Посмотри сквозь прутья клетки. Хранитель

      Газ начал заполнять помещение раньше, чем я успел покинуть выхлопной шлюз.       — Чёрт…       Сначала я услышал тихое шипение под потолком, едва заметное. Потом из вентиляционных решёток вырвалось серое облако и быстро поползло вниз, растекаясь по шлюзу тяжёлой мутной пеленой.       Я коротко выругался и рванул люк. Тот, как назло, не поддавался.       Я дёрнул ещё раз, сильнее, до боли в пальцах. Металл глухо клацнул, но остался на месте, словно прирос к раме.       В шлеме сразу стало душно. Воздуха и так практически не было, только остатки кислорода, пропитанные запахом резины и старого металла. Каждый вдох отдавался глухим эхом о стекло визора — тяжёлым, сухим, с раздражающей хрипотцой.       Отлично. Просто отлично.       Моя смена закончилась десять минут назад. Если бы я ушёл вовремя, сейчас уже стоял бы в очереди за едой и слушал чужие жалобы на работу. Но нет, я решил задержаться. Подумать о великом.       Я снова схватился за ручку и дёрнул изо всех сил.       Без толку.       Газ тем временем поднимался всё выше, медленно заполняя пространство. Он ложился на пол густым туманом, цеплялся за ботинки, полз по стенам, забирался в каждую щель.       Конечно. Для этого этот шлюз и существует.       — Вот тварь! — я отступил на шаг.       Сил не хватало, как и кислорода, а дышать слишком часто было нельзя, фильтры-то не резиновые. Пока ещё ничего критичного — защитный костюм выдержит несколько минут. Но мысль о том, что я застрял в шлюзе и моего отсутствия никто даже не заметит, уже неприятно царапала изнутри.       Я поднял голову.       Сам не знаю зачем.       Наверху была только толща металла. Тяжёлый свод купола, испещрённый швами, вмятинами и подтёками старой ржавчины. Тусклый свет ламп стекал по его поверхности, делая её ещё более неровной и мрачной.       Над этим сводом лежал метр свинца.       Метр, который навсегда отделил нас от поверхности.       От мёртвой, заражённой земли.       Где-то там, выше, было небо.       Я попытался представить его, как делал это много раз. Огромное, безграничное. И никакого потолка. Но сознание снова споткнулось, словно наткнулось на невидимую стену. Разум, привыкший к коридорам и замкнутым помещениям, не умел думать о том, что не имеет границ.       Я никогда не видел солнца.       Иногда мне казалось, что я даже не до конца верю в то, что оно существует. Свет, который просто есть. Что-то, чего не сотворял человек. Что-то, что не подчиняется воле Высших.       Газовое облако уже доходило до колен.       — Да блин…       Я резко встряхнул головой, возвращаясь в реальность, и снова схватился за затвор люка. На этот раз упёрся ногой в стену и рванул всем телом.       Металл заскрипел.       — Ну давааай же, скотина такая!       В бессилии я ударил по затвору носком тяжёлого костюмного ботинка.       И — о чудо! — эта дрянь наконец соизволила сдвинуться с места.       Дым уже вытеснил почти весь воздух. Мне было совершенно не до того, чтобы аккуратно перебирать ступени лестницы.       Я просто прыгнул.       Тело в костюме стало неповоротливым и непривычно тяжелым. На секунду я потерял равновесие в воздухе, и приземление вышло мерзким — я рухнул на четвереньки, ладони ударились о металлический настил, в плечи словно вбили клинья.       Перед глазами заплясали искры.       Я не успел даже выругаться, кашель настиг меня раньше, чем я открыл рот. Судорожно сорвав защёлки, я рванул шлем вверх. Воздух — холодный, не прогнанный через систему фильтра маски — обжёг горло. Я вдохнул слишком резко, и легкие взорвались болью. Я согнулся, опираясь на руки, и закашлялся так, словно сейчас действительно схаркну внутренности на пол.       — Твою мать… — прохрипел между приступами кашля.       Я втянул воздух ещё раз и только тогда понял, насколько сильно дрожат руки. Нет, я вовсе не испугался того, что едва не задохнулся. Ползая по шахтам каждый день, я трижды в неделю оказываюсь на грани смерти: то наткнусь на проржавевший поручень и улечу на пару пролётов вниз, то распорю ладонь о неподатливый болт, намертво сросшийся с металлом.       Сейчас я думал о другом.       О том, что стоял всего в нескольких метрах от поверхности. От мира, который когда-то был и больше никогда не станет нашим. Мира, где было солнце. Небо. Деревья. Птицы. Облака.       И, что забавно… даже если бы этот шлюз открылся… даже если бы я мог на минуту подняться наверх без риска умереть… мне бы всё равно понадобилось много времени, чтобы решиться.       Потому что некоторые вещи слишком огромны для человека, который всю жизнь провёл под землёй.       Я помотал головой, сжал саднящее горло пальцами… и наконец опомнился.       Люк. Открыт.       Я поднялся на гудящие от удара ноги и, ругаясь сквозь кашель, поплёлся обратно. Нужно нейтрализовать вероятность утечки прежде, чем приниматься зализывать собственные раны. Не потому что я такой ответственный, а потому, что если кто-то погибнет из-за моей тупости, меня устранят. А на следующий день никто даже не спросит, куда я подевался. Задаваться такими вопросами вслух опасно. Захлопнув люк, я проверил замок.       — Нда… — прохрипел. — Давненько я так не косячил.       Наказанием мне стал новый приступ кашля. Потребовалось время, чтобы восстановить дыхание и оправиться от увлекательного полёта с двухметровой высоты. Ненавижу эту работу, какого меня вообще распределили заниматься чем-то настолько тяжелым и серьёзным? Лучше бы дерьмо убирал за высокоранговыми ублюдками. Фу, ну нет, это я загнул…       Я оставил защитный костюм в зоне очистки: ячейка, куда он был погружен, автоматически закрылась и увезла его на деактивацию. Сложив руки на груди, я отбивал неровный такт носком стопы в ожидании, когда загорится зеленая лампочка доступа. Считаю все эти ступени защиты чрезмерными. Всякий раз проходить полную очистку — морока. Ещё и догола раздеваться приходится. Спасибо хоть в задницу не лезут, чтобы проверить, а не фонит ли там чего.       Лампочка наконец загорелась зелёным. Двери шлюза разошлись с тихим шипением, выпуская меня обратно в мой стоэтажный подземный муравейник. Я поспешно влез в оставленную за шлюзом одежду, забрал инструменты и телефон. Экранные часы показывали 18:20. Кошмар, да я из принципа никогда не задерживаюсь сверхурочно! И за время моего отсутствия мне никто даже сообщения не отправил. Вот так вот моя жизнь ценится. Я фыркнул, небрежно затолкал край майки в штаны и поплелся к шахте.       Дальше начинался спуск.       Лестница сквозной выхлопной шахты — вереница бесконечно уходящих вглубь ступеней. Стоит посмотреть вниз, и рискуешь поймать головокружение. Лампы, выстроенные в четыре ряда, со временем начинают двоиться в глазах, а платформы между этажами кажутся зияющей пропастью под ногами. Сорвешься — и тебе конец.       Несколько раз я ловил здесь панические атаки. Сегодня времени на них не было. Я отчаянно не хотел пропустить ужин, а спускаться предстояло около получаса, и то если поторопиться.       Проверять каждый шахтовый предел мне было откровенно неохота, а это было последней задачей на сегодня. Я просто спускался на платформу, окидывал трубу и окружающее её пространство взглядом, с умным видом кивал, будто за мной следил кто-нибудь свыше, ставил галочку напротив графы «в норме» и спускался дальше. Повтори десять раз — окажешься на воле. Если промзону Ретридиса вообще можно назвать волей. На эту работу меня распределили в шестнадцать лет. Возраст, когда тебе официально объясняют: ты — не человек, ты функция. Шестерёнка. Генетический материал со строчкой рейтинга в базе.       Если повезло родиться высокоценной особью — Распределение отправит тебя на верхние уровни. Если нет — будешь работать в жаре, грязи и постоянном риске подхватить что-нибудь смертельно опасное.       Система Ретридиса вообще цинична. Никто из привилегированных лицемеров в жизни не признается, что на жизни таких как я, — людей, наделенных заурядными генами, — просто плевать.       Жители шестого сектора выполняют самую грязную и опасную работу. Ретридис мало что потеряет, если я сдохну от лучевой болезни или задохнусь в облаке испарений, так и не сумев открыть тяжеленный люк, очевидно созданный не под мои скромные габариты. Меня легко заменят точно таким же расходным материалом.       Кожа покрытых мозолями рук зудела до того сильно, что хотелось содрать кожу. Я небрежно пихнул смятые кое-как перчатки в карман грубых рабочих брюк. Теперь они наполовину торчали наружу, придавая моему виду ещё большей неопрятности.       Выход из шахты вывел в помещение, которое трудно окрестить хоть сколько-то красивым понятием. Обыкновенная техническая зона, предназначенная для обслуживания сквозной вентиляции.       Находиться здесь — пытка: жар, духота, невыносимое пекло. Не знаю, как выдерживают те бедолаги, что обслуживают геотермальную электростанцию. Несмотря на относительную автономность, около сотни человек круглосуточно наблюдают за скважинами и чёрт знает чем ещё. Мозгов у них мало, и на жизнь они не жалуются. Больные, в волдырях, термальники свято верят во всё, что им льют в уши. А подают эти бредни в красивой обёртке, называя электростанцию «сердцем города», а вентиляцию — «артериями». К превеликому сожалению, генетические отбросы типа меня пологовно тупорылые и раболепно верят во всё, что говорит правительство.       Прежде чем выбраться из промзоны, мне пришлось задержаться в мастерской — узком помещении, соединённом с выходом из шахты. Она была завалена инструментами, банками со смазками и красками, всякой старой техникой. В углу стоял старенький терминал — он-то мне и был нужен, чтобы заполнить отчёт.       Мой подмастерье Томас уже слинял.       Я уставился на пустое место, где должен был быть он, и сжал челюсть.       — Бросил меня, скотина такая… — пробормотал, вытаскивая из кармана карту доступа. — Плевать ему. Даже не додумался, что я мог там сдохнуть. Зато когда ему нужна помощь, он тут же вспоминает моё имя: «Крис, а как», «Крис, а где»… Выродок.       Я воткнул карту в считыватель и, пока система грузилась, машинально отгрыз надломленный ноготь. Они постоянно ломаются. Я ненавижу их стричь — проще отгрызать. К тому же ногти отлично помогают отколупывать грязь и засохшую смазку, когда под рукой нет инструмента. Компьютер подвис.       Ещё бы.       Я нервно отбивал носком ботинка неровный такт по полу, чувствуя, как под ребрами растёт раздражение. В шаблон отчёта нужно было внести всего несколько строк: уровень радиации на пяти высотах и пару сухих пометок «в норме». Две минуты работы, если бы техника не была довоенной. Наконец терминал проглотил данные и выдал подтверждение.       Я выдохнул и сразу почувствовал тошноту. Горло сжалось. В лёгких до сих пор стояла тяжёлая завеса копоти, и здесь, внизу, мне стало только хуже.       Я поспешил убраться отсюда, пока тошнота не переросла в рвоту. Чтобы попасть к лифтам, нужно было пройти через хозяйственные коридоры третьего этажа и жилую зону термальников. Здесь было темнее и мрачнее, чем на тридцатом этаже, где жил я. Там хоть пытались имитировать порядок. А тут стены обожжены паром, потолки покрыты пятнами, воздух пахнет затхлой сыростью и металлом.       Но для меня и моих соратников это место имеет особую ценность. Коридор, петляющий мимо складских помещений, ведёт в темноту, где хранится наша маленькая тайна — короткая еженочная сказка о свободе.       Посторонние заглядывают сюда редко, и всё же каждый раз мы рискуем, убегая от выстроенной Ретридисом сомнительной реальности.       Проходя мимо, я машинально бросил взгляд на нашу тропу неповиновения. Сердце сжалось. Сегодня собрания группы не будет. Значит, день прожит впустую. Идти туда в одиночку мне сегодня не хочется, хочется поскорее обнять подушку.       Я заставил себя отвернуться и свернул к лифтам. Достал телефон и открыл список задач, чтобы убедиться, что я всё выполнил. И сразу захотелось швырнуть его в стену. Я только сейчас заметил новую графу, которой совершенно точно не было вчера. А это значило, что моя работа на сегодня нихера не окончена.       — Да вы издеваетесь… — вырвалось у меня. — Кто вообще решил, что я умею перемещаться со скоростью атомного взрыва?       Глаз нервно задёргался.       Я уж точно не собирался работать сверхурочно ради пары крупиц рейтинга, которые всё равно снимут за любой чих.       Лифт я ждал семь минут. Семь. За это время ко мне присоединились ещё пара человек, задержавшихся на работе. Пришлось со всеми здороваться коротким кивком. Переработки в Ретридисе — дело обыденное. Задач много, всегда найдется чем заняться, а кроме работы заниматься ровным счётом и нечем. Моё хобби — мыслить нехорошие вещи. И я был недоволен, что делать это придётся на полтора часа меньше.       Когда двери лифта наконец разъехались, я шагнул внутрь.       Своё бессильное негодование я выместил на кнопке тридцатого этажа, нажимая её так, будто мог продавить металл.             Только когда лифт остановился, до меня дошло, насколько меня мутит. Ещё на пороге столовой мысль о еде стала физически отвратительной.       Нагрузки и контакт с испарениями делали своё дело. Раньше организм справлялся лучше. Теперь разваливался по частям. Мне было страшно чувствовать себя таким слабым. Слабость в Ретридисе пахла скорой смертью.       И как же завидно было смотреть на высокоранговых, рождённых с серебряной ложкой во рту. Они все как на подбор: выше, сильнее, здоровее. Хотя почему «как»? Это и есть генетика. Их специально выводят такими, каждого под определённую цель.       — Ну чего встал в дверях? — недовольно фыркнул кто-то за спиной, и я тут же почувствовал лёгкий толчок. Болван даже не дал мне сделать шаг в сторону, просто прорвалсяя внутрь.       Обыденная ситуация в шестом секторе. Даже друг к другу низкоранговые относятся вот так, презрительно. Наверное, вымещают накопленную агрессию. На самом деле низкоранговые горожане мало обременены разумом. Генетические недостатки, из-за которых они оказались так низко в «пищевой цепочке», затрагивают не только тело, но и умственные способности. Иногда я даже завидую их слабоумию.       Я бы не был счастливым даже если бы был глупее. Просто… не думал бы. Мне бы не пришлось вести постоянные внутренние монологи с собственным разочарованием, страхом и тоскливым нежеланием смириться. Разве есть в этом хоть сколько-то смысла, если изменить ничего не можешь? Остаётся только жить в постоянном нервном напряжении, с клокочущей яростью в груди и страхом быть пойманным за реализацией потребности в свободе в окружении тех немногих, кто может меня понять.       Я двинулся с места лишь после второго пинка. Всё потому, что увлёкся объявлениями на экранах между рядами столов. Иногда они бывают важными, но сегодня — нет.

«Три сотни лет назад человечество было спасено.

Ретридис стал нашим домом.

Помни подвиг героев Основателей»

      Гласило одно из них. Взгляд задержался на этой надписи дольше, чем хотелось. История сотворения нового мира — моё первое детское воспоминание. Моё первое разочарование в собственном будущем и первый вкус скорби по навсегда утраченной человечеством свободе.       Триста лет назад мир за пределами купола был уничтожен в глупой войне, у которой не было победителей. Только Её Величество смерть. И тьма, затопившая всю планету. Точно никто не знает, с чего всё началось. Какая из тех дурацких политических игр стала точкой невозврата, никто не сможет ответить. Война охватила весь мир, а ядерного оружия у всех сторон было… ну, дофига. Казалось, вопрос времени — и весь мир взлетит на воздух. Говорят, что первой в этом аду пала центральная Евразия. Город за городом, лес за лесом — всё просто стерли с лица земли десятки боеголовок. Земля навсегда изменилась. Люди, которые остались на поверхности, погибли сразу, без шанса на выживание. Пепел, дым, ядовитая пыль — всё это взвилось в воздух, и солнце заволокло на долгие годы. Катастрофа коснулась всех материков. Ответные удары, новые ракеты — люди просто уничтожили друг друга.       Выживших было немного — пара тысяч. Они успели укрыться в подземных бункерах. Угроза ядерного апокалипсиса тогда не казалась чем-то далеким. Вот те, кто был побогаче, и отстроили себе укрытия. Вроде как первая сотня лет подземной жизни была едва выносимой, всё-таки надо было выстраивать себе новый дом. К тому же каждый первый выживший столкнулся с последствиями облучения, многие погибли. Позже бункеры начали расширяться. Коридоры уходили глубже, уровни росли вширь. Воздух очищали, метан нейтрализовали, отходы перерабатывали. До медицины и комфорта никому не было дела, стояла задача хотя бы не подохнуть.       Мир менялся медленно, но бесповоротно.       Те, кто построили этот город, стали героями. Их имена помнили, их уважали. А потом эти герои умерли от последствий радиации.       Болезни передавались и потомкам. Эта проблема не решена до сих пор. Я тому яркий пример, весь усеян радиационными пятнами. На здоровье вроде пока не сказывается, но факт остается фактом: такие, как я, редко живут долго.       Так был основан Ретридис.       Город, в котором я родился.       Город, в котором я умру.       Моя клетка.       Тошнота нахлынула вместе с рыбным запахом. Я прикрыл рот ладонью и поспешно покинул столовую — есть сегодня точно не буду. Надо бы какую-нибудь чудо-таблетку принять. Завалюсь к Грейс, если получится.       Вскоре приступ ослаб. Массируя висок, я открыл список задач снова и, через стадию отрицания добравшись до стадии принятия, решил завершить его. Собираюсь я задерживаться на работе или нет — никого не интересует.       Я отправил ответ на запрос и направился к лестнице, невольно ковыряя ногтями пятно на щеке. На ощупь оно было шероховатым и неровным, но никак мне не мешало, разве что периодически начинало зудеть.       На нужном этаже меня встретил Авен — один из старших инженеров, мой чёртов куратор чуть выше среднего ранга. Но замашки у него такие, будто он правитель всего Ретридиса. Со мной он вел себя как конченный мудак.       — Что опять стряслось? — выдохнул я, заранее понимая по выражению лица и позе Авена, что сейчас начнётся крик.       — Что стряслось? — переспросил он с нажимом. — Вытяжка на лестничном пролёте снова не работает. Ты чинил её неделю назад, а она снова гремит, как старый трактор. И вообще, какого я жду тебя в такое время? Я получу нагоняй, если вызов не закроется вовремя. Ты что, совсем не умеешь планировать своё время?       — Умею, — буркнул я, назло Авену не отводя взгляд. — Почему не отправили кого-то другого? У меня и так день забит по самые… Кхм. Есть дела поважнее, чем ваша вытяжка.       — «Поважнее»? — Авен нахмурился, не скрывая раздражения. — Ты понимаешь, что каждая деталь важна? Даже эта вытяжка.       — Конечно, — тихо ответил я, слегка опуская взгляд. — Что может быть важнее службы во благо города? Ничего. И кто выполнит эту работу лучше меня?       Я коротко усмехнулся. Хотелось сказать ему всё прямо в лицо. Что-нибудь вроде: «может, поважнее было бы научиться грамотно распределять людей — это ведь твоя прямая обязанность, мерзкий ты ублюдок».       Но спорить с ним я не мог. Оставалось довольствоваться ядовитым ехидством.       — Отлично, — бросил Авен и направился к лестнице. — И не опаздывай в следующий раз. Я двинулся следом, закатив глаза так, что почти рассмотрел собственный мозг. Старый железный воздуховод давно превратился в склад ржавчины, пыли и засохшего клея.       Я снял крышку канала. Проводка свисала обгоревшими концами, вентилятор клинил, крепёж крошился от одного прикосновения.       Опустившись на колено, я заменил изношенные провода, закрепил скобами, подтянул болты. Металл недовольно скрипел, но вскоре вентилятор зашуршал ровным, тихим гулом. Авен стоял рядом, скрестив руки. Хмурился. Потом коротко кивнул.       «О, благодарю, господин, за высочайшее одобрение», — мысленно фыркнул я и даже слегка поклонился, продолжая свой маленький спектакль для успокоения взвинченных нервов.       — Ну и мудак… — пробормотал я уже в пустоту, вытирая пот со лба, когда Авен наконец оставил меня в покое.       Теперь можно было валить к себе и рухнуть в заждавшуюся меня кровать. Но на сегодня проблемы не закончились. Головокружение, преследовавшее меня с самого утра и привычно списываемое на недосып, сыграло злую шутку: я запнулся о собственную ногу и кубарем слетел с лестницы, сильно приложившись правой рукой.       И вот я сидел, прислонившись к ободранной стене лестничного пролета, и стонал, как плаксивый ребенок.       Я потянулся. Раздался отчетливый хруст позвонков, сопровождаемый моим обессиленным вздохом.       В горле пересохло настолько, что попытка сглотнуть вызвала слёзы. Те скатились по щекам, оставив на запыленной коже две светлые дорожки.       Колкие сухие волосы липли к потному лицу.       Я был раздражён. Страшно раздражён.       Телефон, брошенный ступенью выше, коротко завибрировал.       Пришлось проверить, кому я снова понадобился. Отвечать по сети — гражданская обязанность. Не ответишь — кто-нибудь обидится и поставит тебе низкую оценку. А оценка ударит по рейтингу.       На экране светилось короткое сообщение: «ты где?»       Я устало закатил глаза. Томасу-то от меня что могло понадобиться в девять вечера?       «Лестница А3. Восьмой этаж.» — напечатал я и бросил телефон обратно.       Минуты две я смотрел в глухую стену.       Ответа не было. Зато вскоре появился Томас.       Его прибытие предупредил тяжелый топот шагов. Он вывалился из-за угла, запыхавшийся и красный, будто его тащили за шиворот.       — Крыс, ты что натворил? Какого от тебя нужно Хранителям?!       Я не сразу понял смысл сказанного.       — …Крис, — автоматически огрызнулся я. — Меня зовут Крис.       Грёбаный идиот. Он всегда коверкал моё имя так, будто это было уссаться как смешно.       И ведь ему правда смешно.       Потому что Томас — недоумок. Таких в шестом секторе навалом: ни целей, ни мыслей.       Но когда до меня дошло…       Я почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал холодок.       — Здесь Хранители?... — переспросил я, и голос предательски дрогнул. Томас вытер сопливый нос рукавом рабочей рубахи и посмотрел на меня своими вечно красными глазами с таким тупым выражением лица, будто пытался вспомнить, о чём говорил всего пару секунд назад. Он был неказист: покатые плечи, почти отсутствующая шея, выступающая нижняя челюсть, из-за которой губы едва смыкались, и асимметричные глаза — один почему-то расположен сантиметра на три выше другого.       По сравнению с ним я казался красавцем. Несмотря на свой двадцатый уровень, я старался относиться к нулевым, с которыми жил в одном секторе, как к равным. И всё же порой ловил себя на странных чувствах — тех самых, что, должно быть, испытывают высшие ранги, сталкиваясь со мной. Иногда я и сам терялся в хитросплетении этих противоречивых мыслей.       — Ага. Тебя ищут. Я сказал, что приведу. Пойдем, а? Не хватало, чтобы меня тоже…       Он нервно сглотнул и отвёл взгляд.       Переживал он отнюдь не за меня. На меня Томас болт клал, пока ему не становилось от меня что-то нужно. И в данный момент я даже понимал его: безопасники одним своим видом вызывали тахикардию.       Я медленно поднялся. Металл ступени оставил ржавый отпечаток на моих брюках. Я наскоро отряхнул зад и последовал за Томасом настолько неохотно, будто бы тот тащил меня на цепи, а я упирался в пол всеми четырьмя конечностями.       Страх сковал тело. Выбил воздух из легких. Пленил мысли лихорадочной паранойей. Разум судорожно искал оправдания для вопросов, которые мне могли задать. Я остановился на полсекунды и заставил себя выдохнуть.       Один этот выдох стоил невероятных усилий.       Так. Спокойно.       Если бы мою тайну раскрыли, меня бы не повели на допрос. Меня бы уже ликвидировали. Я бы даже послать этих ублюдков нахер не успел.       Обидно. Я такую речь придумал на случай, если мне дадут слово перед казнью.       Поджав губы, я двинулся дальше. Удалось ли мне унять дрожь и взять контроль над обуявшим тело страхом хоть немного? Да нихера подобного.       Шум машин в цехах будто стал громче. Лязг металла слился со сбившимся сердечным ритмом.       Никогда раньше я не испытывал настолько сильного, неконтролируемого приступа тревоги. Хотелось развернуться и бежать в другую сторону, забиться в угол, лишь бы спастись от разговора, который ждал меня через триста, двести, сто метров.       Куда делась вся моя привычная дерзость и непоколебимость перед лицом опасности? Так было всегда: стоило какому-нибудь Хранителю появиться в поле зрения, и мне начинало казаться, будто он видит меня насквозь — чувствует все мои тайны и улавливает запах страха.       А сейчас мне предстояло напрямую контактировать с одним из них. Больше всего меня пугала неизвестность: допустил ли я ошибку в работе, или теперь меня ждёт наказание за нарушения, которым нет оправдания?       И не только меня, но и всех тех, кто мне дорог.       Вереница тёмных коридоров привела нас к стеклянным дверям, отделяющим промзону от лифтов. Раздался неприятный писк пропускной системы — Томас приложил карточку к считывателю.       Мы замерли. Секунда. Вторая. Лампочка мигнула красным. Потом — зелёным. Дверь отворилась. Я сделал шаг вперёд.       Тёмная фигура Хранителя стояла ровно по центру между двумя рядами лифтов. Он был неподвижен, как статуя. Даже не поднял головы, пока мы не подошли ближе.       А когда поднял…       Пространство между нами словно потяжелело, и само время на миг прекратило свой ход. Чёрный плащ с меховым воротом тяжело спадал с плеч. Под ним — китель того же глубокого оттенка, украшенный золотыми и алыми символами Системы Безопасности. На бедре — кобура, напичканная оружием.       Он был высок. Красив. Идеален.       Как будто система создала его специально, чтобы одним видом напоминать таким, как я, где наше место.       — Я привёл его, господин Хранитель, — пробормотал Томас, и в его голосе звенела трусость.       Хранитель даже не посмотрел на него. Лишь сделал жест кистью, приказывая исчезнуть. Томас не заставил просить дважды.       И вот мы остались вдвоём.       На меня лёг пристальный взгляд чистейших изумрудных глаз. Холодных. Безжалостных. Не человеческих. Вернее, лишённых человечности.       Я вздрогнул, когда он заговорил. Тон голоса у него был таким же ледяным.       — Добрый вечер, Крис. Майор Джастин. АA88688-EL0I+.       Филигранным движением он отогнул край ворота и продемонстрировал свой идентификационный код на левой стороне шеи.       — У меня есть к вам несколько вопросов. Вам придётся подняться со мной для дальнейшего допроса.       Я сглотнул и лихорадочно кивнул.       Язык налился свинцом и прилип к нёбу. Руки хаотично бродили по телу, оправляя одежду. Я просто не знал, куда их деть. Майор жестом подозвал меня ближе и вызвал лифт. Тот прибыл предательски быстро.       Чёрт. Когда надо, эту скотину приходится ждать вечность.       Я застыл перед дверями. Но испытующий взгляд Хранителя быстро вернул мне способность двигаться.       Я вошёл в лифт и повернулся к нему спиной, чтобы не смотреть в эти бездонные, непроницаемые глаза.       В его взгляде не было ни гнева, ни осуждения. Только пугающее спокойствие. Спокойствие человека, которому не нужно повышать голос, чтобы раздавить тебя.       В повисшей тишине я слышал только собственное дыхание — сбившееся, неровное.       Страх медленно пробирался под кожу.       Вся природа внутри — звериная, древняя — кричала одно: опасность, беги.       Но бежать было поздно.       Двери за спиной медленно сомкнулись.