Посмотри сквозь прутья клетки. Хранитель

      — Грёбаная паскуда!       Громкий удар кулака об стену сменился куда более громким жалобным стоном Криса. Я болезненно поморщилась, наблюдая за тем, как этот полудурок прижимает ушибленную до онемения руку к груди.       — Совсем больной? Пальцы переломаешь. Было бы из-за чего так буянить, — фыркнула я раздражённо.       Крис посмотрел на меня исподлобья и, будто напрочь забыв про руку, шагнул ближе, практически вплотную. По выражению его лица было ясно: сейчас он начнёт рассказывать, как сильно его задели, и как я неправа, что даже не пытаюсь проявить сочувствие.       Я остановила его прежде, чем он успел ткнуть пальцем мне в грудь. Просто упёрлась ладонью ему в лоб. Полутораметровый упрямец замер, наткнувшись на мою руку.       — Хотел бы я посмотреть на тебя, если бы у тебя вдруг срезали половину балла! — Крис сорвался на крик, голос у него предательски дрогнул — не от ярости, а от отчаяния. — Это же год работы, понимаешь?! ГОД! И всё — из-за одной чёртовой задержки… Да я ему голову открутить готов!       Он перехватил мою руку и опустил её вниз, но ближе не подошёл. Просто смотрел мне в глаза так отчаянно и открыто, что мне поневоле стало его жаль.       — Я еле дополз до двадцать пятого… еле! — выплюнул он, задыхаясь. — А если мне ещё за грязные ногти после смены снимут пару десятых балла? А потом за то, что шмотки не вовремя сдал? За любую мелочь, мать её… Мне же тогда конец!       Крис ткнул себя пальцем в грудь, будто хотел заставить нас всех проникнуться его бедой, хотя мы и так были вовлечены в это представление.       — Я опять рухну вниз. И всё. Буду жрать одну перловку и ждать, когда меня переведут драить унитазы термальников, — вздохнул он обречённо.       Запах перегара ударил мне в лицо так резко, что я невольно поморщилась, будто кто-то поднёс к носу едва открытую склянку лабораторного спирта.       Я закатила глаза и оттолкнула его от себя. Крис пошатнулся и наверняка бы рухнул, если бы Оскар не подхватил его за плечо и не усадил на потасканный диван.       — Сиди ровно и перестань строить из себя жертву, — отрезал Оскар. Голос у него был ровный, но в этом спокойствии всегда чувствовалось что-то опасное. — Ты, если вдруг не понял, подставил под удар всех нас своим непомерным идиотизмом.       Крис дёрнулся, будто хотел что-то выкрикнуть, но Оскар не дал ему такой возможности.       — На твоём месте я бы молился, чтобы твоё враньё устроило этого безопасника. И чтобы Хранители не решили усилить слежку. Потому что тогда нам всем конец.       Лицо Оскара оставалось мрачным и собранным. Впрочем, расслабленным я видела его только под градусом. Возглавлять сопротивление — занятие нервное и, по-хорошему, безнадёжное.       — Нет смысла сидеть и ждать казни, забившись в угол, — сказала я, забирая у Криса недопитую бутылку. — Будем контролировать друг друга пристальнее. Расходиться раньше. И ты, — я ткнула горлышком бутылки в сторону Криса, — больше столько не пьёшь.       Он больше не пытался возражать. Уши у него вспыхнули, кончики покраснели, как у провинившегося подростка. Значит, дошло.       Вообще-то мне и самой было страшно.       Давным-давно никто из наших не попадался безопасникам. Особенно по причине, настолько близкой к тому, чем мы занимаемся по ночам, пока законопослушные граждане спят в своих комнатах-клетках.       Если бы этот кретин рассказал о допросе сразу, мы бы отменили сегодняшнее собрание и не рисковали бы попасться в лапы безопасникам почём зря.       А теперь… Вдруг он притащил хвост? Вдруг нас подслушивают прямо сейчас?       По спине пробежали ледяные мурашки, и я вздрогнула всем телом.       — Если бы они догадались, — сказала я наконец, — мы бы уже были мертвы.       Попытка успокоить саму себя успехом не увенчалась: мне сделалось только тревожнее.       — Отставить панику, — добавила я поспешно, уже тише. — Это… просто паранойя. Никто за нами не следит.       Слова повисли в воздухе. Лица вокруг исказил неприкрытый страх. Я прикусила губу. Вот чёрт. Промах.       Устало выдохнув, я откинулась на спинку отжившего своё дивана и прикрыла глаза. Крис сидел рядом, не поднимая головы. Плечи его будто осели, он стал ещё меньше — сжался, пытаясь исчезнуть. Я физически ощущала его вину. Ещё немного, и он разрыдается. Мне вдруг стало его жаль. Как-никак лучший друг.       Никто не пострадал сильнее, чем он сам. Было ли справедливо взваливать на него ещё и весь груз нашей общей тревоги? Да, он виноват — допустил неосторожность. Но все мы рано или поздно начинаем вести себя дерзко, потому что годы безнаказанности притупляют страх.       — Хей, всё в порядке. Здесь ошибки прощают. — Я похлопала парня по тощему плечу. — А баллы… баллы — это просто повод держать нас на коротком поводке, ты же знаешь.       — Да… Просто…       Крис поджал губы и прильнул к моему плечу. Я коротко потрепала его беспорядочно вьющиеся волосы, прекрасно понимая глубину этого «просто».       «Просто» был страшно напуган, «просто» подвёл тех, кто дорог, «просто» больше не доверяет самому себе. Эту боль можно пережить, но след неуверенности останется навсегда.       В горле стало горько. Одно слово, а рана так велика.       Это Крис привёл меня сюда, в группу сопротивления. Громкое название для кучки уставших, озлобленных людей.       Почти каждую ночь мы собирались в заброшенном техническом помещении, спрятанном в недрах жилого сектора третьего этажа. Мы не верили в возможность перемен всерьёз. Но продолжали приходить снова и снова. Потому что иначе жизнь, продиктованная законом, порядком и правилам, превращалась в пустую механическую цепь одинаковых дней.       — Грейс права, — произнёс кто-то со стороны, когда тишина уже успела затянуть меня в вязкий поток мыслей, пока притихший Крис грелся в моих объятиях.       Я подняла голову.       Робин сидела отдельно от всех на ящике у самой стены.       Маленькая, худощавая, с острыми чертами лица и короткими тёмными волосами. Смуглая кожа выделялась на фоне серых стен. Взгляд — колкий, внимательный, настороженный. В её осанке чувствовалось постоянное внутреннее напряжение и безграничное упрямство. Похожая на волчонка, она привыкла защищаться даже тогда, когда никто не нападал.       — Когда пропала моя напарница, — продолжила Робин, не повышая голоса, — не было ни предпосылок, ни предупреждений. Никаких объяснений. Просто однажды её не стало. Она сделала паузу.       — А через неделю её комбинезон пришел ко мне на сортировку. Она вышила изнутри розовыми нитками первую букву своего имени. Чтобы мы не путали форму. У нас был один размер.       Робин опустила глаза в кружку и лениво поболтала её в руке, словно надеялась выловить из отражения в мутной жидкости воспоминание о лице напарницы.       — К тому времени её профиль в «Интегре» исчез. И никто ни разу не задал вопрос, что с ней. Так что да, — закончила Робин тихо. — если на нас выйдут, мы ничего не успеем сделать. Даже попрощаться. А что с нами сделают перед смертью… никому не известно. В убежище стало так тихо, что я отчётливо услышала, как Крис сглотнул. Его узкие плечи крупно дрожали.       Робин лучше всех нас знала, на что способна система. У неё было больше таких историй, чем у любого из нас. И в каждой — не абстрактная несправедливость, а своя собственная прожитая боль, свои утраты, о которых она говорила редко и коротко.       Она оставалась одной из самых низкоранговых в группе — всего тринадцатый уровень. Быть женщиной в нижнем секторе… пожалуй, худшей судьбы придумать невозможно. Таких, как Робин, не допускали к воспроизводству. Они не представляли ценности для города, выполняли самую грязную и унизительную работу, жили в условиях, которые нельзя было назвать человеческими. И часто становились объектами насилия.       Хранители должны были защищать права всех граждан Ретридиса, но почему-то это правило никогда не распространялось на тех, кто жил ниже двадцатого этажа.       — Прекращайте нагнетать. Что сделано, то сделано, — голос Оскара прозвучал негромко, но твёрдо. — Давайте продолжим собрание. Докладывайте, у кого что нового?       Каждую ночь мы делились всем, что успели узнать за последние дни — важным, тревожным, новым, болезненным. Что-то Оскар сразу отмечал как информацию, требующую внимания. Что-то нуждалось в сочувствии и поддержке. А что-то вызывало вспышку общей, животной ярости к врагу, над которым никто из нас не имел власти. И то, что я собиралась рассказать, непременно разожжёт именно такую реакцию.       — Мне пришёл приказ… На воспроизводство.       Слова сорвались едва слышно — как признание в преступлении — и тут же обожгли язык горечью и стыдом.       Крис мгновенно оторвался от моего плеча. В его тусклых глазах промелькнула глубокая горечь и бессильная злость.       Остальные тоже замолчали. Стаканы один за другим опустились на барную стойку. Ребята повернулись ко мне, и я почувствовала на себе их взгляды. Внимательные, сочувствующие.       — Тебе же не в этом году... — прошептала Лиза.       Я кивнула.       — Прошло только три года, — я сжала пальцы, чтобы не выдать дрожь. — Но… исключения делают, если пара производителей дала «качественное потомство». Видимо, первый ребёнок оказался слишком ценным экземпляром.       Крис скривился.       — Значит, опять с тем безопасником?       — Да, — коротко ответила я и тут же добавила, прежде чем он успел сказать что-то ещё:       — Не смотри на меня так. Он… приятный человек. И он не виноват. Ему просто приказали. Крис усмехнулся — резко, презрительно, будто сплюнул.       — Ты серьёзно его защищаешь?       — Я не защищаю, — ответила я устало. — Просто он не виноват. Ни в том, что мужчина. Ни в том, что Хранитель. Ни в том, что система выбрала нас идеальными генетическими партнёрами друг для друга, — я попыталась улыбнуться, но губы будто онемели. — До третьего недалеко. Глядишь, к тридцати наконец освобожусь от этой мерзкой обязаловки.       На долю женщины могло выпасть не больше трёх приказов за всю жизнь. Если смотреть цинично — быстрее отстреляешься, быстрее перестанешь вздрагивать от каждого уведомления.       Оскар, не поднимая взгляда от стакана, пробормотал:       — Сука… Как будто вы не люди, а… инкубаторы.       Я пожала плечами, изображая равнодушие. Когда рядом сидят люди, которым больно за тебя, невольно держишься увереннее. Если все тонут в бессилии, кто-то должен сохранять самообладание. И если достаточно долго притворяться сильной, начинаешь верить, что справишься.       Мы нужны друг другу именно для этого. Чтобы помогать себе самообманываться.       — Для них мы все не люди, — бросила Робин из темноты.       Крис резко ударил ладонью по столешнице.       — Да пошли они к чёрту со своим качественным потомством, — процедил он. Лицо его перекосило, и на мгновение в нём мелькнуло что-то совсем мальчишеское — отчаянное, беспомощное. — Как они вообще смеют…       Он резко повернулся ко мне.       — Давайте что-нибудь придумаем. Откосишь.       — И что дальше? — спокойно спросила я. — Ну оттяну я. А потом? Всё равно придётся.       — Я не хочу, чтобы ты…       — Опять ложилась под безопасника? — перебила я.       И сразу пожалела. Не потому что прозвучало грубо, а потому что вообще сказала вслух.       Щёки ощутимо вспыхнули, и я опустила голову, чтобы скрыть это. Крис замер. Пальцы сжались так, что побелели костяшки. Он отвернулся, будто не хотел, чтобы я увидела выражение его лица.       — Не смей так говорить, — напряжённо выдохнул он. — Это не ты ложишься. Это они кладут тебя.       Лиза поджала губы.       — Ты… виделась с ним после первых родов?       Я не сразу ответила. Перед глазами всплыло его лицо — сдержанное, внимательное. Глаза, холодные и мягкие одновременно. И руки — слишком бережные для человека, обладающего такой силой.       — Да. Мы пересекались.       Крис хмыкнул.       — Пересекались. Конечно.       Я посмотрела на него.       — Что?       Крис был в курсе, что я была знакома с Джастином очень давно. Деталей я никогда не раскрывала — не говорила, кого выбираю для «запросов на временное интимное взаимодействие». Но он понимал больше, чем мне хотелось.       — Ничего, — бросил он. — Просто ты говоришь о нём так, будто он твой приятель. Как будто он не часть той самой системы, что держит нас в клетке.       Я медленно втянула воздух. Сорваться сейчас было бы слишком легко.       — А ты думаешь, мне легко? — тихо спросила я. — Думаешь, я получаю удовольствие, притворяясь, что всё это нормально? С чего ты на меня-то набросился?!       — Ладно. Прости. Я не это имел в виду, — он поднял ладони в примирительном жесте.       — А что ты имел в виду?       Он не ответил. Только отвёл взгляд.       — Да что с вами сегодня? — проворчал Оскар, устало прикрыв веки. — Мы все на нервах. Но это не повод бросаться друг на друга.       Я опустила взгляд на руки. Пальцы дрожали. Комок внутри снова сжался.       Мне не хотелось подпитывать в себе эту иррациональную, слепую ненависть к человеку, с которым меня связывали приятельские отношения, а по терминологии старого мира ещё и добровольная интимная близость.       Я испытывала к нему очень противоречивые чувства, которых не могла понять. Они не складывались в цельную картину, не поддавались простому определению — ни любовь, ни ненависть, ни зависимость, ни страх по отдельности не описывали того, что происходило внутри.       Иногда мне хотелось поговорить об этом с Крисом. Он мог видеть в людях то, что они не решались признать в себе сами. Я никогда не умела разбираться в себе без его помощи. Крис безошибочно распознавал чужие мотивы, страхи и желания. В своих же мыслях я блуждала, как в тёмном лабиринте.       Джастин относился ко мне слишком хорошо. Недопустимо хорошо. Порой он был так внимателен, так бережен, что становился пугающе похожим на обычного человека. Не на Хранителя, не на цепного пса системы, а на живого человека, способного чувствовать. И именно это сбивало меня с толку.       Во мне жила скрытая неприязнь за его мягкость, за то, что рядом с ним невозможно удержать чёткое разделение на «своих» и «чужих». За то, что он ломал удобную чёрно-белую схему, в которой всё было ясно и просто. Но одновременно я любила его ласку. Его тепло. Любила, как он обнимает меня — спокойно, бережно, без демонстративной силы, как делали другие мужчины. Мне нравилось растворяться в этих объятиях.       Это ощущение безопасности было самым опасным.       Я чувствовала себя защищённой в лапах зверя и понимала, что этот зверь при желании способен разорвать меня одним движением. Его нежность не отменяла его власти. Его внимание не отменяло того, что именно через него система лишает меня свободы. Сейчас, стоит мне вспомнить о нём, челюсть невольно сводит от напряжения. Слишком трудно удержать рассудок холодным, когда думаешь о человеке, который — пусть и не по собственной прихоти, а по законам системы — уже завтра причинит тебе вред.       Можно сколько угодно твердить себе, что виноват не он, виноват сам порядок вещей, но разум не умеет злиться на абстракции. Ему нужен кто-то конкретный, осязаемый. Тот, в ком проще увидеть источник страдания, даже если он всего лишь винтик в чужом механизме.       — Ты… обращайся, если помощь понадобится, — пробормотал Трой, прервав поток моих мыслей лишь на секунду. — В этот раз ты не одна.       От слов «в этот раз» меня передёрнуло.       Я вспомнила свою первую беременность. Тогда я перенесла её спокойно — настолько спокойно, насколько вообще можно принять то, что предписано приказом. Я выдержала девять месяцев, роды, долгие недели восстановления лишь потому, что не знала, каким был довоенный мир. Не знала, что дети когда-то рождались из любви, из простого взаимного желания создать семью, что после рождения они оставались с матерью и отцом. Что женщина была вправе сама решать, готова ли стать матерью.       В Ретридисе даже слов таких не существует. Ни «семья», ни «отец», ни «мать» — только функциональные обозначения, стерильные и бесчеловечные. Мы были не людьми, а производственными единицами. Репродуктивным ресурсом. После родов тебя благодарят баллами — сухо, формально, словно ты перевыполнила план на заводе. Твоё тело — цех, твоя утроба — оборудование, а ребёнок — продукция, переданная системе. Неведение притупляло боль. Когда не знаешь, что возможно иначе, легче смириться.       А теперь я знаю всё.       С тех пор как сопротивленцы открыли мне правду о старом мире, я больше не могу воспринимать вещи так же, как раньше.       — Так, давайте остановимся на этом, — тихо сказал Оскар.       Он устало провёл пальцами по широкой переносице и наклонился вперёд. Локти упёрлись в колени, ладонь тяжело опустилась мне на плечо — неуверенно, осторожно.       — Есть вещи, перед которыми мы бессильны, — произнёс он глухо. — Но ты не одна. Мы пройдём через это вместе. Если что-то понадобится — просто скажи. Мы все будем рядом. Я кивнула. Оскар задержал на мне взгляд, коротко кивнул в ответ и отстранился. Понял, что я не хочу развивать тему дальше.       — Продолжим собрание. Что ещё нового? — скомандовал он, открывая исписанный толстый блокнот.       На самом деле нового было мало. Вчера ночью мы разбирали архивную информацию. Сегодня планировалось хоть немного отвлечься и повеселиться, но после всего произошедшего веселья не вышло.       — У нас с Кони завтра два года… — тихо произнёс Трой.       Его голос дрожал, будто он боялся, что радость могла показаться неуместной, даже неприличной, среди нашей общей тревоги.       — Может… устроим что-нибудь? — добавил он виновато. — Что-нибудь… весёлое. Слово «весёлое» прозвучало неловко. Мне стало его жаль.       — Конечно, — я мягко улыбнулась. — Устроим.       В нашей группе было несколько пар. Люди, которые умудрились полюбить друг друга вопреки всему — режиму, страху, законам, постоянной лжи. Мы все, наверное, им немного завидовали.       Но зависть была не злой. Скорее тоскливой. Как тоска по солнцу, которого нас лишили. Трой привёл сюда Кони уже после того, как они полюбили друг друга. Их чувство родилось само, вне стен укрытия, будто тонкий побег, сумевший пробиться сквозь бетон. Иногда мне кажется, что так происходит чаще, чем мы готовы признать. Просто людей приучают подавлять собственные чувства, пока они не начинают стыдиться и бояться их. Самые дисциплинированные идут дальше всех — сами сообщают об «отклонении», словно о болезни.       Любовь в Ретридисе — это не право. Это риск. Преступление против системы. Я не понимала любви до конца. Эта материя не поддавалась логике. Она не была просто физическим влечением, дружбой, инстинктом или протестом — и в то же время была всем сразу. Как искусство — высокое, необъяснимое, требующее полной самоотдачи. Я могла восхищаться им издалека, но не знала, способна ли когда-нибудь испытать нечто подобное. Больше новостей не нашлось. Или никто не захотел ими делиться. Полумрак норы сгущался, а свет казался усталым и выцветшим. Кто-то перебирал инструменты, создавая иллюзию занятости, кто-то бездумно перелистывал распечатки, кто-то тихо перешептывался друг с другом, обсуждая последние события.       Уже к двум часам ночи члены группы сопротивления начали расходиться. Сегодня раньше обычного.       Мы с Крисом ненадолго задержались у выхода, чтобы перекинуться парой слов без вмешательства посторонних. Днём мы фактически не могли пересечься даже невербально, не то, что поговорить.       Формально общение между людьми любых статусов в Ретридисе не запрещалось. Фактически же оно считалось чем-то неосязаемо неприличным — как нарушение негласной дистанции, как вызов установленному порядку. Да и опасным, на самом деле. Повстанцам не стоит давать даже намёка на связи друг с другом.       Мы стояли спинами к противоположным стенам, каждый смотрел в свою сторону. Тусклый свет ламп выхватывал из полумрака очертания усталых, измождённых лиц. Я думала о своём — расплывчатом, лишённом формы. Но глубже всего была пустота и желание никогда не проснуться, когда я вернусь в свою постель. Я просто устала. В основном от разъедающих душу мыслей.       — Ты это… Извини меня. И за представление, и за то, что я наговорил, — пробормотал Крис еле слышно.       — Брось. Я прекрасно знаю, какой ты бываешь противный.       — Я просто переживаю за тебя. Я ж даже не могу тебя защитить, если кто-то обидит.       Я закатила глаза.       — Нашёл кого защищать. Я уж точно буду в порядке.       — А у тебя… Ну… Когда этот твой… — он фыркнул и неловко растрепал волосы на затылке.       — Опять начинаешь? Какой еще «мой»? — нахмурилась я. — Завтра. Надеюсь, не сразу получится. Хотя они, конечно, все рассчитали. Я про овуляторную фазу, — закатила я глаза, под многозначительным «они» имея в виду наших гениальных генетиков.       — Надеюсь, он действительно приятный человек, раз уж ты с ним и по своей воле общаешься, — плохо сдерживая пренебрежение в тоне ответил Крис.       — В прошлый раз он опекал меня всю беременность. И вообще он крутится рядом так, будто я — единственная женщина в этом городе. Он в принципе с другими людьми почти не разговаривает, я не раз наблюдала за ним со стороны. Молчит, держится обособленно. Зато со мной его будто подменяют. Говорит без остановки.       Я усмехнулась, собирая осточертевшие длинные волосы в высокий хвост.       — Честно? Это утомляет. Мысли у него порой здравые, но подаются так примитивно, поверхностно… типичный ретридисовец. Но, по-твоему, откуда я приношу информацию о Системе Безопасности и новости с вершины города?       — О как… да он влюблён в тебя.       Крис прищурился, и в его улыбке мелькнуло что-то хищное, даже зловещее. Я невольно поморщилась. Очевидные вещи всегда звучат неприятнее, стоит придать им форму словами.       — Я знаю. И он этого не понимает. Не способен понять, — неохотно ответила я.       — Так пользуйся им! Это же такой кладезь, кто он там, майор? Подарки там, привилегии, — Крис разразился тихим злорадным смехом.       А мне стало мерзко.       Играть на чувствах — низко. Даже если это чувства цепного пса системы. С другой стороны, я и так пользовалась Джастином, когда мне нужна была информация, допуск или подпись. Но сейчас внутри неприятно холодело от мысли, что я пользуюсь его беззащитностью.       Джастин даже не знал, что такое любовь. Не знал, что люди способны испытывать к друг другу нечто большее, чем разрешённое системой взаимоуважение. И что это вообще нормально — чувствовать.       — Да. Стараюсь, — мой голос стал тише. — Только не болтай остальным. Это игра с огнём.       Лишние переменные мне ни к чему.       — Обижаешь, — фыркнул Крис и провёл пальцами по губам, будто застёгивая их на молнию.       Я попыталась усмехнуться, но вышло криво.       — Ладно. Увидимся.       — Эй. Будь осторожна, — Крис говорил так каждый раз. Раньше меня это раздражало. Теперь… странным образом успокаивало.       — Сам будь.       Я улыбнулась. Наши кулаки коротко столкнулись. Маленький, дурацкий ритуал, который почему-то казался важным.       Я сдвинула засов. Металл негромко заскрипел, будто возражая. Небольшой предбанник между двумя дверьми окутал меня темнотой. Ладонь скользнула по холодной стене, нащупала едва заметный шов. Я прижалась плечом и осторожно надавила. Панель медленно поддалась, открывая узкую щель света.       Выскользнув в коридор третьего этажа, я быстро огляделась и прислушалась. Пусто и тихо.       Я аккуратно вернула панель на место, провела ладонью по бетону, убеждаясь, что шов незаметен. Вход в нору был спрятан безупречно. Стык двух стен образовывал угол, в котором терялся механизм — незаметный, если не знать, куда смотреть. Край двери маскировался узором трещин и облупившейся краски. Оставалось лишь раствориться в ночи и тихо добраться до своей комнаты.       Это ответвление коридора, уходящее за складские помещения, никем не посещалось и камерами не отслеживалось, а потому было относительно безопасным. Возвращаться на семьдесят второй этаж приходилось долго и мучительно. Крис проложил нам путь через шахты, и у членов сопротивления был свой тайный, безопасный проход к комнатам. Вверх приходилось идти по технической лестнице — пролёт за пролётом, как по спирали бесконечной раковины.       При мысли об этом заболели ноги. Я кинула тоскливый взгляд в сторону лифтов, пока кралась к шахтам. По ночам они так и манили допустить неосторожность. Но стоит дверям разъехаться — и в ухе ласково зазвучит голос Хранителя, которому станет очень интересно, что тебе понадобилось среди ночи в промзоне. Так что других вариантов нет. К жилому сектору я добралась разгорячённой, с липкой спиной и дрожью в ногах, зато такой подъём отрезвлял лучше любого лекарства.       Выход из шахты приводил прямо в коридор жилого сектора семьдесят второго этажа, минуя систему контроля. Иначе ночные вылазки были бы невозможны: к одиннадцати часам вечера каждый горожанин обязан запереться в своей комнате до шести утра. Патрули начинали прочёсывать этажи ещё за полчаса до начала комендантского часа, разгоняя всех, кто осмеливался задержаться в коридорах.       Слух обострился, тело сжалось в тугой ком, а взгляд цеплялся за каждую тень. Я могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами — делала это сотни раз, и всё равно сердце билось так, будто я ступала сюда впервые. Узкие полосы напольных ламп едва освещали коридор. Дверь моей комнаты 28821 находилась в центре сектора. Я уже дотянулась до холодной металлической ручки, когда краем глаза уловила едва заметное движение в коридоре. Я поспешила открыть дверь и скользнула внутрь. Щелчок замка прозвучал оглушительно в окружающей тишине.       Я прижалась к двери, дыхание постепенно выровнялось, а дрожь во всём теле ещё долго не отпускала. Несмотря на то, что всё это для меня стало ежедневной рутиной, привыкнуть к постоянному риску, который сопровождал каждую ночь, так и не удалось. Каждая вылазка оставляла на нервной системе лёгкий ожог.       Я не стала ни умываться, ни раздеваться. Просто рухнула на кровать и погрузилась в сон. Наутро я снова пожалела об этом: колтун в волосах, опухшее лицо, помятая одежда. Пришлось вставать раньше необходимого, чтобы привести себя в порядок.       За годы в сопротивлении я научилась маскировать следы бессонницы — прятать тени под глазами, выравнивать севший голос, заставлять мозг функционировать. Но ощущение лёгкой нереальности, которое приходит с хроническим недосыпом, пока так и не удалось победить.       Я, кряхтя и постанывая, с трудом поднялась с кровати, поддерживая ломящую поясницу, и дотянулась до выключателя.       Прямо над ним, на уровне глаз, висел белый лист. Крупными, безликими буквами на нём значилось:

ПАМЯТКА ГРАЖДАНИНУ

Соблюдение требований является обязательным условием проживания. Нарушение фиксируется системой безопасности и передается в Дисциплинарный Комитет. ЧЕК-ЛИСТ ЕЖЕДНЕВНОГО ДОПУСКА Перед выходом из жилого помещения убедитесь, что вы: приняли обязательную дозу препаратов согласно расписанию; проверили утвержденный список задач на текущий день; ознакомились с обновлениями расписания и уведомлениями системы; подтвердили обязательное посещение нормативной физической подготовки; подтвердили время плановой встречи с партнером после окончания рабочей смены (при наличии допуска); ваш внешний вид соответствует нормативу; форма чистая, сухая, исправная; форма застегнута полностью (ворот, манжеты, молнии, ремни фиксации); волосы убраны и не касаются лица/шеи сверх допустимой длины; ногти подстрижены, отсутствуют следы краски и загрязнений; отсутствуют украшения, аксессуары и личные предметы вне перечня допуска; идентификационный код не скрыт деталями формы и волосами; при себе находится пропуск/линза в рабочем состоянии. УБОРКА ЖИЛОГО ПОМЕЩЕНИЯ производится согласно графику сектора. Запрещается препятствовать сотруднику санитарной службы. Сдача вещей на стирку — понедельник / четверг — форменная одежда — вторник / пятница — белье — среда / суббота — гражданская и спортивная одежда Несдача вещей рассматривается как нарушение санитарного режима. НЕДОМОГАНИЕ При ухудшении самочувствия вы обязаны: немедленно подать заявление через систему «Интегра» не покидать разрешенную зону ожидания явиться в медицинский пункт сектора по маршруту допуска выполнять инструкции медицинского сотрудника Запрещается: — игнорировать симптомы — заниматься самолечением — обращаться к другим жильцам — скрывать состояние — покидать сектор без допуска КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС: 23:00 – 06:00 к 22:55 находиться в жилом помещении запрещены любые перемещения по коридорам без допуска поместить линзу в контейнер и отключить от системы позволено не ранее 22:00; подключить линзу обратно следует не позднее 07:00; В выходной день допускается отключение линзы до 09:00. СООБЩЕНИЕ О НАРУШЕНИЯХ При выявлении нарушений вы обязаны: немедленно зафиксировать факт нарушения (при возможности — через систему); незамедлительно уведомить любого Хранителя; не вступать в обсуждение с нарушителем; не пытаться скрыть или оправдать действия третьих лиц. К нарушениям относятся, в том числе: — пропуск приема препаратов; — попытка выхода из комнаты во время комендантского часа; — нарушение формы одежды и внешнего вида; — хранение запрещенных предметов; — сокрытие симптомов физического и психологического недомогания; — любые проявления агрессии, истерики, паники; — распространение слухов и обсуждение работы системы

ВНИМАНИЕ: сокрытие информации о нарушении рассматривается как соучастие.

Желаем вам успешного, продуктивного дня!

      Стоило зажечь свет — и взгляд неизбежно цеплялся за эти строки. Внутри снова что-то сжималось, будто тебя вырвали из мира грёз, где можно было бегать по бесконечным полям, и возвращали обратно в тесную клетку. На плечи ложилось тяжёлое, невидимое ярмо. Сколько угроз с самого утра… И как жаль, что этот лист нельзя просто сорвать и выбросить. Усилием воли я разлепила второй глаз, который сам собой закрылся от резкого света. Вставила линзу, убедилась, что она подключилась к системе и вошла в «Интегру». Пока наливала воду, чтобы запить таблетки, машинально открыла график и оповещения. Первым всплыло напоминание о вечерней встрече с Джастином.       Я замерла.       Стакан остался в руке. Вода дрогнула и перелилась через край.       Сердце резко ускорилось, темп ударов болезненно сбился. Я опустилась на край кровати, уткнулась локтями в колени. Телефон выскользнул из пальцев и глухо упал на матрас. Вчера я разыгрывала из себя несгибаемого героя — спокойную, рассудительную, хладнокровную. А теперь одно короткое напоминание — и вся моя выдержка рассыпалась. В глазах поплыли тёмные точки. Воздуха вдруг стало мало. Я с усилием втянула его в лёгкие.       Ещё раз. И ещё.       Иногда мне казалось, что единственный честный способ восстать — просто выйти из игры.       Я не могла понять, почему отчаяние, с каждым днём всё сильнее сдавливающее грудь, не толкало нас, сопротивленцев, к последнему шагу. Жест наперекор системе — добровольная смерть, единственный честный протест, на который мы действительно были способны. Но разум отчаянно цеплялся за существование. Он требовал боли, злости, слёз, радости, смеха, печали. Требовал запахов и прикосновений, голосов и взглядов, коротких мгновений счастья. Всего того, что кажется таким ничтожным, пока не понимаешь: мёртвому недоступно даже это.       Я вдруг снова поймала себя на простом, унизительном счастье — я дышу.       Медленно втянула воздух и услышала, как альвеолы наполняются воздухом, как поднимается грудная клетка, расслабляются мышцы. Закрыла глаза, и оставалось только это ощущение — вдох… и выдох.       Я выпрямилась. Провела ладонью по лицу.       Нет. Умирать я не собиралась.       Я встану. Выпью таблетки. Улыбнусь.       Сделаю вид, что это просто процедура. Снова позволю системе воспользоваться моим телом. Снова получу свои баллы. Возможно, поднимусь на этаж выше.       Я ненавидела порядок вещей. Но продолжала играть по правилам системы.       Я бы хотела не думать и не чувствовать. Просто существовать — и находить счастье хотя бы в этом. Не бояться того вихря, который поднимается внутри каждый раз, когда меня ломают заново.       Но я всего лишь человек.       Живой человек.