Посмотри сквозь прутья клетки. Хранитель

      — Шаг назад, — приказал я ровным тоном.       Задержанный стоял прямо на линии сенсорной панели, из-за чего двери лифта не смогли закрыться до конца. Простая просьба сдвинуться с места, как и ожидалось, вогнала его в ступор.       У меня не было времени проверять его когнитивные способности, поэтому я просто коснулся его худого плеча, рельефного разве что из-за выпирающей ключицы и акромиального отростка, и, не церемонясь, втянул сопровождаемого глубже в лифт.       Двери наконец сомкнулись.       Какофония промзоны — шум, слишком непривычный для жителя верхних этажей — остался снаружи. Внутри воцарилась тишина, нарушаемая лишь неритмичным дыханием задержанного.       Он старался не смотреть на меня.       Обычная реакция для жителей шестого сектора.       Одного вида Хранителей достаточно, чтобы у низкоранговых мгновенно поднимался уровень кортизола. Для них мы — не закон и порядок. Мы — каратели. Естественные враги, созданные, чтобы контролировать. Судить. И наказывать.       Я мельком посмотрел на него снова. Узкие плечи, кожа, натянутая на кости, впалые скулы — типичный результат плохого питания, тяжёлой работы и фонового излучения. В ДНК таких, как он, с рождения хватает дефектов — того мусора, который система пытается вычистить из генофонда уже десятки лет.       После Конца Света смертность стала выше рождаемости, а дети всё чаще появлялись на свет с выраженными уродствами. Тогда и ввели полный контроль над системой воспроизводства. Лучшие умы Ретридиса создали систему, которая должна была сохранить наш вид, пусть даже ценой жёстких ограничений.       По отчётам, она работала. Больных детей рождалось всё меньше, хотя разница, которой хвалились на полугодичных балах, казалась мне несущественной.       Дети с неподходящим генетическим кодом не получали права на размножение. По достижении шестнадцати лет их отправляли в шестой сектор — промышленную зону, которая снабжает весь город провизией, одеждой, электричеством и отоплением.       Да, эти люди — проблема для Хранителей. Они глупы, склонны к ошибкам и нарушениям закона. Но без их работы город не смог бы функционировать.       И всё же… если бы они были немного разумнее, работать стало бы куда легче.       Подъём лифта сопровождался привычным ощущением: давление неумолимо падало, и уши закладывало всё сильнее. Этот физиологический дискомфорт давно перестал меня тревожить — он стал частью рутины, такой же неизбежной, как тяжесть громоздкого форменного плаща, как бессмысленная борьба с утренним сном после первого звонка будильника, как озноб, который пробегает по спине после душа.       Жизнь сопровождается тысячью мелких неприятностей, болевых ощущений и непрекращающихся страданий. Прямо сейчас колено ноет, желудок сводит, а в висках будто постукивают маленькие молотки. Существование неизбежно причиняет человеку боль. И необходимо научиться не замечать этого.       Я стоял, заложив одну руку за спину, и скользил взглядом по тексту рапорта, присланного на проверку. Под моей ответственностью находилось слишком много людей, которых следовало держать под контролем. Терять время понапрасну я себе не позволял, поэтому привык делать несколько дел параллельно.       Подозреваемый был безопасен. Попытки сопротивления среди таких, как он, — редкость. Они случаются либо от отчаяния, либо в тех случаях, когда человек имеет психические отклонения, представляющие угрозу системе. Этот же был скован страхом крепче любых наручников.       Я наблюдал за ним, параллельно отклоняя рапорт и печатая сухое замечание: «Исправь ошибки и вышли на повторную проверку. Подозреваемый и обвиняемый — разные понятия. Я пояснял это много раз. Мы обязаны соблюдать этику. Направляю тебе взыскание. Ознакомься.»       Мелодичный звон колокольчика известил о прибытии на восьмидесятый этаж.       Я заблокировал экран рапортника и вышел из лифта. Мой сопровождаемый неуверенно двинулся следом.       Боковым зрением я фиксировал каждое его движение. Бегающий взгляд упирался в одну точку и тут же перескакивал на другую, словно он боялся задержаться на чём-то дольше секунды. Шёл он скованно, будто в суставах вот-вот раздастся сухой скрежет заржавевших шарниров.       Ничего необычного.       Большинство задержанных начинали ломаться ещё до допроса. Не выдерживали напряжения и сами признавались во всем. Порой не только в том, что могло бы заинтересовать Хранителя, но и в мелочах, о которых никто не собирался спрашивать. Они оправдывались, торопились избавиться от чувства вины, даже если вина была иллюзорной.       Паника и дрожь не являются поводом для дополнительных подозрений. Это вполне естественная реакция на физическое присутствие власти, перед которой жители Ретридиса были беззащитны.       Мы миновали сеть бесконечных коридоров и вышли к открытому пространству, поделившему этаж на четыре секции. Часы общей площади громогласно пробили пять вечера.       Людей здесь было немного: рабочий день ещё не закончился, и подавляющее большинство горожан занимались делом. В коридорах и общих зонах сейчас орудовали уборщики с нижних этажей. Этой роли удостаивались лишь те, кто выглядел приемлемо и имел меньше шансов смутить своим видом высокоранговых жителей.       Генетические мутации нередко оставляли на низкоранговых заметный отпечаток: у многих уродства были слишком очевидны, чтобы их можно было игнорировать.       В основном уборкой, обслуживанием жилых помещений, столовых и прачечных занимались женщины. Мужской труд фактически полностью уходил на промзону — туда, где требовалась грубая сила.       Обслуживающий персонал был обязан вовремя покидать верхние этажи. Любая задержка каралась штрафом со стороны патрульных Хранителей.       — Приём. Третья допросная.       Я коснулся устройства связи — серьги в правом ухе — активируя канал. Оно всегда оставалось при мне. По регламенту я не имел права снимать его ни днем, ни ночью: вызов мог поступить в любой момент, а задержка даже в несколько секунд была недопустима. Хранители — основа безопасности всего города. Наша сфера обязанностей начинается с профилактических лекций в детском секторе и заканчивается ликвидацией катастроф городского уровня. Мы существуем везде, где требуется порядок, и появляемся там, где остальные не справятся.       В ответ раздалось невнятное бормотание дежурного. Я выслушал его. Глаз ощутимо дёрнулся.       — Мм… занята, значит.       Я не повысил голос. Мне не требовалось. Достаточно было интонации. Хранитель не имеет права быть импульсивным.       Мы не люди в привычном смысле этого слова. Мы — механизм. И механизм обязан работать без сбоев.       — Я предупредил, что буду через двадцать три минуты. Ты меня прекрасно слышал. После смены жду в своем кабинете. Четвёртая допросная. Отбой.       Я отключил связь прежде, чем собеседник успел выдавить оправдание. Оправдания не интересовали меня ни в какой форме. Они лишь отнимают время и размывают границы дозволенного.       Допросные комнаты были стандартизировано одинаковы. Одинаковая площадь, одинаковый стол, одинаковые лампы с холодным светом. Номер не имел значения.       Значение имела дисциплина.       И я очень не любил, когда кто-то осмеливался пренебречь ею, прикрываясь загруженностью, усталостью или банальной отмазкой в стиле «не успел». Любая мелочь, оставленная без наказания, превращается в привычку. Привычка — в норму. А норма — в распад системы.       Я измеряю людей по себе и требую от них столько, сколько сам способен вынести. Хранители не имеют права на ошибки, жалобы и халатность. Любое проявление слабости — не просто недостаток, а угроза. Всё, что не выдерживает испытания, не имеет права существовать рядом со мной.       Выражение моего лица осталось непроницаемым. Раздражение выдавал только едва заметный, неконтролируемый тик правого века.       Чёрная дверь вела в пункт следственного участка. Всего в Ретридисе их насчитывалось шесть, не считая главного штаба Хранителей — там располагались рабочие кабинеты, решались внутренние дела и находились камеры смерти. Каждый участок был точной копией другого.       Холл встретил нас кромешной тьмой и гробовой тишиной. Лишь слабый огонёк мерцал за стойкой дежурного.       — Свет? — спросил я.       — Не починили, товарищ майор… — пробормотал дежурный, пряча взгляд.       — Прикажешь мне с этим разбираться?       — Никак нет! Я… я потороплю их.       — Ошибка на ошибке, курсант. Высоко тебе не продвинуться, — сказал я ледяным тоном.       Света в участке не было с самого утра. Десяти часов вполне достаточно, чтобы решить любую проблему.       Дежурный ничего не ответил, потому что отвечать здесь было нечего. Или потому, что он понимал, что ждёт его через час. Понимал, где окажется завтра с утра. Я увёл молчаливого подозреваемого в темноту коридора. На миг потолочные лампы замигали, но помещение тут же погрузилось в лоно непроглядной тьмы.       — Проходите.       Я толкнул дверь допросной и жестом пригласил задержанного пройти внутрь. К счастью, розетки продолжали функционировать. Я поспешил включить настольную лампу и устроился в кресло напротив простенького и, очевидно, неудобного стула для допрашиваемого.       Экран рапортника освещал моё лицо рассеянным синим светом, тогда как яркая жёлтая лампа напротив выхватывала черты собеседника с резкой, практически не реалистичной чёткостью.       — Приступим, — я открыл новую страницу в личном деле подозреваемого BB01359-LBAB- и включил диктофон. Снова пробежал глазами строчки анкеты, повторно проверяя каждую деталь. ЛИЧНОЕ ДЕЛО BB01359-LBAB- Форма допуска: внутренняя | Статус: активный Личное имя: «Крис» НАЗНАЧЕНИЕ: Технический персонал сектора вентиляционных систем. Очистка радиационных фильтров, контроль герметичности и безопасность циркуляции воздуха. Ранг: 25 Возраст: 27 лет Дата рождения: 21.03.280 Рост: 155 см Вес: 45 кг Цвет глаз: тёмно-ореховые Группа крови: AB (IV) Rh- Жилая зона: 30 этаж Комната: 01359 Сектор проживания: B МЕДИЦИНСКИЙ СТАТУС Хронические заболевания: Пострадиационная органная дисплазия (ПОД-II), частичная деформация печени. Лучевая дермопатия I стадии (очаговая гиперпигментация кожных покровов). Операции: реконструкция заячьей губы. РАБОТОСПОСОБНОСТЬ: удовлетворительная. ДИСЦИПЛИНАРНАЯ ИСТОРИЯ Дисциплинарное взыскание, пункт 6 — 22.03.302, 25.04.305, 09.08.305, 19.02.306 Дисциплинарное взыскание, пункт 4 — 11.07.304, 30.09.305, 17.02.307 Дисциплинарное взыскание, пункт 8 — 18.09.306, 03.03.307 Дисциплинарное взыскание, пункт 16 — 19.01.302, 19.10.303, 09.01.307 ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА Замкнут. Склонен к нарушению дисциплинарных предписаний. Неопрятен. Проявляет своенравность в допустимых пределах. Рекомендуется контроль коммуникативных контактов. СЛУЖЕБНАЯ ОТМЕТКА Зафиксированы эпизоды несанкционированного пребывания в технических коридорах вне графика обслуживания (подтверждено частично). Прямых доказательств нарушения режима нет. Статус: потенциальный риск низкой степени.       Сколько же здесь дисциплинарных нарушений… Мелкие взыскания в личное дело обычно не вносят — их время от времени получают все: рубашка застёгнута не по форме, небрежно сложенный рабочий инвентарь, несвоевременный ответ на запрос в «Интегре», лёгкое нарушение комендантского часа. Но Крис нарушал более серьёзные пункты. Например, пункт шесть — опоздание на рабочую смену от десяти минут. Совершенно недопустимо.       Неужели он занимается очисткой радиационных фильтров и безопасностью систем вентиляции? Слишком низок, слишком худощав, тонкие руки усеяны радиационными пятнами. Несколько таких же растянулись вдоль правой скулы. Выглядит он скорее жалко, нежели отвратительно. Лицо угловатое, щёки впалые, глаза мутные и тёмные, как у всех генетических отбросов. Волосы невнятного блеклого цвета беспорядочно вьются и придают образу неряшливый вид. Шрам рассёк верхнюю губу на две неравные части, размыв края. Обилие веснушек, которые в других обстоятельствах могли бы считаться привлекательными, делало его лицо исключительно непримечательным.       — Сегодня утром было зафиксировано отсутствие подключения вашей линзы к системе с семи до девяти часов утра. Кроме того, вы опоздали на свою рабочую смену на тридцать минут. Снова. Чем вы занимались в этот промежуток времени и как объясните своё опоздание? — я сверился с часами и сделал пометку о времени начала допроса. — И, будьте добры, оденьтесь по форме.       — Я… ну как бы… — Крис замялся. Каждое слово давалось ему с трудом. Его руки дрожали, пока он поспешно развязывал узел, удерживающий верхнюю часть форменной одежды на поясе. — На самом деле… я банально не проснулся вовремя. Ночью зачитался пособием по проектированию вентиляционных систем, засиделся допоздна и не услышал будильник.       Он быстро натянул безрукавку на плечи, но ухватить язычок молнии пальцами оказалось для него настоящим испытанием. И всё это время Крис не отрывался от моего лица. Дерзко. И странно. Мой взгляд редко выдерживают даже ни в чём не повинные гражданские.       — Во сколько вы вернулись в свою комнату?       — Я… не обращал внимания. В районе девяти вечера, — закончив с молнией, Крис заметил, что бегунок выскочил из ограничителя, и полы кофты снова разошлись. Раздосадованный, он резко дёрнул язычок вниз, с усилием заглушая тихое шуршание молнии, и начал всё сначала.       — Как выглядела обложка пособия, которое вы читали?       Задержка ответа в полминуты — это красноречивое показание. Я сделал пометку в протоколе допроса. Крис заметил это, и тут же вспомнил, какого же цвета несчастье привело его в эту комнату.       — Синяя такая, с большими белыми буквами, без картинки, — выдохнул он, но в его голосе промелькнула неуверенность.       — Отлично.       Я внимательно наблюдал за парнем, пока тот отвечал на вопросы. Он старательно скрывал волнение, но не настолько, чтобы я не заметил этого. Столько мне довелось увидеть этих едва подрагивающих ресниц, столько раз я наблюдал за неуверенными, незаметными никому другому напряжёнными уголками губ и темнеющими от усилия мысли радужками глаз, что сразу понимал: человек что-то скрывает и знает, где провинился.       Но я не подал вида, что не верю ни единому слову.       Только отмотал запись его линзы на вчерашний вечер.       Линзы были обязательным индивидуальным предметом слежения, который каждый из нас получал по достижении шестнадцати лет. Маленькая прозрачная пластина, сливающаяся с роговицей и почти невесомая, фиксировала всё: звук, изображение, пульс. Система записывала жизнь человека с той же безразличной точностью, с какой архивируют документы или сортируют отходы.       И если гражданские ещё могли убеждать себя, что линза необходима для безопасности, то мы прекрасно знали правду: линза нужна не для того, чтобы защитить человека, а чтобы у него не было возможности солгать.       Понадобилось несколько минут, чтобы просмотреть нужный фрагмент записи, и на это время в воздухе повисло молчание. Для моего оппонента, вероятно, напряжённое, потому что он открыл рот без спросу.       — На этом всё? — Крис произнёс это с такой интонацией, будто не сидел передо мной на допросе, а вежливо уточнял у администратора расписание. — Хотел лечь пораньше. А то вдруг снова просплю.       Я медленно поднял на него взгляд.       — Вопросов будет столько, сколько понадобится, — отрезал я холодно.       Бравада этого отброса, признаться, удивила. Когда в последний раз мне осмеливались отвечать столь дерзко? Вероятно, это следствие снижения функционирования области головного мозга, отвечающей за чувство самосохранения.       В личном деле BB01359-LBAB- с моей лёгкой руки появилась пометка «синдром поведенческой деструкции».       — Продолжим. Не советую лгать.       Я снова вывел на экран запись с его линзы и отмотал фрагмент назад, пока не нашел нужный момент.       — Вчерашняя запись обрывается в десять вечера. Вы собираетесь идти в ванную комнату. Дальше запись заканчивается. Вы ведь знаете, что по регламенту обязаны вставить линзу обратно, если не ложитесь спать сразу после душа?       Крис сглотнул. Лицо его оставалось почти неподвижным, но пальцы едва заметно дёрнулись, словно тело пыталось сбросить напряжение, не выдавая его.       — У вас нет ни единого подтверждения того, что вы даёте правдивые показания, — продолжил я, сохраняя ровный тон. — Более того… выходит, что вы не были подключены к системе с 22:04 двадцатого апреля по 09:00 двадцать первого апреля. Это десять часов пятьдесят шесть минут. Подозрительно долгий срок, не находите?       Прервавшись, я вписал в дело все данные. Крис, кажется, занервничал сильнее.       Я не смотрел на него, пока писал. Это создаёт необходимый эффект запугивания. Словно человека уже записали в виновные, и теперь просто оформляют рапорт приговора.       Под резким светом лампы кожа Криса казалась бледнее, чем должна была быть. Он заёрзал на стуле.       — Я… всего лишь забыл вставить линзу обратно, когда вышел из душа, — выдавил он наконец. — Вчера был тяжёлый день. Я понял свою вину и… впредь буду действовать более внимательно. Мне очень жаль.       Крис больше не поднимал на меня взгляда. Он сидел, опустив голову, ссутулившись, словно под тяжестью невидимого груза. Руки крепко обхватили плечи — жест неосознанной защиты, детской попытки спрятаться, укрыться от призрачного удара.       Теперь он выглядел так, как и должен выглядеть человек его уровня, оказавшийся перед Хранителем.       Я молча наблюдал за ним ещё несколько секунд, затем кивнул: вытаскивать из него больше нечего. Если он действительно лгал — сейчас всё равно не сломается. А если не лгал… тем хуже для него. Безалаберность и разгильдяйство встречаются сплошь и рядом, и моя обязанность — профилактировать анархию беседами, страхом и наказаниями. Система держится не на доверии. Она держится на дисциплине.       Откинувшись назад, я заговорил по форме, зачитывая своё решение:       — Итак. Ввиду того, что ранее вы не были замечены в дисциплинарных нарушениях, а также в преднамеренных нарушениях режима, в качестве профилактической меры я уполномочен снять половину балла вашего рейтинга.       Я сделал паузу, наблюдая, как у Криса едва заметно дрогнули губы.       — Теперь ваш рейтинг равен двадцати пяти целым одной десятой единицам, — продолжил я. — В случае рецидива вы будете подвергнуты более тщательной проверке. Поэтому советую вам читать пособия по проектированию систем вентиляции исключительно в часы законного досуга. И исключительно в пределах видимости системы.       Крис медленно кивнул, не поднимая головы.       — И запомните раз и навсегда: при любом отхождении от рабочего графика, а также при       вынужденных задержках в технических зонах города вы обязаны своевременно уведомить руководство и получить подписанный ордер на разрешение пребывания. Нарушение этого регламента расценивается как попытка скрыть действия от системы. Теперь можете возвращаться в свою комнату.       Я позволил себе короткую, фальшивую улыбку. Затем поднялся и, не желая задерживаться в этом мрачном помещении дольше необходимого, проводил Криса к выходу из участка.       Рапорт допроса дописывал на ходу. Закрыв страницу личного дела, сделал пометку в собственном планнере: вернуться к делу BB01359-LBAB- позднее.       Как правило, мер профилактического запугивания и стремительного наказания вполне достаточно, чтобы представитель нижнего уровня усвоил урок и ясно понял своё место в установленной иерархии. Люди не исправляются — они просто учатся быть осторожнее. И если система позволяет это, то рано или поздно человек начинает наглеть.       Поведение и показания BB01359-LBAB- оставались слишком сомнительными, чтобы я мог закрыть на них глаза. В нём было что-то неуловимо неправильное. Не ложь, не оправдания, не увиливание от ответственности, а что-то такое, чего я пока не мог объяснить.       Где-то в глубине его взгляда я уловил знание. Не страх и не растерянность, а именно знание, будто он скрывал тайну, более глубокую и опасную, чем простое нарушение режима. Сегодня я коснулся лишь её верхушки, едва зацепил ногтем. Этого предчувствия было достаточно, чтобы вынудить меня взять его под личный контроль и перепроверить данные. А пока пришлось отложить мысли о гражданских нарушителях и вернуться к делам более насущным.       До конца моей смены оставалось совсем недолго. В коридорах города постепенно становилось оживлённее: люди возвращались с работы, кто-то торопился к лифтам, кто-то задерживался, изучая что-то в экране своего телефона, кто-то просто шёл, опустив глаза в пол.       Я нередко теряю ощущение времени. В подземном городе нет настоящего неба, нет солнца, нет ветра — только сотня этажей бетона и металла. Поэтому естественную смену дня и ночи здесь имитируют.       К вечеру свет в коридорах становится мягче: тёплые панели, имитирующие дневное солнце, постепенно тускнеют, уступая место приглушённому сумраку. Ближе к ночи стихает музыка, которая звучит в зонах общего пользования весь день. Всё рассчитано до минуты. Так система создаёт искусственный суточный ритм, чтобы люди не сходили с ума. Но этот комфорт доступен не всем. Жизнь становилась тем приятнее, чем выше ты поднимался в рейтинге.       Только начиная с шестидесятого этажа город был приемлем для человеческого существования. Воздух проходил через дополнительную фильтрацию, панели света были откалиброваны под естественный спектр, даже звуки шагов гасились мягким покрытием пола. Чёткий распорядок жизни помогал людям сохранять ориентацию во времени и пространстве. Город работал как механизм: люди — как шестерёнки, каждая из которых отвечала за свою маленькую задачу, и вместе они поддерживали работу этой огромной машины.       А такие, как Крис, — мелкие ведомые колёса. Они не задают направление, не принимают решений. Их задача проста: работать, подчиняться и не мешать механизму двигаться дальше. А если шестерёнка начинает скрипеть, сбиваться, выпадать из ритма — её либо чинят, либо заменяют.       И устранять такие сбои — моя обязанность.       К сожалению, служба Хранителя не подчиняется расписанию. Нас слишком мало, а нарушений слишком много.       На моих плечах лежит слишком много задач. И зачастую я взваливаю их на себя сам. Я предпочитаю делать всё самостоятельно, если успеваю. Так меньше шансов, что придётся разгребать последствия чужих ошибок.       Этим вечером мне пришлось задержаться из-за курсанта, который не смог выполнить две элементарные задачи. В системе правопорядка слабые и безалаберные люди не задерживаются.       — Нет… пожалуйста… дайте мне хотя бы завершить обучение! — курсант стоял напротив моего стола, переминая в пальцах снятую с руки перчатку. — Я буду стараться, честно! Я… я исправлюсь!       Он говорил слишком быстро, захлёбываясь словами. Голос дрожал, и в этом дрожании отчётливо звучало отчаяние — одинаковое у каждого просящего. Безысходное, горькое, унизительное.       Я сидел в кресле и устало перебирал бумаги одной рукой. Вторая подпирала щёку. Ответа ему пришлось ждать долго.       С одной стороны, передо мной лежал табель успеваемости этого неоперившегося Хранителя, и он вызывал сомнения. Каждая отметка подтверждала одно: курсант не тянет. С другой стороны… тех, кто не справлялся с предназначенной системой судьбой, сбрасывали на дно социального рейтинга без права на возвращение. Одна ошибка — и ты больше не человек, а цифра, которая уже никогда не станет выше.       Получить счастливый билет, выиграв в генетической лотерее, и так безалаберно смыть его в унитаз, потворствуя собственной лени и невнимательности.       Я хмыкнул. Коротко. Беззвучно.       Курсант вздрогнул так резко, будто его ударили.       — Я обязан внести твои ошибки в перечень итоговой оценки, — произнёс я спокойно. — И, к сожалению, в твоём табеле осталось всего две строки. После этого он будет передан в ведомство кадрового отдела, а решение примет комендантская комиссия.       Я перевёл взгляд на него.       — По твоему делу, впрочем, решение будет быстрым.       Кончик ручки едва коснулся бумаги, но мне пришлось прерваться. Парнишка с характерным глухим ударом опустился на колени. Неуклюже, резко. Его плечи неровно вздымались. Он плакал. Даже не пытался скрыть.       — Умоляю… — слова рвались наружу вместе со всхлипами. — Вы ведь понимаете… понимаете, что тогда моя жизнь будет кончена! Почему… почему вы не можете дать мне шанс?!       Я молча смотрел на него несколько секунд.       Затем снова опустил взгляд на табель и вернулся к заполнению.       — А чем ты лучше других, чтобы заслужить этот шанс? — усмехнулся я.       Он всё прекрасно понимал: давить на жалость системы — безнадёжное дело. Система не умеет жалеть. Система умеет только фиксировать, взвешивать и выносить решение. И я — часть этой системы. Я не принимаю решения как человек. Только как механизм правосудия. А жалость… жалость — это всегда слабость. И, в конечном счёте, неуважение к самому себе. Буква за буквой я продолжал писать. Аккуратно. Чётко. Ровно. Рука ни разу не дрогнула.       Буква за буквой я вершил судьбу человека напротив.       Вчерашнего шестнадцатилетнего ребёнка.       — Жизни тебя никто не лишает, — произнёс я, не поднимая головы. — Ты принесёшь больше пользы городу на другой позиции.       Я поставил точку и задержал ручку над бумагой.       Две строки чернил. Реквием по человеческой мечте.       Моё бремя.       Курсант забрал табель молча. Не посмотрел мне в глаза — и я тоже не хотел смотреть на него. Он прижал листы к груди, словно они могли защитить его от неизбежного, и вышел.       Дверь закрылась.       И всё.       Я уже не помнил его лица.       Когда кабинет опустел, воздух внезапно стал плотнее. В груди сделалось тесно, а в горле разлилась знакомая горечь — сухая, тяжёлая, неприятная. Я сглотнул, но легче не стало. Непонятные чувства, которым я не мог найти объяснения, я привычно списал на голод и усталость.       Ведь я всё делаю верно, как и предписывают инструкции. И всё же…       Изредка такое случается. Возникает болезненное, нелепое желание спасти отдельного индивида, поперев интересы общества. Остановить механизм, подставить ладонь под шестерёнки, удержать деталь, которая уже должна быть выброшена.       Предосудительное желание.       Я умею прятать подобные мысли. Умею глушить их холодной логикой, как делаю с любыми неприятными ощущениями, будь то перепады давления в лифте или боль в колене — просто делаю вид, что не замечаю. Обманываю самого себя.       Но сейчас у меня дрожали руки.       Я сжал пальцы, переплёл их, затем разжал и снова накрыл одну ладонь другой, словно пытался согреть руки. Но они оставались холодными. Потом ногти впились в кожу вокруг пальцев. Я раздирал её до жжения, до тупой боли, которая хоть немного возвращала ощущение реальности. Привычка, которую я ненавидел.       Ёрзая в кресле, я усилием воли заставил себя сконцентрировать внимание на тексте документов.       Существует всего одна вещь в жизни, которой я в некоторой мере пренебрегаю, и это — бюрократическая волокита.       Пребывание в кабинете дольше двадцати минут вызывает нервный тик. Сидеть на одном месте непривычно, непривычно слышать звон в окружающей тишине; заполняя отчёты я то и дело растираю вытатуированный на шее номер свободной рукой, и, когда кожа начинает гореть, впиваюсь в неё ногтями. Боль заставляет опомниться и убрать назойливо жаждущую действовать кисть под стол.       Лучшее решение этой проблемы — форменная перчатка. Я снял её только потому, что тишина и вынужденная неподвижность провоцировали полный спектр раздражающих ощущений: жёсткая ткань формы натирала кожу, голод скручивал желудок, недосып тянул веки вниз, а в голове нарастало вязкое напряжение.       Когда тело не занято делом, оно начинает напоминать о себе слишком настойчиво.       Раньше у меня была пагубная привычка грызть кожу вокруг ногтей до крови. Пальцы саднили, жгли, и это порой мешало сосредоточиться. Проблема исчезла, когда я закончил обучение и перестал заниматься сидячей работой.       Но привычка никуда не делась окончательно. Она просто приобрела другие формы.       Я сильно рисковал получить отметку об отклонении от нормы во время плановых медосмотров. К счастью, моё обаяние играло мне на руку. Врачи — в большинстве своём девушки — предпочитали не задавать лишних вопросов и не лезть туда, куда не следует.       Звенящую тишину и моё одиночное заточение в бюрократическом аду нарушили быстрые, уверенные шаги за дверью. Я даже не поднял головы: такой походкой в участке ходил только один человек.       Через три секунды дверь распахнулась без стука.       Панибратство подобного уровня мог позволить себе лишь Тони.       Я продолжал смотреть в документ, будто происходящее меня не касалось.       — Здравия желаю, товарищ майор! — бодро проскандировал он своим привычным, слишком живым, насмешливым тоном. — А вы всё работаете, как погляжу? И даже без обеда?       От одного упоминания еды желудок болезненно свело, и я на мгновение сжал челюсть. Голод напомнил о себе внезапно и зло.       Я бросил взгляд на электронные часы над входом. Тони, разумеется, даже не подумал прикрыть дверь за собой: она осталась распахнутой, впуская в кабинет шум коридора и чужую суету.       Я задержался на полтора часа.       Не отвечая, я быстро отщёлкал пару заявлений, поставил подписи, собрал бумаги в аккуратную стопку и начал формировать дело для передачи в архив. Движения были машинальными.       — Схожу в столовую после тренировки, если успею до закрытия, — бросил я наконец, не утруждая себя приветствием.       Тони и не подумал устроиться в кресле напротив. Он вообще редко садился, когда приходил ко мне. Обычно его визиты преследовали одну цель — вытащить меня из кабинета, из работы, из моего единственного устойчивого состояния.       И за это я ему отнюдь не был благодарен.       Я понимаю, что ресурсы организма ограничены потребностью в пище, отдыхе и разгрузке мозга. Но принять этого не могу. Я ценен тем сильнее, чем больший вклад делаю в развитие Ретридиса. Чем больше я делаю — тем выше поднимаюсь.       Всего десять единиц рейтинга отделяют меня от выхода на поверхность. От недосягаемой для большинства мечты переселиться под купол и попасть в стены Первого Главного управления Системы Безопасности.       — Тебе обязательных тренировок мало? — спросил Тони, снимая служебный терминал с бедра. Он быстро пролистнул экран и принялся что-то сосредоточенно искать. — У тебя буквально на этой неделе восемь походов в зал было. Не многовато?       — Тебе не надоело за мной следить? — устало выдохнул я, продолжая наводить порядок в кабинете.       Я машинально выровнял стопку документов, поправил край папки, сдвинул карандашницу на пару миллиметров — ровно туда, где она должна стоять. Тони всегда делал вид, будто не замечает подобных мелочей, но я знал: замечает. Просто не придаёт значения.       Раньше это назойливое участие в моей жизни вызывало приступы ярости. Хотелось рявкнуть, выставить его за дверь, напомнить, что такое субординация.       Теперь же я, кажется, перешёл на стадию смирения. Просто устал тратить силы на бессмысленную борьбу.       — Неа, — беззаботно отозвался Тони. — Это даже увлекательно. Как за зверьком ухаживать.       Я уже закончил. Ряд рассортированных папок лежал на столе в ровной линии. Перед тем как уйти, я поправил ручку так, чтобы она осталась лежать строго параллельна краю центральной папки.       У самой двери я обернулся на мгновение — убедиться, что кресло аккуратно задвинуто, что на столе не осталось ни одного лишнего листа, ни единого следа беспорядка. Тони последовал за мной, по-прежнему не отрывая взгляда от экрана рапортника.       — Ты не ответил на моё сообщение, — констатировал он.       — Я не открываю сообщения с пометкой «личное» в рабочее время.       — А какое время для тебя не рабочее?       — Время сна.       Мой товарищ бросил на меня многозначительный взгляд, театрально вскинув бровь. Меня несколько напрягала прямолинейная навязчивость Тони, но выбора у меня фактически не оставалось — оставалось только принять это. Обычно я карал тех, кто переходил рамки социальной нормы, снижая их рейтинг. Достаточно было просканировать чип человека и оставить оценку в его персональной анкете. Доклады о нарушениях поведения были гражданским долгом каждого жителя Ретридиса. А вот помощь, вежливость и дисциплинированность вознаграждались высокой оценкой.       Тони просто был особым случаем. Мы росли и учились вместе, вместе пережили первые потрясения предначертанного нам пути. В детстве мы были совершенно неразлучны. Он достиг 78 ранга и отставал от меня всего на две единицы рейтинга. Тони был единственным из Хранителей, кому я мог доверить часть своих обязанностей.       Хоть получив звание капитана, Тони в какой-то мере вышел из-под моей юрисдикции, в помощи он мне никогда не отказывал и был немногим менее ответственным, чем я. И всё же я считал неприличным сближаться с кем-то более, чем с любым другим человеком, и оставался настолько хладнокровен ко всем проявлениям его повышенного внимания к моей персоне, насколько мог. В случае с Тони это оставалось выполнимо. Но был в городе человек, в присутствии которого сохранять хладнокровие оказалось выше моих сил.       — Так чего ты хотел? — уточнил я, имея в виду содержание непрочитанного сообщения. Тони заблокировал экран рапортника и с характерным шлепком хлопнул себя по бедру — жест, в котором читалось негодование, усталость и... неизменное терпение. Он знал меня слишком давно, чтобы тешить себя иллюзией, будто может перевоспитать мою склонность к отстраненности, а потому не стал рассыпаться в нравоучениях.       — Завтра после смены мы с ребятами собираемся посидеть в комнате отдыха на семидесятом. Присоединишься? Я только что проверил: завтра у тебя выходной. У меня дёрнулось левое веко. Обычно, когда меня куда-то звали, я отвечал, что занят работой. На деле просто не хотел. Меня утомляли разговоры о пустяках, бесконечные хождения по кругу — одни и те же слова, одни и те же мысли. Непродуктивное использование времени раздражало. Свободные дни я считал слабостью системы. Отдых развращает ум, притупляет волю, делает человека мягким и пагубно влияет на дисциплину. Именно поэтому я старался брать максимально допустимое количество смен.       — Подумаю. Надо проверить список дел.       Мы оба знали: под «подумаю» я почти всегда имел в виду «нет».       — С утра у нас обязательная тренировка, а потом ты свободен, — не отставал Тони. — Я уже всё проверил. Даже женщин ты обделил вниманием. Как на тебя непохоже… Ты не заболел?       — У меня бывают личные дела, — отрезал я, чуть резче, чем следовало. Тон разговора раздражал меня, и на фоне него я уже пропустил электробус, который шёл прямо до спортзала. Теперь придётся идти пешком через весь этаж, а это двадцать минут потерянного времени.       — Ты же будешь… — начал Тони, но осёкся на полуслове.       На моём телефоне раздался характерный тройной сигнал уведомления — короткие, сухие импульсы, достаточно громкие, чтобы разбудить и владельца, и соседей. Такие уведомления приходили только в одном случае: когда происходило что-то важное, срочное… и всегда неприятное. Их следовало проверять незамедлительно.       Я разблокировал экран и сухо усмехнулся. Отлично. Только что появилась весомая причина отказать Тони.       — Я буду исполнять свой долг.       Тони заглянул в экран через моё плечо. Уведомление содержало короткий, лаконичный приказ — исполнение репродуктивной функции. К нему была прикреплена анкета партнёрши, которая в эту минуту, вероятно, читала такое же сообщение.       Одним касанием я открыл анкету — и мир на мгновение стал абсолютно беззвучным. Сердце сжалось и предательски пропустило удар. С фотографии профиля личного дела на меня смотрела она.       Грейс.       Та самая. С её ясным, немного печальным взглядом, с улыбкой, в которой читалось слишком многое — не пустой и бессмысленный блеск, как у всех прочих, с кем я когда-то был. Всё вокруг потускнело, исчезло, осталась только она: немая, неподвижная, но невероятно живая в этой тишине.       Моя тайна. Моя болезнь. Моя причина потери контроля.       И я снова буду вынужден причинить ей боль. Обречь на страдания, от которых так хотел уберечь лишь её одну.       — Ого, вот это повезло. Ты же и так с ней постоянно время проводишь, — голос Тони выдернул меня из потока мыслей. Я вздрогнул — совсем забыл, что он всё ещё стоит позади. Бессвязно пробормотав что-то в ответ, я, не оборачиваясь, двинулся дальше, продолжая скользить взглядом по лицу на снимке.       — Ладно уж, в следующий раз я тебя вытащу! До завтра, Джас, — бросил Тони на прощание.       Я его почти не слышал. Мысли были заняты только Грейс.       Ретридис существует по принципу «каждый принадлежит каждому». Присвоить себе человека — аморально и ненормально. Я не должен относиться к ней теплее, чем к любой другой девушке, которую мне было приказано оплодотворить. Каждый приказ на воспроизведение означает одно: система подбирает тебе идеального генетического партнера, с которым ты должен зачать ребёнка. Высокоранговые женщины с качественным генетическим материалом, допущенные к системе воспроизводства, называются «производительницами». Они обязаны участвовать в деторождении, выполняя предписания системы.       У мужчин таких партнёрш может быть несколько, женщины же чаще остаются в единственной связке с тем, от кого произвели качественное потомство. Это — прямой долг каждого жителя города. После рождения дети отправляются в детский сектор для последующего воспитания, а производительница получает солидную награду в виде баллов рейтинга.       Далеко не все пары производителей общаются вне контекста выполнения репродуктивной функции, как мы с Грейс, и редко выбирают друг друга в партнёры при необязательных контактах. Я знаком с ней ещё с детства, и мы часто проводим время вместе. Я страшно переживал, когда Грейс вынашивала первого ребёнка. Я стараюсь не думать, насколько мала моя роль по сравнению с вкладом партнёрши в воспроизводство, и всё же невольно испытываю укол вины за то, что ей предстоит тяжёлое испытание длиной в девять месяцев.       Разумеется, удовлетворение естественных потребностей человека не ограничивается только репродуктивной функцией. Приказы на воспроизводство приходят редко и регулируются отдельно — они не связаны с повседневной половой жизнью гражданина. Каждый житель города, достигший половозрелого возраста, в добровольно-принудительном порядке еженедельно получает право на два запроса на свидание с любым человеком противоположного пола. Так система решает проблемы, связанные с воздержанием, включая девиации сексуального характера. Человек, чьи базовые инстинкты находятся под контролем и удовлетворяются регулярно, становится предсказуемым, управляемым и легко вписывается в заданную модель поведения.       Любой гражданин может выбрать одноразового партнёра и направить ему предложение через Интегру в виде «Запроса на временное интимное взаимодействие». После этого запрос проходит одобрение специального комитета. Контакт не должен приводить к оплодотворению — это серьёзное нарушение, о котором необходимо своевременно доложить. Отказ от участия в таком взаимодействии с любым человеком может повлечь снижение социального рейтинга, если на то нет объективных медицинских причин.       Если бы я имел право выбора, я предпочёл бы делить постель с единственной и совершенно определённой девушкой. Но мой долг как Хранителя — следовать морали, этике и законам системы. Личное становится вторичным. Моя роль — быть безупречным. На самом деле этот запрос был полностью ожидаем. Перед каждым зачатием оба партнёра проходят полное медицинское обследование — стандартная мера безопасности. Недавно мне снова пришлось пройти такую проверку, и каждый раз это было страшно.       Мой секрет — то, что я тщательно скрываю — мог легко всплыть во время этих исследований. Любая аномалия в анализах могла стоить мне жизни. Мысли об этом не покидали меня ни на секунду, и холодная тревога всегда висела надо мной, напоминая, что я хожу по лезвию ножа каждый день.       Каждая из двух моих тайн превращает меня в двуличного лживого лицемера. По долгу службы Хранителя я наказываю других за грехи, в которых повинен сам. Я понимаю это, и всё же…       Мне так хочется жить.       Спорт, как и работа, помогает приглушить это жгучее ощущение, которое распирает грудь. Тело требует движения, кровь — ускорения. Пульс должен биться в ушах, лёгкие — гореть, пальцы дрожать от напряжения. Я должен чувствовать, как сильно измотано тело.             Должен выживать на грани болевого порога.       Это зависимость. Я знаю.       Она спасает меня от того, чтобы не сломаться окончательно.       В обычном тренажёрном зале мне легче. Обязательные тренировки Хранителей перестали приносить удовольствие в тот момент, когда я понял, что начинаю сдавать позиции. Когда мне было двадцать, я ощущал себя неуязвимым — сила бурлила под кожей, каждое движение давалось легко, без заметных усилий. Теперь, в двадцать девять, я могу сравниться с нынешним молодняком только на пределе возможностей. Я всё ещё показываю лучшие результаты, но понимаю: время неумолимо ускользает. Шансов достичь сотого уровня остаётся не так много. Мне… может просто не хватить сил.       В душе назойливые мысли возвращаются, губы снова поджимаются, тёплые струи воды, стекая по лицу, ласкают кожу, как кончики пальцев Грейс. Чёрт. Протащить бы её на девяностый, чтобы она больше не была вынуждена производить. Но я не знаю, как это сделать. Не знаю, как ей помочь.       Не знаю, на что я вообще способен.       Я хотел бы не думать и не чувствовать. Только работать, только исполнять долг, только действовать во благо процветанию города.       Но я всего лишь человек.