки дрожали, и ржавчина сыпалась на пол мелкой крошкой.       — Просто дым попал в глаза. Всё в порядке.       Наконец, винт поддался, и я болезненно шикнул, потому что сила сопротивления на сей раз сработала не в мою пользу, и кожа руки проехалась по покрытой коррозией металлической резьбе. Я наотмашь захлопнул створку и поднялся на ноги, болтая в воздухе раненной кистью.       — Чё вылупился? Бинт тащи, — рявкнул я, на сей раз сорвав бессильную злобу на этом уродливом недоумке.       Вместо бинта Томас притащил какую-то сомнительную тряпку. Я машинально поднёс её к носу и тут же поморщился: от ткани тянуло затхлостью. Но выбирать не приходилось. Я туго перетянул рану. Не хватало ещё своей нечистой кровью полы пачкать!       — Здесь всё ла… — проворчал я. — Кхм, нуждается в присмотре.       Я вовремя осёкся, когда едва не сказал «ладаном дышит». — забавная фразочка из прошлого, которую я подцепил из старых фильмов. Произносить такое вслух слишком опасно, вопросы появятся неизбежно.       Порой приходится буквально кусать себя за язык, чтобы в разговоре с ретридисовцами не выскочило лишнее слово — матерное или старое, вроде «Бог знает».       Если бы была моя воля, я бы вообще ни с кем не разговаривал. Страшно лишнего сказать, приходится фильтровать каждую фразу, обдумывать каждое слово, и это выматывает. Но незадача в том, что я болтливый. Люблю шутить завуалированно, играть словами, испытывать собеседника, который в силу своего воспитания не способен уловить настоящий смысл. Злорадство — мой маленький способ выпускать пар.       — Тик-так, тик-так… — мы вышли в служебное помещение, и я, уперев руки в бока, прищурился, наблюдая, как минутная стрелка наконец сдвигается с мёртвой точки. — Шесть вечера, пора валить. Пока, надеюсь не скоро увидимся.       Я помахал рукой перед рожей Томаса и поспешил удрать, пока он силился сгенерировать ответ. Бедолага.       Несмотря на отвратительно прошедшую неделю, вечер удивил неожиданно лёгким, даже беззаботным настроением.       Завтра у меня наконец-то будет выходной, если, конечно, ничего не сломается, и меня не вызовут батрачить сверхурочно. Понятия не имею, как мы все до сих пор не сдохли, этот городишко трещит по швам.       А проблема до смешного проста: среди жителей шестого сектора специалистов почти нет. Нас слишком мало. Остальных с детства приучают только исполнять чужие поручения. Высокоранговых же к реальной грязной работе вообще не готовят — их учат только руководить, не пачкая рук. В итоге, когда что-то ломается, чинить некому. Точнее, есть кому — нам. Тем немногим, кто по недоразумению умеет не только слушаться, но и соображать. Мне, можно сказать, повезло — показатели айкью оказались выше среднего. Большинство низкоранговых — идеальные исполнители: скажут «крутить» — крутят, скажут «ждать» — ждут. Винтики системы. Только винтики эти приходится постоянно подтягивать, иначе весь механизм развалится к чертям.       И если они винтики… выходит, я — отвёртка. Великолепная роль. Просто мечта.       Раз завтра выходной, сегодня мне не придётся уходить из нашего маленького клуба революционеров слишком рано, и я смогу предаваться низменным удовольствиям сколько душе угодно. Глоток свежего воздуха. Хотя бы изредка могу сам решать, как распоряжаться своим временем.       С этой приятной мыслью я шагал по коридору к лифту, предвкушая сегодняшний праздник в норе — годовщину Кони и Троя.       И вдруг резко остановился.       А если за мной всё ещё наблюдают безопасники?       Было бы наивно считать, что меня просто отпустили после допроса. Какой у этих ублюдков регламент, неделя слежки? Месяц? Вполне возможно, прямо сейчас кто-то сидит перед монитором и наблюдает каждое моё движение. Блядство. По спине пробежал холодок. Кожа покрылась мурашками. Я поймал себя на том, что сжимаю челюсти так сильно, что отзывается больной зуб.       Тяжелый вздох сопроводил мысль, которую принять мне удалось со скрипом: если за мной следят, значит, я не могу появляться в норе какое-то время. Я не могу позволить себе рисковать теми, кто мне дорог, как бы ни зудело внутри от желания плюнуть на осторожность.       Вот ведь бдительный урод, столько проблем из-за него теперь! Грёбаные Хранители. В столовой мой унылый вид, похоже, был заметен издалека.       Триш и Лиза не заставили себя ждать — подсели ко мне с подносами, переглянулись и уставились на моё кислое лицо, пока я хлебал суп с таким выражением, как будто в тарелку кто-то только что сморкнулся. Хорошее настроение испарилось слишком быстро.       — Ещё немного, и суп обидится… — усмехнулась Лиза.       Она принялась завязывать длинные рыжие волосы в хвост, чтобы те не мешали ужинать. Я наблюдал за ней исподлобья.       — Мне нужно отоспаться сегодня ночью, — сказал я. Простая фраза. На деле — аккуратный способ сказать: меня не будет на собрании.       Девушки переглянулись.       — С тобой всё в порядке? — осторожно спросила Триш.       — Угу. Просто… не высыпаюсь. А завтра выходной.       — Тогда у нас есть новость для тебя, — сказала Лиза, перехватывая резинку зубами и ловко затягивая хвост.       — Надеюсь, хорошая, — буркнул я с напускным безразличием.       В голове снова зазвенело тревожное «а вдруг…». Вдруг что-то с норой? Или с одним из наших?       Я сглотнул вязкий ком безвкусного супа. Минута молчания растянулась. Я отложил ложку и уставился на девушек. По пологому изгибу исцарапанного металла катилась капля мутного бульона.       — Я встретила Грейс, — сказала Триш тихо. — У неё всё в порядке.       Долю секунды я просто смотрел на неё, не моргая.       — Вот как. Понятно, — выдавил я.       Линза в глазу неприятно кольнула, напоминая о себе. Я машинально отвёл взгляд. Чёрт бы побрал любые имена, произнесённые рядом со мной. Сейчас каждое слово звучало как потенциальная улика.       Значит, Грейс не беременна. Новость хорошая. Это даст ей передышку — неделю, может, две.       И всё же… Нельзя искренне радоваться тому, что чей-то организм дал сбой и тем самым отсрочил приговор. Эта принудительная, извращённая система размножения не должна иметь права на существование. Хорошо, что у меня нет допуска к воспроизводству. Иначе я бы, наверное, давно свихнулся от всепоглощающего чувства вины перед женщинами. Если бы что-то вообще получилось.       Девушки тоже не выглядели восторженными. Мы все понимали, что это лишь временное облегчение. Разговор поспешно свернул в безопасную сторону, но аппетит у меня пропал окончательно.       Из столовой я вышел ближе к половине девятого. Мы проговорили целый час. Слушать болтовню Лизы и Триш было лучше, чем сидеть в пустой комнате до самой ночи. Путь до комнаты был коротким. Жилой отсек для бедолаг моего ранга занимает 19 и 20 этажи. По структуре такой же, как остальные жилые сектора, только унылее и заселён плотнее, чем на верхних этажах.       В шестом секторе нет дополнительных удобств, которыми высокоранговые любят баловать себя. Ни отдельных зон отдыха, ни декоративных садов, ни украшений на каждом шагу. Зато у нас в коридорах тихо — никакой музыки. И это, без сомнения, огромный плюс.       Лично я на месте этих высокоранговых давно бы застрелился. Может, именно поэтому они все такие конченые?       Представить страшно: выходишь утром из комнаты под «Весну» Вивальди, в туалет приспичит под Верди, весь день работаешь под Шнитке, Чайковского и Штрауса, а к 23:00 музыка, наконец, постепенно затихает, оставляя коридоры в блаженной тишине. Меня передёрнуло при одной мысли об этом ежедневном аду.       У наших на голову больных правителей какая-то идея-фикс: построить «идеальное, чистое, безукоризненно прекрасное, лишённое грязи войн, уродства и всяческой скверны» государство. И, похоже, они искренне верят, что это возможно.       Прошлое детям преподносят как мрачную, чудовищную эпоху. Довоенный мир — мир перенаселения, хаоса и постоянной борьбы за воду, за пищу, за воздух. Нам рассказывают о дефиците, о преступности, о постоянно воевавших государствах, о детях, рождённых в нищете и пороке. О болезнях, которые мучили людей.       Нам внушают, что прежний мир был обречён. Что люди были слишком свободны, слишком жадны, слишком беспечны, и рано или поздно уничтожили бы себя сами… если бы прежде не погубили планету.       И что только строгая система могла спасти остатки человечества, сделать его точным, безопасным, рациональным.       Нас учат ненавидеть прошлое. Чтобы наша клетка казалась крепостью, а мир за её пределами — хаосом, в который лучше не возвращаться никогда.       Да, тот мир был далёк от идеала. В нём было много грязи, боли и несправедливости. Он был шумным, непредсказуемым, опасным.       Но он был настоящим, и у людей было главное — свобода.       Каждый раз, когда у меня портилось настроение, я возвращался к этим мыслям. Они начинали крутиться по кругу, перемалывая одно и то же, и от этой бесконечной внутренней жвачки в голове нарастал глухой гул.       — Уааа, в задницу…       Добравшись до комнаты, я рухнул на кровать звездой. Пружины страдальчески скрипнули.       — Не выделывайся. Я даже пятидесяти кило не вешу, — бросил я, обращаясь к кровати.       Она упрямо не становилась уютнее, как бы я ни вжимался в прохладную поверхность скомканного одеяла. В комнате пахло пылью, дешёвым освежителем и чем-то затхлым — запахом вентиляции, гоняющей воздух шестого сектора по замкнутому кругу.       Перевернувшись на спину, я уставился в потолок — серый, ровный, с тонкой трещиной у лампы, — и машинально потянулся к телефону. Экран вспыхнул холодным светом, разрезая полумрак комнаты, и я лениво пролистал расписание, раздумывая, чем занять завтрашний день.       Делать в единственный на неделе выходной нечего. Теоретически — пожалуйста: игры, лекции по «эрудированию населения», коллективные активности для «укрепления социальной стабильности», встречи со знакомыми, спортзалы. Я этот спорт крутил на одном месте — и, надо признать, не зря.       Завтра в 10:00 в моём графике стояла обязательная тренировка.       Я скривился.       Чёртово правительство с их манией следить за физическим и ментальным состоянием каждого гражданина. Они знали, сколько часов я сплю, сколько шагов прохожу, сколько калорий потребляю. Возможно, знали даже, сколько раз я закатываю глаза, читая их уведомления.       Единственный выходной в неделю у меня проходит одинаково. Сплю до двух, потом лежу и листаю унылые, одинаковые новости. Иногда выбираюсь к друзьям. С высокоранговыми пересекаться можно только ночью, а с остальными попроще: мы все живём в одном секторе.       Подниматься из шестого сектора на верхние этажи запрещено. Большая часть местных жителей не могла покинуть свой этаж в принципе: уровень допуска не позволял. У меня благодаря работе был допуск к свободному перемещению по городу — привилегия, которой я иногда пользовался, чтобы подняться выше и заглянуть в сады. Я бывал там нечасто, но каждый раз чувствовал себя нелепым туристом в собственном городе.       В промзоне садов не было. Только бетон, металл и редкие клумбы с искусственной зеленью, чтобы «повышать уровень психологического комфорта».       Я лениво пролистал расписание дальше, и в тот же момент пальцы предательски разжались.       Телефон выскользнул, описал короткую дугу, и с глухим шлепком приземлился мне прямо на лицо.       Резкая боль вспыхнула в переносице.       — Прекрасно, — пробормотал я в потолок, морщась и потирая нос. — Выходной явно будет многообещающим.       Пружины кровати снова тихо скрипнули, посмеиваясь надо мной.       Я зажмурился, провел ладонью по лицу, смахивая прилипшие ко лбу пряди — они щекотали кожу. Непрошеная тяжесть тут же опустилась на веки, стоило закрыть глаза. Рубашка душила. Я расстегнул верхние пуговицы и раскинул руки в стороны. И совершенно случайно… уснул.       Сон снился странный. Я сидел в полутёмном клубе с холодным стеклянным стаканом, который вибрировал в руке. Сначала едва заметно, потом вибрация начала отдаваться неприятной дрожью в костях.       Я поморщился, попытался перевернуться, отмахнуться от раздражающего звона, ещё цепляясь за вязкую полудрему.       И вдруг раздался короткий, резкий писк. Я дёрнулся и резко вдохнул. На секунду всё смешалось — тёмный потолок, тяжесть в голове, гул в ушах. Я не сразу понял, где нахожусь. Под ладонью — скомканное одеяло, тёплое и шероховатое. Под щекой — подушка, влажная от слюны.       Оказалось, всё это время подо мной вибрировал телефон.       Я с трудом разлепил глаза и провёл пальцами по опухшим векам, разминая их после короткого, рваного сна. Голова гудела. Несколько секунд я просто моргал, пытаясь прийти в себя.       На заблокированном дисплее размеренно пульсировал значок входящего уведомления.       — Ну что ещё?... — выдохнул я       В момент, когда подушечка пальца коснулась иконки сообщения, внутри снова натянулась нить тревоги. Я понятия не имел, кто мог писать мне в такое время. На экране всплыло сообщение от неизвестного отправителя, в ветке диалога оно было первым и единственным.       «План раскрыт. Возможна утечка данных. Прекратить активность немедленно».       Я перечитал его дважды. Потом ещё раз — медленно, всматриваясь в каждое слово. Недоумение постепенно сменялось тревогой. Ни подробностей, ни пояснений — значит, их нельзя писать.       Не знаю, кто кроме Гарри мог отправить это. Я почти наверняка понимал, что это сообщение связано с логовом и деятельностью сопротивления.       Перевод на человеческий мог звучать как-то так: «Наш комп обнаружен. Беги в логово и отключай его немедленно».       Пульс застучал в висках — глухо, тяжело, как будто кто-то бил по черепу изнутри. Я подскочил в постели: сперва на четвереньки, практически вслепую. Потом — шатко на ноги. После короткого сна, ни разу не взбодрившего меня, координация отсутствовала напрочь. Иногда массивы данных скачиваются сутками. Или распаковываются. Или, чёрт их разберёт, пересобираются в каком-то извращённом порядке — я в этом не разбираюсь.       То, насколько безопасно оставлять сервак включённым в дневное время, решал именно Гарри.       Но на сей раз всё, видимо, пошло не по плану.       Я стал лихорадочно соображать, что мне делать. На часах было 22:30. До комендантского часа оставалось чуть меньше тридцати минут. Дорога до норы займет минут двадцать, если идти без остановок. Впритык.       Чтобы вытащить комп, нужна отвертка. И я абсолютно уверен, что в убежище её по закону подлости именно сегодня не окажется.       Значит, сначала нужно добраться до рабочей подсобки и забрать инструменты.       Действовать нужно было быстро.       Я вылетел из комнаты и по привычке едва не свернул к шахте, но вовремя спохватился: коридор кишел людьми, и короткий путь был закрыт. Развернувшись на полном ходу, я рванул к лифтам.       В кабине лифта на меня косились все. Волосы торчали в разные стороны, форма после короткого сна смялась и потеряла презентабельный вид. Среди аккуратных, прилизанных людей я выглядел диким и неуместным.       Кабина ползла вниз мучительно медленно. Я стоял, скрестив руки, и отбивал носком нервный ритм. Лифт то и дело распахивал двери, впуская или выпуская очередного ретридисовца, и каждый раз мне казалось, что за ними меня ждёт патруль. Я машинально косился на экран телефона, наблюдая, как утекают драгоценные минуты.       Наконец двери лифта распахнулись на пятом этаже. Я бегом направился за отверткой. Свернув в нужное крыло бесконечного коридора, я едва не врезался в знакомую фигуру.       — Ого, Крис? — он приподнял брови, разглядывая меня. — Ты сегодня допоздна.       Тело застыло в неестественной позе. Я натужно, очень медленно повернул голову. И встретился глазами с Роки.       Его взгляд — уставший, без проблеска осмысленности. Мой — потерянный, запуганный, звериный.       — … Да. Устранял проблемы, — выдавил я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.       — Уже закончил?       — Ну да, — ответил я слишком быстро и с досадой прикусил язык. Ошибка: нужно было сказать «нет».       — В комнату возвращаешься? Я тоже туда. Ну пошли тогда, скоро патрульные пойдут. Не хотелось бы получить нагоняй!       Я кивнул. Не знаю, может ли кивок быть дрожащим, но мой именно таким и вышел. Я шёл за Роки, слушая его дружелюбный, бесконечный поток слов, который в этот момент невероятно раздражал. Он не затыкался, а я пытался построить в голове хоть какой-то план. Как же я ненавидел его в эту минуту.       — Ты слышал про третий сектор? — продолжал он. — Говорят, всю систему обесточило. Стрёмно, да?       Я кивал, изредка поддакивал, стараясь не выдать, как сильно дрожу. План распадался на куски, мысли тонули в волнах паники. Роки остановился. Повернулся ко мне.       — Ты в порядке?       — Всё нормально, — соврал я. И даже не попытался улыбнуться. Только стёр пот со лба. Роки беспечно пожал плечами.       — Ну как знаешь.       Конечно, ничего нормально не было. У меня на счету каждая секунда. А я, сука, трачу время, медленно топая обратно на свой этаж.       Мне пришлось проводить Роки до жилого сектора. К этому времени патрульные уже разгоняли жителей по комнатам.       Я притаился за дверью своей комнаты, выжидая удобного момента, чтобы выбраться снова.       Мне не давал покоя один вопрос: почему Гарри выбрал меня? Неужели он думает, что никто другой не справится? Он прекрасно знает, что после последних событий я могу быть под колпаком — отправлять меня было опасно. Но Гарри ни разу нас не подводил, и мне оставалось лишь довериться его воле.       Зубы ныли тупой, глухой болью. Я сгрыз ногти до мяса и теперь сжимал в кулаках пульсирующие, воспаленные кончики пальцев. Экран показал 23:20. Можно выходить. Патрульные уже должны были разойтись по точкам.       Медленно, по миллиметру, я приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Пусто.       Тишина казалась неестественной — не глухой, ночной, а словно настроенной специально, чтобы различить малейший шорох. Я знал, что это всего лишь игра воспалённого сознания, но знание не помогало успокоиться.       Я выскользнул в коридор и двинулся вдоль стены, стараясь ступать так, чтобы подошвы едва касались пола. Спину стянул осязаемый страх — настойчивое чувство, что за мной наблюдают.       Удержаться от бега не получилось, я сорвался с места. Сердце стучало в горле. На повороте я резко свернул и, петляя, словно за мной уже гнались, побежал вперёд. Мельком оглянулся через плечо — никого.       Шахта выросла впереди тёмным проёмом. Я скользнул внутрь и начал спускаться. Я спешил, и ноги то и дело соскальзывали со ступеней, отчего я больно ударялся голенями и коленями. На третьем этаже я спрыгнул. Приземление отдало в колени резкой болью. Каждая мышца тела горела огнем.       — Блять, линза… — в ужасе прошептал я.       Я забыл. Забыл о грёбаной линзе.       Сердце сорвалось с ритма и заколотилось так резко, будто пыталось проломить грудную клетку изнутри. Лёгкие вдруг разучились работать, и я застрял на полувдохе. Мир на мгновение покачнулся, очертания предметов расплылись, как если бы я смотрел сквозь перегретый воздух.       Я стоял, не двигаясь, и чувствовал, как холод поднимается от живота к горлу. Мысли вспыхивали короткими, ослепляющими импульсами и тут же гасли. Ни одна не задерживалась достаточно долго, чтобы принять решение.       Отключить линзу можно было только через холдер — стационарный модуль в моей комнате. Всё что я делал последний час, уже записано и отправлено в архив.       А если я продолжу путь — запишу ещё и наглядную инструкцию под названием «Как найти повстанческое логово за десять простых шагов». Великолепно. Безупречно. Вернуться в комнату я не мог. Даже мысль об этом была абсурдной.       Оставалось одно — надеяться. Я упрямо убеждал себя, что собрание отменили. Что сегодня нора пустует. Пусть под ударом окажусь только я.       Трясущейся рукой я схватил левое запястье и резко притянул его к лицу. Паника накрыла меня с головой, на миг я потерял связь с реальностью. Я впился зубами в израненные пальцы, пребывая в истерике.       И вдруг вспомнил о повязке. Той самой, которой с утра замотал рану на работе. Грязная, промасленная тряпка всё ещё обвивала правое запястье. Не раздумывая, я сорвал её и дрожащими пальцами обмотал голову, туго завязывая узел поверх левого глаза. Это, конечно, не отключало линзу, но хотя бы закрывало обзор.       Я уже совершил фатальную ошибку. Больше терять было нечего. В ту секунду о собственной безопасности я не думал. Теперь мне нужно было думать о безопасности остальных. Если успею добраться до компьютера раньше, чем меня пристрелят, может, Хранители хотя бы до других членов группы не доберутся.       Я вышел в коридор, не сбавляя шага. Эту часть технического сектора ночью никто не посещает — я знал это наверняка. Здесь были только складские помещения, мусорные ниши да вентиляционные отводы. Даже патрульные обходят этот маршрут стороной, он не включён в их траектории.       Но стоило мне свернуть, как что-то изменилось. Неощутимо. Неуловимо. Я отчетливо ощутил, что…       За мной следят. И уже давно.       Я медленно продолжал двигаться по инерции. Ноги разом окаменели. Я захлёбывался отчаянием, которое медленно поднималось к горлу.       Я чувствовал его за спиной.       Я был загнан в ловушку.       Коридор тянулся вперёд прямой линией, скупо подсвеченной редкими лампами. Он вёл в тупик. Прямиком к тайному входу в нору. Мне было некуда бежать. Сердце бешено колотилось в груди, заглушая любые мысли. Тишина коридора давила.       А потом в этой тишине послышался шаг.       Один.       Второй.       Мерный. Уверенный.       Я остановился. Медленно развернулся. Внутри уже не осталось никакой надежды — только неотвратимая готовность увидеть того, кто всё это время шёл за мной.       Он вышел из темноты. Высокий, с лицом, застывшим в ледяной решимости. Его пальцы крепко сжимали пистолет, направленный прямо на меня — в центр груди.       Тот самый Хранитель, что допрашивал меня.       А напротив — я. Худой, низкорослый, исцарапанный, запыхавшийся, потерянный. В дрожащей руке я сжимал отвертку, спрятанную в кармане. Другая рука бессильно металась, хватаясь за ткань брюк, будто пыталась ухватиться за хоть что-то, что могло бы меня спасти.       Рукоять отвертки скользила в одеревеневших пальцах, влажных от пота. Время растянулось. Каждый звук, каждое движение обрело особую чёткость. Я замечал мельчайшие детали: блики на холодном металле оружия, едва заметное колыхание плаща в воздухе, отражение тусклого света в холодных, изумрудных глазах. Каждый вдох длился слишком долго, отдаваясь глухой тяжестью в груди.       Я знал, что у меня нет никаких шансов. Даже ранить его мне не под силу. Но сейчас желание выжить было сильнее всего, что я когда-либо испытывал. Я должен был бороться. Хотя бы попытаться спасти себя.       Дыхание сорвалось на короткие, прерывистые вдохи. Страх жёг низ живота, скручивал мышцы, делал руки и ноги тяжёлыми.       Он сделал шаг.       И я бросился вперёд.       Плечи дёрнулись, рука с отверткой взмыла вверх. Движение было судорожным, неловким, дико нелепым, жалким и одновременно обречённым.       — Бросай! — рявкнул Хранитель.       Громкий, оглушительный выстрел заставил меня оцепенеть. Из груди вырвался хриплый, жалобный звук. Глаза зажмурились, руки обхватили плечи, я съёжился, крупно задрожал. Я был уверен, что это последний миг моей жизни.       Но… никакой боли не последовало.       С запозданием я понял, что пуля свистнула мимо, ударив в железную дверь за моей спиной. Хранитель не целился в меня.       Я медленно приоткрыл один глаз. Он приближался. В его лице не было злости — только холодная уверенность. Дуло пистолета было направлено прямо на меня, а вторая рука спокойно заложена за спину. Красиво. Победоносно. В его глазах я уже был повержен.       — А теперь ты пойдёшь со мной и все расскажешь.       Чётко, громко. Ни крика, ни агрессии. Только уверенность и раздражающее до трясучки превосходство. Я вскинул голову. В груди что-то одновременно сломалось и вспыхнуло. Странное, непреодолимое чувство решимости.       — Иди к чёрту, — прохрипел я.       И в следующий миг бросился вперед снова.       Я резко присел, едва не рухнув, и перекатился вбок, уворачиваясь от линии огня. Выстрела не последовало. Передо мной оказалась спина Хранителя.       Я вонзил отвертку в его ногу, вложив в удар всё отчаяние, всю злость, всю ненависть к тому, что он олицетворял. Ткань его брюк с хрустом разошлась от колена до голени. Лезвие оставило на коже лишь неглубокую царапину. Он даже не дёрнулся.       Повязка сползла с глаза и теперь болталась на моей шее. Отвертка снова блеснула в руке.       На одно ужасающе ясное мгновение повисло зыбкое равновесие — между мощью и безумием. Между обученным убийцей и человеком, у которого ничего не осталось.       Он сражался за систему.       Я — за собственное право жить.       Вдруг моя рука зависла в воздухе. Взгляд зацепился за прореху на чужих брюках — рваный, небрежный разрез, через который проглядывала кожа.       Чистая, гладкая, белая кожа на голени хранителя была покрыта пятнами.       Точно такими же плотными, бордовыми пятнами, что уродуют моё лицо и руки.       Я резко вскинул голову и ударился лбом о дуло направленного на меня пистолета. Отчетливо послышался скрип отведенного курка. Изумрудные глаза горели в темноте, и теперь в них читалась ярость.       Он стоял надо мной: высокий, собранный, в безупречно подогнанной форме, и с голосом, которому невозможно было не подчиняться. А я лежал перед ним в изломанной позе, с разбитыми коленями, дрожащими руками и последним, что у меня осталось — упрямой волей к жизни.       — Это… следы облучения? — выдавил я шёпотом.       На миг всё вокруг провалилось в тишину. А потом — щелчок. Едва различимый, но я его уловил. Рука с оружием дрогнула. Он отступил на полшага. Паника коснулась его лица — тонкая трещина в маске хладнокровия.       Оружие взмыло вверх и с силой ударило меня в лоб. Металлический обод врезался в кожу, от вспышки боли на миг потемнело в глазах, и горячая струя крови скатилась по щеке. Хранитель решил избавиться от меня.       — Стреляй, — сказал я, поднимая взгляд. — Только вот знаешь что? Линза всё записала.       — На моём лице медленно расползалась коварная ухмылка. Он замер. Пистолет застыл в руке. Его глаза расширились. В них больше не осталось презрения — только настоящий, животный страх.       Следы на коже. Его реакция. Всё это уже утекло в архив и будет храниться там до самой моей смерти. Как хорошо, что я забыл избавиться от линзы.       — Если я исчезну — запись всплывёт, — продолжил я, с трудом прищурив один глаз, в который затекала кровь. — И тебе конец.       Он не двигался. Не опускал оружия, но и не стрелял.       Он впервые не знал, что делать.       А я знал. Знал, что получил шанс спастись.       — Выходит, ты такой же, как я, — сказал я, смеясь, злорадно и отчаянно одновременно.       Пистолет в его руке чуть дрогнул.       На секунду мне показалось, что он всё-таки нажмёт на спуск.       Но он опустил оружие.       Неужели он скрывает такой серьезный недостаток?       Но как ему это удаётся?