Посмотри сквозь прутья клетки. Хранитель

Джастин

      — Хах, пособие по проектированию систем вентиляции, значит, — губы растянулись в хищной улыбке.       Дверь комнаты 01359 была широко распахнута. Из тёмного прямоугольного проёма на меня смотрела пустота. Я переступил порог, и шаг глухо отозвался о голый бетонный пол. Свет из коридора лёг узкой полосой, разрезав темноту на две неровные части. Стрелка часов только что перевалила за час ночи.       Комнаты низкоранговых были крошечными коробками — всего семь квадратных метров, стандартизированная планировка, минимум личных вещей. Осмотреть такую можно за пару минут. Внутри всё выглядело так, будто хозяин только что встал: кровать не застелена, одеяло скомкано и наполовину стянуто на пол, подушка брошена посреди матраса, словно её швырнули в спешке. Стол завален одеждой, порванными упаковками и случайным хламом.       Стул стоял наискось — мелочь, но в таком тесном помещении она сразу бросалась в глаза.       Портрет жильца складывался сам собой — неряшливый, недисциплинированный, неспособный удержать в порядке даже эти семь квадратных метров. Здесь всё говорило о привычке бросать вещи там, где они упали, о нежелании тратить лишнее усилие на элементарную аккуратность.       И это раздражало сильнее, чем следовало бы. Мне было противно не столько от мусора, сколько от мысли, что человек, живущий здесь, добровольно выбирает эту распущенность. На всякий случай я толкнул дверь в ванную. Петли тихо скрипнули. Плитка холодно блеснула в тусклом свете, отражая чёрное пятно моего лица. Зеркало покрыто разводами, раковина сухая, душевая кабина пуста. Всё как и ожидалось. Его здесь нет.       Свет фонаря выхватил из ночной темноты контейнер с раствором, предназначенным для линзы отслеживания. Устройство покоилось внутри. Я проверил последнюю запись: на ней было видно, как Крис вернулся в комнату в 22:13. В 22:56 он лёг в постель, и на этом запись оборвалась. Ничего необычного я не обнаружил.       Тот, кто систематически нарушает установленный Комитетом порядок и надеется остаться незамеченным, рано или поздно оступается. Иначе не бывает. Вчера ночью он уже допустил промах. А сегодня сам безрассудно залез прямо ко мне в пасть.       Позже я пересмотрю все записи за прошедший год. Внимательно, кадр за кадром. Где-то там прячется ясный ответ на вопрос, чем Крис занимается, когда на город опускается ночь. Я бегло осмотрел комнату. Встряхнул одеяло — с него посыпались крошки и мелкий мусор. Руки буквально чесались заправить постель, расставить всё по местам. Но пришлось сдержаться и оставить всё, как было.       В ворохе тряпья на столе попались скомканные трусы. Я поморщился и аккуратно вернул их на место, ощущая раздражение, которое росло с каждой минутой пребывания здесь. Ничего, кроме регламентированных предметов личного пользования. В таком узком пространстве трудно что-то спрятать — система это предусмотрела. На более тщательный досмотр времени не было. Я покинул комнату до возвращения жильца.       Брать его с поличным сейчас — опрометчиво. Сначала нужно проследить где, а главное с кем, он исчезает по ночам.       Я должен был сообщить о зафиксированном нарушении, но не сделал этого. Не хотел, чтобы мне помешали. Причина, по которой человек ежедневно преступает закон и продолжает делать это даже после того, как его ловят за руку, должна быть весомой. Стоящей жизни. Слишком серьёзной, чтобы доверить это дело кому-то ещё. Нарушителя могут спугнуть, а вместе с ним мы потеряем возможность вывести на чистую воду его потенциальных сообщников.       Чаще всего причина подобного поведения банальна — незаконные половые связи, мелкие махинации, попытки воровства. Но иногда дело может быть куда серьёзнее. Никто толком не знает, чего ожидать от низкоранговых.       Поджидая обитателя комнаты 01359, я затаился в темноте ночного коридора. Фонарь пришлось погасить. Взгляд расфокусировался, упёрся в пустоту, где не было ни дверей, ни стен — только густой сумрак, размывающий очертания мира. В висках пульсировала тупая, настойчивая боль.       Сегодня я не должен был выходить на ночную смену. Формально мой рабочий день закончился в 18:00, но мне было необходимо довести начатое до конца.       В официальный график дежурств я себя не внёс. В последнее время к моим переработкам относятся с настороженностью. Слишком внимательно следят за тем, сколько часов я провожу на посту, слишком часто напоминают о возможном «снижении эффективности». Они опасаются, что я выработаюсь, что однажды устану настолько, что допущу ошибку. И, быть может, опасаются не без оснований.       Я упрямо отвергаю саму мысль о собственной слабости. Пока я способен стоять на ногах, пока могу мыслить и действовать — я буду служить городу.       Потому что я слишком хорошо помню, на что способны низкоранговые.       Тогда я был совсем юн — смотритель, только выпущенный из Академии, ещё без настоящего опыта, но с твёрдой верой в порядок.       Группа из четырёх низкоранговых вывела из строя электрогенератор в шестом секторе.       Сигнал о перебоях поступил в начале моей смены, и дело передали мне. Я отправился один. Повреждения были намеренными, но аккуратными. Они не стремились уничтожить узел окончательно — лишь создать управляемый сбой. Достаточный, чтобы вмешались Хранители. Всё было рассчитано на то, чтобы их обнаружили быстро.       Позже стало ясно почему.       Они хотели ареста. Хотели официального разбирательства. Верили, что если преступление будет достаточно серьёзным, его передадут выше — в Первый отдел Безопасности. Они рассчитывали добиться аудиенции. Верили, что их услышат. Хотели рассказать, как им живётся — тесно, голодно, тяжело — и выпросить хоть немного более достойные условия существоания.       Им казалось, что достаточно громко постучать, и дверь откроют. Они просчитались с самого начала.       Система не рассматривает мотивы — она фиксирует угрозу. Итог был предрешён. Немедленное устранение.       После того случая мне впервые пришлось заполнять протокол об окончательной ликвидации по моему собственному решению. Я помню, как дрожала рука. От ярости. Я впервые чётко осознал: отбросы способны нарушить ритм жизни, разрушить систему, идеальный баланс моего мира, если хотя бы на мгновение ослабить контроль. Нет ничего опаснее идеи.       Идея — это не действие, её не видно сразу. Она зреет, укореняется, передаётся от одного к другому. И если не пресечь её в зародыше, она становится словами, а слова — поступками. Идеи нужно уничтожать сразу, пока они не обрели форму.       От пустой жалости я был избавлен еще в Академии. Моё первое убийство не стало шокирующим событием, моя жизнь не разделилась на «до» и «после». Так я считал тогда. В тот бесповоротный момент, когда палец с решительным усилием надавил на тугой потеплевший в руках курок, я был абсолютно уверен в том, что очистил наш маленький мир от грязи, которая ежедневно стремится пропитать общество, в котором я живу.       Я стал частью чего-то великого, чего-то зловеще-прекрасного. И я навсегда потерял часть себя.       Сейчас я это понимаю.       Бороться с потоком собственных мыслей пришлось долго. Крис вернулся в комнату в 3:45 ночи. Я заметил его сразу — он крался по коридору, ведущему от технических лестниц вентиляционных шахт.       Очевидно, не с работы возвращался, не заметил я в нём огня невероятной любви к своему делу. Двигался быстро, но осторожно, шаги были совершенно бззвучны.       У самой двери Крис обернулся, задержался на долю секунды, затем приоткрыл её ровно на треть, чтобы проскользнуть внутрь. Движение было отточенным до автоматизма. Очевидно, делал он это не один раз. Наверняка десятки, если не сотни раз.       Я снова не ошибся, когда счёл показания допрошенного неубедительными. Меня ждёт множество бессонных ночей до тех пор, пока я не выясню, что он скрывает.       Не задерживаясь, я развернулся и направился на 81 этаж — в свой жилой блок. Пока ждал лифт, быстро записал всё, что удалось выяснить — детали досмотра комнаты, маршрут, по которому BB01359-LBAB- вернулся из своего ночного путешествия. Записал не через служебный терминал, а через личное устройство.       Формально — нарушение.       По сути — мера предосторожности.       Информация ценна лишь тогда, когда ты сам решаешь, кому и когда её преподносить. Стоило выйти из лифта, как коридор качнулся перед глазами. Я остановился, прислонившись к холодной стене, и закрыл глаза, пережидая приступ.       Темнота вокруг была густой, осязаемой. Она не пугала — напротив, мягко обволакивала, глушила шум прошедшего дня, стирала голоса, сигналы, бесконечную музыку. В её объятиях наконец можно было ничего не видеть и ничего не чувствовать.       Пустые коридоры и тяжёлая усталость позволяют на короткое время раствориться, перестать быть собой. Сейчас мысли не терзали — рассыпались, не достигая сознания. Осталось лишь зыбкое, сладкое забытье.       Иногда мне кажется, что перед смертью человек ощущает не страх, а именно это — покой и нежелание просыпаться. Потому что пробуждение всегда означает новый круг обязанностей.       Поморщившись, я провёл пальцами по глазам, надавил на веки и отбросил назад спадающие на лоб волосы.       До утренней тренировки оставалось меньше трёх часов.       Одинаковые двери тянулись вдоль коридора бесконечной вереницей. Я машинально прошёл мимо своей, и лишь через несколько шагов заметил ошибку. Пространство на мгновение будто сместилось. Вернулся, коснулся холодной ручки и со второй попытки открыл дверь.       Свет включать не стал. Полумрак поддерживал зыбкое состояние между бодрствованием и сном, в котором я провёл всю эту ночь. Прислонившись спиной к закрытой двери, опустил голову и зубами стянул перчатку с правой руки — медленно, с нескрываемым наслаждением. Кожа наконец вдохнула прохладу, освобождённая от жара и тесной ткани.       Плащ соскользнул с плеч — тяжёлый, с густым чёрным мехом на воротнике, который целый день раздражал шею. Лишь избавившись от него, понимаешь, насколько он давил. За ним — пиджак, кобура, бадлон, брюки. Всё аккуратно сложено и отправлено на вешалку.       Берцы с тяжёлыми каблуками заняли своё место на обувной полке.       Взгляд поднялся к окну — точнее, к его убедительной подделке. Голубоватый свет мягко растекался по стенам, из-за чего комната казалась нежилой и нереальной. Сейчас за стеклом была ночь: густое небо, усыпанное звёздами, и тёмный холм с одиноким деревом на вершине.       Изображение менялось по расписанию — рассвет, день, закат, ночь — в точном соответствии с реальным временем. Иллюзия ритма природы в замкнутом пространстве. Привилегия жителей второго сектора.       Я сел на край кровати, ощущая, как матрас мягко просел под весом тела, и активировал архивы записей с линзы Криса.       Линзы стали изобретением, которое многократно облегчило контроль над каждым отдельным человеком.       Насколько я знаю, до гибели планеты линзы использовали в медицине, чтобы улучшить качество жизни людей, зрение которых отклонялось от спектра идеальных параметров.       Теперь это был совсем иной механизм — усовершенствованный, напичканный сенсорами, микрокамерами и системой считывания.       Подключённая к системе линза позволяла в реальном времени наблюдать, что делает её носитель, где находится и на что направлен его взгляд.       Вся информация автоматически архивируется, и при необходимости можно получить доступ ко всему, что человек наблюдал, совершал и даже переживал, например, неделю назад в час дня. Данные хранились в течение одного года и очищались, если к ним ни разу не обращались: серверов отчаянно не хватало, а система не позволяла тратить ресурсы попусту.       Изображение дрогнуло и потекло перед глазами: коридоры, лестничные пролёты, чужие двери, фрагменты пола, шахты, мельчайшие детали его повседневной и рабочей жизни. Крис постоянно дёргал головой, взгляд срывался с места на место, и это усиливало ощущение головокружения.       Я сосредоточился на экране. Прокручивал запись назад, останавливал кадры, увеличивал фрагменты. Искал несоответствия, закономерности, малейшие намёки на то, что Крис мог скрывать. Но совсем скоро строки времени внизу экрана начали расплываться, движения на записи — сливаться в однообразный поток. Мысли рассеивались, цеплялись за детали и тут же отпускали их.       До меня вдруг дошло, что я уже несколько минут просто смотрю в экран, не понимая, что вижу. Пришлось сделать паузу. Я потёр переносицу, медленно выдохнул, попытался вернуть концентрацию. Тщетно. Запись продолжала идти, а сознание вязло, буксовало и расплывалось.       В конце концов я отключил терминал. На сегодня с меня было достаточно. К сожалению, полностью отказаться от необходимости спать я не мог.       Медленно, едва ли не со скрипом, я повернул голову в сторону ванной. Нет… не сегодня. Ни сил, ни желания. Единственное, на что меня хватило перед тем, как рухнуть на кровать, — это снять линзу и натянуть штаны.       Не могу назвать сном то болезненное забытье, в котором я пребывал следующие два с половиной часа. Скорее болезненное погружение в пустоту, в которой сознание не отдыхает, а лишь теряет очертания. По звонку будильника я даже не смог встать сразу, как это бывает обычно.       — Раньше это давалось мне проще... — простонал я хриплым, совсем не похожим на мой, голосом.       Стрелка часов, совершив оборот, перешагнула за крупно очерченную цифру шесть. Душ взбодриться не помог. Из зеркала на меня смотрела помятая, лишённая привычного лоска физиономия. Застёгивая форменные брюки, я пробурчал что-то невнятное, глухо раздраженное.       Через час мне предстояло вести тренировку курсантов — молодых посвящённых из Академии, которых каждую весну поручают старшим по званию. Мне нравится заниматься обучением, есть шанс, что когда-нибудь благодаря моим наставлениям новое поколение Хранителей выйдет хотя бы немного лучше, чем предыдущее. Но эта работа отнимает львиную долю времени, которое стоило бы посвятить неотложным делам.       Горловина бадлона соскальзывает с лица, и влажные, растрёпанные волосы тут же падают на глаза. Я откидываю их назад, укладываю феном, фиксирую гелем и увлажняю кожу кремом. Потом — таблетки. Горсть разноцветных капсул, каждая с маркировкой и своим предназначением: сон, концентрация, иммунитет, гормональный баланс. Каждый житель города принимает их ежедневно.       Этот комплекс необходим для поддержания работоспособности организма, лишённого доступа к первородным дарам природы. Ни солнечного света, ни свежего воздуха. Как бы совершенны ни были наши системы фильтрации, сколько бы технологии ни пытались интегрировать в освещение спектр ультрафиолета, человеческому телу нужны были дополнительные меры поддержки.       Теперь я выгляжу чуть свежее, и всё же недоволен собой. Челюсть болезненно сжимается, когда вспоминаю, что именно сегодня должен увидеться с Грейс. Перед ней меньше всего хочется выглядеть настолько плохо. Перед выходом я останавливаюсь у многострадального цветка, заботу о котором обычно откладываю в самый конец списка дел, и поливаю его с неожиданной тщательностью, словно пытаюсь загладить вину за все те дни, когда оставлял его засыхать в одиночестве. Уже по пути на тренировку, не сбавляя шага, набираю сообщение Грейс. После того злосчастного уведомления мы не общались: слишком неудобно, слишком горько.       «Доброе утро. В 20:00 у нас встреча. Я освобожусь на час раньше. Можем прогуляться в саду, а потом пойти ко мне. Тебе будет удобно?»       Ответ приходит через десять минут. К этому времени я уже еду в электробусе и вынужден то и дело отвечать кивком на приветствия. Лица мелькают одно за другим, голоса сливаются в однообразный гул. К каждому нужно проявить вежливость, каждому уделить секунду внимания.       «Да. У сада на 83», — гласит короткое сообщение. Его смысл ускользает от меня, пока не удаётся абстрагироваться от шума чужих голосов.       Я отвечаю таким же коротким «договорились» и, сам того не замечая, улыбаюсь. Едва заметно. А затем сразу же стираю улыбку, возвращая лицу привычную сдержанность.       К концу пути от бесконечных «доброе утро» челюсть начинает сводить. От роли, предначертанной судьбой, невозможно отдохнуть и хотя бы на утро стать обычным человеком. Для всех вокруг ты — Хранитель: идеал, защитник, неприступный, непорочный.       Горожане смотрят на тебя с уважением, в котором всегда сквозит ощутимый страх.       На нужной остановке вслед за мной высыпают курсанты — нестройной толпой, сонные, мнутся, кто-то зевает, кто-то до сих пор не одет по форме. Неразличимый рой одинаковых фигур. Их развязное, незрелое, детское поведение раздражает. В их возрасте я был совершенно другим. Я понимал всю тяжесть ответственности уготованной мне судьбы.       Я смотрю на часы. Пятнадцать секунд… Десять…       Ровно семь утра.       — Построились!       Команда прозвучала властно и громко. Мгновенно, словно по линейке, курсанты выстраиваются в две линии. Я прохожу вдоль строя, всматриваюсь в унифицированные лица: стойка, выправка, форма — каждая деталь имеет значение.       — Номер 14, почему не по форме? — холодно, не выказывая ни злобы, ни раздражения, спросил я. Четырнадцатый вздрогнул, услышав цифру своего порядкового номера.       — Я… не успел забрать бадлон из стирки. Извините.       Пометка в таблице.       — Номер 21, грязные волосы. Номер 24, опоздание.       Я даже не смотрю в сторону запыхавшегося курсанта, который только что занял место во втором ряду. Очевидно, он опоздал на электробус. Пальцы быстро печатают текст, заполняя графу в таблице.       — Мы безупречны. Мы — лицо города. Надежда каждого его жителя. Каждая деталь имеет значение. Я не позволю дойти до экзамена тем, кто подрывает авторитет Хранителей. В зал. Реакция была мгновенной. Курсанты выпрямились, синхронно повернулись и двинулись за мной. Ридер системы считал мой идентификационный чип без задержки. Массивная дверь бесшумно открылась, и я шагнул в сторону, жестом приглашая новобранцев пройти вперёд.       Когда последний из них прошёл внутрь, я замкнул строй. Едва переступив порог, ощутил, как за спиной с тихим механическим стуком закрывается дверь, отделяя нас от внешнего мира.       — Утро доброе, майор Джастин! — донеслось из-за спин курсантов. Ряды расступились. Тони, не замедляя шага и словно не замечая строя, направился прямо ко мне.       — Во втором зале модуль симулятора полетел. Идите в третий.       — Ты сообщил? Его пора менять. Четвёртый сбой за полугодие.       — Только что отправил запрос, — Тони коротко усмехнулся. — Каждый раз мне отвечают, что «будут предприняты временные меры». Всё держится на соплях и честном слове.       — Временные решения имеют свойство становиться постоянными, — спокойно ответил я. Тони пожал плечами.       — В обслуживании уверяют, что перегрузка в пределах нормы. Система, мол, справляется.       — Справляется — это когда не выходит из строя, — ровно ответил я. — Сведи мне все сбои за полугодие. Я сам с ними поговорю.       — Знал, что ты так скажешь, — хмыкнул он. — Ладно, соберу. Я кивнул и повернулся к курсантам.       — Перестроение. Третий зал. Не теряем время. Строй двинулся, не ожидая дополнительных приказов. Тони на секунду задержался рядом.       — Иногда полезно, что ты такой… принципиальный.       — Это называется дисциплина, — сухо ответил я, не глядя на него.       — Как скажешь, майорчик, — усмехнулся он. — Меня мои уже ждут. На обеде пересечёмся.       Он коротко махнул рукой и направился к дверям первого зала. Я последовал за своей группой.       Путь лежал через общую раздевалку с душевыми. Курсанты быстро оставили вещи в шкафчиках — в строю суета исчезает сама собой, каждое движение становится экономным и точным. Спустя несколько минут мы вышли в спортивный зал, рассчитанный на большую группу: просторный, светлый, с чёткой разметкой и высоким потолком, под которым любой звук разносился эхом.       Я остановился в центре площадки.       — К разминке. Четыре минуты. Начали.       Я тренировался вместе с курсантами, удерживая в поле зрения каждого. Из центра строя легче всего замечать, кто отлынивает, а кто работает на пределе.       Я требовал от себя полной отдачи и показывал её другим. Нельзя жалеть ни себя, ни окружающих. Если становится невыносимо — значит, нужно повторить, пока не станет легко.       Тело должно стать сталью, послушной, прочной, не знающей усталости. Движения — точными, лёгкими, лишёнными суеты.       Ни одна задача не имеет права встречать внутренний ответ «я не могу». Существует только «сделаю» и шаг вперёд. Чем крепче тело, тем меньше мыслей занимает каждое отдельное действие. Движения должны быть встроены в мышечную память сотнями повторений, доведены до уровня инстинкта.       После силового блока началась боевая координация: работа в парах, уклоны, захваты, обезвреживание. Ошибки проявлялись быстро — запоздалая реакция, лишнее напряжение, неправильная стойка. В завершение каждая пара демонстрировала мне отработку.       Я делал пометки в таблице:       «№17 — нестабильный пульс. Требуется контроль состояния».       Отклонений быть не должно, даже незначительных.       Период обучения — самое тревожное испытание в жизни каждого, распределённого в Хранители. В год моего зачисления из тридцати человек до конца дошли десять. Остальных система перераспределила. Куда именно, нам не сообщали. Порог входа в Систему Безопасности предельно высок. Иначе нельзя.       Я понимаю их страх. Помню его слишком хорошо, меня до сих пор мучают кошмары о том времени. Но поблажек не будет. Я — глаза системы. Воля системы. Беспристрастный судья. После координации — тактический модуль «Р-1». Имитация городского сектора: узкие серые коридоры, лестничные пролёты, тупики, глухие повороты. Часть пространства материальна, часть дорисована проекцией — грань между ними почти неуловима в полной экипировке. Противник условный. Кадеты должны уметь работать сообща, как единый живой организм.       — Шесть групп по четыре человека. Пять минут на зачистку сектора. Ошибка одного — провал всей группы. Начали.       Они заходят внутрь без суеты. Раньше перед запуском я видел их мандраж, в движениях преобладала излишняя поспешность. Сейчас — только концентрация. Щёлкают крепления, глухо встают на место защитные элементы, визоры коротко мерцают, принимая калибровку. Свет гаснет. В темноте загораются контурные маркеры — система активировала угрозу. Я наблюдаю за ними из командного пункта, через стекло, за которым не слышно ни звука. Только движение на мониторах: быстрые повороты, работа в связке, короткие жестовые сигналы. В узких коридорах их тела двигаются синхронно. Ни одного лишнего шага. Почти хореография.       Искусство во всем — философия, которой следует Ретридис. В нашем мире больше нет места грязи, уродству и невежеству.       Система фиксирует частоту дыхания, силу удара, время реакции, уровень стресса. На экранах бегут цифры, графики, предупреждения.       Через пять минут модуль погас.       Курсанты вышли, тяжело дыша. Кто-то едва заметно улыбался от внутреннего удовлетворения, кто-то напротив — поджимал губы, погружённый в недовольство собой.       — Оценки будут внесены в личные дела до вечера, — сказал я.       Они знали порядок и без напоминаний. Протокол не оставляет места вопросам. Если есть замечания — я высказываю их сам.       — Перерыв пять минут. В следующем месяце каждой паре назначат наставника, который будет сопровождать их на реальной ознакомительной смене. Я наблюдал, как они расходятся. Сначала сдержанно, стройной линией. Но постепенно плечи расслаблялись, и тихие разговоры пробивались сквозь напряжённую тишину. Я не делал замечаний. Перерыв есть перерыв. Понимал их возбуждение. Их ждёт нечто новое, новый этап взросления.       Зря.       Очень скоро им предстоит столкнуться с тем, что никакой симуляцией не передашь. Они погрузятся в настоящую работу Хранителей и вживую увидят то, что раньше видели только на записях.       Будущих Хранителей с детства приучают к мысли, что они будут уполномочены и обязаны устранять виновных, преступивших закон. Но не каждый выдерживает момент, когда абстракция превращается в плоть и кровь.       Я смотрел на курсантов и думал: кто сломается первым? Какой будет судьба этих юношей? Кто не выдержит этого давления, этой ответственности, которой они ещё не привыкли управлять? В их глазах ещё горел живой огонёк — огонь юности, любопытства, непоколебимой веры в себя. В моих он тоже когда-то горел. Но теперь мой взгляд стал острым, бесстрастным, практически безжизненным. Он внушает уважение и страх одновременно, даже если я ничего не говорю.       Я ненавижу его.       Когда-то люди не боялись меня. Когда-то мои глаза выражали совсем другое — доброту, честность, безоговорочную готовность служить людям и служить городу. Но опыт выжег этот огонь. И только я сам виноват, что не смог сохранить в себе то, что когда-то любили окружающие.       На отработке обращения с оружием я едва не получил пулю в ногу. Сердце слегка подпрыгнуло, тело среагировало молниеносно, и я успел уклониться. Всё как всегда, без паники, без лишних эмоций. Я привык к чужим ошибкам.       Трёхчасовое занятие закончилось коротким блоком вопросов, душем и шумной раздевалкой. Каждый по очереди прощался со мной, пока я заполнял отчёт, не поднимая головы.       Из зала я вышел последним.       — Ну наконец-то! Поехали в столовку, иначе я переварю свой желудок, — оттолкнувшись от стены, Тони направился ко мне. Рядом с ним стоял капитан Патрик, молчаливый, с привычно усталым прищуром.       Я лишь кивнул и последовал за ними, не утруждая себя погружением в подробности их диалога.       В столовой было людно и шумно. Металлический звон подносов, запах разогретого бульона, гул голосов, сливающихся в одно плотное облако. Мы сели за длинный стол, присоединившись к другим Хранителям. Разговор между моими сослуживцами завязался сразу.       — Да ты прикинь, она вообще лютая, попробуй ей тоже запрос кинуть, получишь кайфа!       — А мне понравилась Эмили, сейчас скину тебе её код.       — Суп сегодня какой-то не очень, два куска мяса только!       — Да нормальный суп, ты просто жадный.       Кто-то засмеялся. Кто-то потянулся через стол за хлебом. Подносы двигались, ложки стучали о тарелки.       Слова лились непрерывным, бессмысленным потоком. Я слушал перетекающие из одного в другой разговоры сослуживцев, ожидая момента, когда смогу вклиниться, зацепившись за нить разговора, чтобы сказать что-то лёгкое, нейтральное.       «Да, суп так себе».       «Скинь код и мне».       Любую мелочь.       Каждый раз, желая вставить слово, я останавливался в последний момент, потому что чувствовал, насколько это будет фальшиво. Все эти темы вызывали лишь острое ощущение отторжения и сожаления, что я нахожусь сейчас здесь.       Чем дольше длился разговор, тем меньше мне хотелось становиться его частью. Я не находил себя в чужих словах. Постепенно разговоры становились фоновым шумом, единым и неразличимым.       Их болтовня мешала мне вести единственный важный диалог, разговор с самим собой.       Мне слишком часто приходится терпеть людей.       Я смотрел поверх склонённых голов за соседним столом, туда, где взгляд мог зацепиться за пустоту. Мысли шли своим ходом, далекие от гулкого настоящего, пока Тони едва заметно не толкнул меня локтем.       Рука дрогнула. Капля супа скатилась по пологой ложке и упала на край тарелки. Я поморщился и поспешно вытер пятно салфеткой.       — Ты как? — тихо спросил Тони, наклоняясь чуть ближе, чем требовал случайный жест. Я отстранился, потому что не терпел близости с другими людьми без необходимости.       — Порядок.       Он прищурился.       — Порядок — это не ответ. Ты вообще спишь? Выглядишь так себе.       Я неосознанно дотронулся до припухшей кожи под глазами и, недовольный самим собой, тихо выдохнул. Значит, бросается в глаза. Терпеть не могу выглядеть плохо. Любой внешний изъян для меня — непозволительное уродство.       — Были неотложные дела, — ответил я и тут же пожалел о сказанном. Лишняя информация.       — Неотложные? — Тони приподнял бровь. — В четыре часа ночи? Я бросил на него короткий взгляд.       — Ты следишь за моим режимом?       — Я слежу за тем, чтобы наш майор не свалился лицом в суп, — хмыкнул он. — Это в моих интересах. А то нам твои отчёты переписывать придется, — Тони усмехнулся. — Как же жаль, что я ниже тебя по званию. Я бы приказал тебе выспаться.       — Надо было постараться стать генералом ради меня, — ровно ответил я.       — Я стараюсь, — он улыбнулся. — Но ты слишком быстро продвигаешься. Нечестная конкуренция.       Я позволил себе едва заметную усмешку. Короткую. Но фраза про четыре часа ночи застряла в голове. Слишком точное время.       Единственный минус линз отслеживания в том, что они работают в обе стороны. Наблюдать могу не только я, но и за мной.       Именно поэтому Тони всегда появляется слишком вовремя. Он находит меня в пустых коридорах, в дальнем секторе полигона, у служебного выхода, где обычно никто не ходит. Словно видит точку на карте и идёт прямо к ней.       Я уверен, что он часто наблюдает за мной через линзу. Доказать это невозможно — прямого доступа к журналам у меня нет. Но знает обо мне он слишком многое. Использовать линзы в личных целях запрещено. Формально.       Но где проходит граница? Что считать личным, а что — служебным? Если Хранитель следит за своим командиром из соображений заботы — это нарушение или исполнение долга? Если он хочет убедиться, что я не совершаю ошибок — это любопытство или контроль? Система любит чёткие формулировки. В жизни их не существует.       Не то чтобы меня это по-настоящему тревожило. Скрывать мне нечего. Перед Тони — тем более. Я чист. Перед ним, перед системой, перед любым, кто захочет открыть архивы и просмотреть каждую минуту моего дня.       Но дело не в тайнах.       Дело в ощущении взгляда.       В том, что кто-то постоянно неосязаемо присутствует рядом. Это не страх разоблачения.       Это усталость. И порой это вечное, невидимое напряжение давит сильнее, чем открытый контроль.       До самого вечера я был погружён в решение неотложных задач. Сначала меня дёргали все, кому не лень: подписи, корректировки, согласования, внезапные уточнения. Любой вопрос оказывался «срочным», и каждый считал необходимым решить его именно сейчас. Лишь в последний час удалось закрыться в кабинете и заняться тем, что действительно имело значение.       Было необходимо проверить камеры и выяснить, почему те не фиксируют побеги BB01359-LBAB-. Это требовало отдельного времени и вдумчивого анализа, а не беглого просмотра между подписью отчёта и срочным вызовом.       Я сел перед панелью мониторов, погружаясь в серые прямоугольники экранов, каждый кадр которых обещал дать хоть малейшую зацепку. Но Крис будто растворялся в пространстве: ни одна камера не фиксировала его движений, ни один датчик не регистрировал его шагов.       Ещё более странным было другое: некоторые камеры смотрели прямо в стену, оставляя целые участки коридора неохваченными. Настолько очевидная ошибка в системе, что невозможно было поверить в случайность. Докладывать об этом службе инфобеза я не стал. Велика вероятность, что кто-то изнутри намеренно оставил лазейку.       И в тот момент, когда я собирался углубиться в анализ, уведомление напомнило о встрече с Грейс. Она ломала все мои планы. Я мог бы ещё час, два копаться в архивах, искать каждую зацепку, пытаться понять масштаб бедствия. Но отложить встречу без веской причины я не мог. Дело Криса пахло серьёзной проблемой, и всё же докладывать об этом я не хотел, пока не разберусь сам.       Ненавижу оставлять недоработанные вопросы. Они висят в голове, давят на плечи, сжимают грудную клетку, заставляют чувствовать себя не на месте. Я покидал кабинет, стиснув челюсть от тревоги, взвешивая, может ли это дело потерпеть еще сутки. В голове крутились цифры, схемы, вопросы, на которые я еще не нашел ответа. И всё же в груди уже стучало другое: раздражение и напряжение переплетались с предвкушением, предчувствием, что холодная, механическая сосредоточенность вот-вот уступит место чему-то человеческому, живому и непредсказуемому.       К саду 83 этажа я подошёл ровно в 19:00.       Грейс уже была там — стояла в тишине, задумчиво глядя сквозь мутную стеклянную стену. Даже не заметила меня, пока я не оказался слишком близко. На ней было строгое, но элегантное платье из гладкой ткани цвета холодного графита. Её волосы были собраны в аккуратный длинный хвост. Я знаю, что Грейс не очень любит заплетать волосы, но того требует Дисциплинарный Комитет, и небезосновательно: длинные волосы мешают работе. Но так ей идут.       Я не успел переодеться и снова предстал перед ней в форме. Чувствовал лёгкое смущение: хотелось казаться собой, а не обезличенной фигурой. Она, наверное, видела меня в гражданской одежде не чаще меня самого.       — Привет. Давно ждёшь? — тихо спросил я.       Её туманный взгляд скользнул ко мне. Через секунду глаза прояснились.       — Только пришла, — ответила Грейс.       Взгляд её был полон неуловимой тоски. Мы знали друг друга много лет, с детского сектора, и в её голубых глазах я всегда видел что-то большее: осмысленность, притягательную и загадочную. Молчание Грейс никогда не было пустым. Оно звучало глубже любой болтовни. Рядом с ней мне становилось спокойно — ни наедине, ни среди других людей я не испытывал такого умиротворения.       Ридер мягко щёлкнул: система считала наши чипы, и мы вошли в сад. Просторная светлая теплица со стеклянным потолком, на котором мерцала проекция солнечного неба, утопала в цветущей зелени и тянущихся к свету высоких деревьях. Искусственный ветер шелестел листьями, а вместо музыки щебетали птицы. Эти сады — последний оплот природы, сохранённой людьми, напоминание о том, что было когда-то, и о том, чего нам уже никогда не вернуть.       Мы шли молча. Слова висели на языке, но казались лишними. Здесь дышалось легче. Здесь не было никого, кроме нас.       Из тени кустов выбежала кошка, мягко потёрлась о ноги Грейс.       Она улыбнулась. Такая тёплая улыбка, что я готов был сделать всё, лишь бы видеть её чаще. В груди стало тесно и жарко. Я машинально сжал ткань формы, словно мог таким образом унять это странное распирающее чувство.       Это ощущение иногда накатывает внезапно. Оно скорее приятно, чем болезненно, но пугает своей необъяснимостью, своей неподконтрольностью. И своей причастностью к появлению Грейс.       — Выглядишь уставшим. Ночная смена? — тихие слова девушки сливаются с птичьим пением.       — Вроде того. Пришлось заканчивать одно неотложное дело ночью, — ответил я.       — Что-то серьёзное?       — …Возможно, — ответил уклончиво, не желая вдаваться в детали. Но и скрывать их от Грейс казалось бессмысленным. Если в этом городе можно кому-то доверять — то ей. Она лишь многозначительно кивнула и присела, чтобы погладить кошку. Грейс никогда не задавала лишних вопросов. Животные здесь, очевидно, привыкли к людям больше, чем люди к ним.       — А ты как? Мы ведь уже две недели не виделись.       — Как обычно. Много больных детей в этом году. Вероятно, поэтому нам и приказали произвести еще одного так скоро, — сухо усмехнулась девушка. У меня внутри что-то неприятно сжалось. Я хотел бы говорить о чём угодно, кроме того, к чему нас ведут неумолимо утекающие минуты.       — Поговорим о чём-нибудь кроме. У меня есть идея, как провести тебя на сотый. Хочешь выберемся туда на следующей неделе?       Грейс повернула ко мне голову, и в её глазах мелькнул слабый отблеск прежнего, любимого мной любопытства.       — На сотый? Разве это возможно?       — Почти невозможно — не значит невозможно, — ухмыльнулся я. — Если повезёт с погодой, увидим настоящее небо. А то и солнце.       — И выжженную землю вокруг?       Уголки губ дрогнули и опустились. Я кивнул. Слишком медленно, чтобы это выглядело беспечно.       Грейс опустила взгляд. Её пальцы едва заметно сжались, словно она уже видела перед собой эту мёртвую пустошь.       — И это тоже. Всё, что нас окружает, — след войны. И да… мне тоже тяжело смотреть на то, что осталось от поверхности. Грейс на мгновение замолчала, затем тихо спросила:       — А ты помнишь, как нас в детстве водили на сотый?       Я усмехнулся.       — Конечно помню. Каждую деталь.       И, кажется, в ту же секунду это чувство вернулось.       Я вспомнил тот день до мелочей: лифт поднимался всё выше, и сердце колотилось где-то в горле так сильно, что было трудно дышать. Воздух будто становился легче с каждым пройденным этажом. А когда двери раскрылись…       Перед нами возник подкупольный город.       Он не походил на привычный Ретридис. Под куполом, уходящим вверх на десятки метров, располагался настоящий город. Настоящий — потому что там были дома. Невысокие, но реальные. Улицы — как на иллюстрациях в книгах по истории старого мира. Пространство не давило. Я вдруг понял, что могу дышать полной грудью. Всё вокруг было выше, свободнее, светлее. Прекраснее.       И небо…       Я перевёл взгляд куда-то под стеклянный свод сада, и на мгновение увидел в нём отражение того дня.       На сотом этаже над головой не проекция, а настоящее небо. Безмолвное, необъятное, расчерченное рейками стеклянного купола. Солнце — ослепительное, болезненное для глаз, привыкших к мягкому искусственному свету.       Если подойти ближе, к самому стеклу, то увидишь выжженную землю. Растрескавшаяся пустошь окружает купол города. Там когда-то находился главный вход в бункер. Теперь он запечатан, словно шрам на теле искалеченной земли.       Просто так под свод не поднимаются. Даже высокопоставленным Харнителям это запрещено без допуска. Детям с идеальной генетикой, тем, кому предназначено жить выше шестидесятого уровня, ещё до Распределения устраивают экскурсию на сотый этаж. Один-единственный раз. Им показывают небо. Показывают, что они заслужат, если будут достаточно усердны. Им дают цель.       А цель — это и есть смысл любого существования.       Я стоял тогда под самым куполом и чувствовал, как исчезает всё лишнее — шум, страх, детская растерянность. Осталось только одно: ясное, жгучее понимание, что именно там — моё место.       Я знал, что готов отдать всего себя службе. Лишь бы однажды вернуться туда не как гость, а как тот, кто заслужил право жить под этим небом.       Свет под куполом всё ещё стоял перед глазами — яркий, настоящий. Грейс внимательно смотрела в ту же точку, будто мы и правда видели одно и то же.       — Я тоже помню, — тихо сказала она. Её голос стал мягче, глубже. — Помню, как мы щурились от солнца. Как никто не осмеливался заговорить, будто одно неосторожное слово могло разрушить этот хрупкий миг. И как мне вдруг стало страшно… От того, каким бесконечным оказался прежний мир.       Она едва заметно вздохнула.       — И ещё — горько. Потому что нам не дают видеть единственное, что от него осталось, когда мы пожелаем.       Она подняла на меня взгляд, заглянула прямо в глаза.       Я поджал губы. В её словах не звучало прямого упрёка, но они прошли по самой границе дозволенного. Это была всего лишь мысль. Но именно такие мысли при желании можно истолковать иначе. Как «нас лишили естественного права на обладание наследством прежнего мира».       Я не ответил. Разговор и без того шёл по грани острого лезвия. В такие мгновения особенно остро ощущаешь присутствие линзы в глазу. Пора было перевести тему. Сгладить острые углы. Грейс продолжала смотреть на меня, будто ожидала реакции.       — Что ж, — произнёс я спокойно, — увидишь снова. Теперь — когда захочешь.       — Договорились, — сказала она. И чуть тише добавила: — А это не нарушение?       Я позволил себе едва заметную улыбку.       — Тебе ничего не будет. Я бы не стал подвергать тебя опасности.       Вдруг Грейс усмехнулась.       — Значит, подвергнешь себя?       Вопрос прозвучал неожиданно резко. На мгновение я растерялся. Но она тут же улыбнулась — тепло, по-настоящему, — и я невольно улыбнулся в ответ. Между нами повисла пауза, не тяжёлая, а мягкая, наполненная общим прошлым и недосказанным пониманием.       На запах апельсиновых корок — так пахнет мой парфюм — прилетает маленький королёк и садится мне на запястье. Птицы в садах ручные. Им нечего бояться — их никто не тронет. В этом мире вообще будто бы всем нечего бояться. По крайней мере, так думают те, кто никогда не служил в Системе Безопасности.       Но я знаю другое. Даже Ретридис, как бы мы ни старались удержать его в равновесии, шаток. Он выглядит устойчивым, но это лишь видимость. И в этой хрупкости есть доля моей вины.       Кот трётся о мою ногу, о плотную ткань брюк, скрывающую мою тайну, и я снова чувствую её тяжесть.       Короткая вибрация браслета стирает с лица остатки улыбки. Этот сухой сигнал — напоминание о задаче, внесённой в календарь.       — Нам пора идти.       Мы проходим сад насквозь. По дороге нарочно говорим о последних новостях — о чём-то безопасном, обыденном. Ни мне, ни ей это не интересно. Слова звучат пусто, не отвлекают от гнёта мыслей, просто заполняют тишину.       Пока ждём лифт, я достаю телефон и отмечаю задачу как принятую к исполнению.       — Неприятно, — вдруг говорит Грейс.       Я поднимаю на неё взгляд. Она смотрит на светящийся экран в моей руке.       — Ты о системе контроля?       Она молчит. Несколько долгих секунд.       Я отвечаю мягкой улыбкой — той самой, которую привык использовать, когда нужно снять напряжение.       — Не бойся меня. Мне можно говорить правду.       Она чуть склоняет голову.       — Тогда да.       И заходит в лифт первой.       Мы молча спускаемся на 81 этаж. В зеркальной поверхности дверей отражаются наши лица, спокойные, правильные, безэмоциональные.       Я думаю о том, что она имела в виду. О том, что нас настойчиво подталкивают к спариванию. Что за нами наблюдают. Что это неестественно. Мы даже не имеем права расслабиться и отдохнуть на пять минут дольше.       Таковы правила. Я их принял. Но это не значит, что мне это нравится.       С каждой минутой напряжение нарастает. Мы часто выбирали друг друга, когда речь заходила о добровольном удовлетворении потребностей. Мы давно перестали стесняться, спокойно принимали предпочтения друг друга, знали границы и не переходили их без согласия.       Но это всегда было нашим решением.       Сейчас нас вынуждают, и это ощущается неправильно.       Сейчас нас ставят в пару не потому, что мы хотим, а потому что так нужно системе. Сейчас мы не люди. Мы — носители подходящих генов.       С другими женщинами всё проще. Я — функция, часть механизма, просто инструмент. Выполняю предписанное без лишних мыслей, без попытки придать происходящему смысл.       Это работа, и я отношусь к ней как к работе.       Но Грейс — другая.       Я уважаю её. То, что раньше рождалось между нами естественно, теперь кажется фальшивым. То, что было желанием, стало обязанностью. И от этого внутри появляется глухое неприятие.       Я мягко беру Грейс за талию и вдруг понимаю, что сжимаю чуть сильнее обычного.       С этим ничего не поделать. Остаётся только принять.       Мы давно привыкли делать то, чего не хочется, ради будущего, которое, возможно, никогда не увидим.       В жилом секторе многолюдно. Сейчас, после окончания рабочего дня, жизнь в городе кипит. Я терпеть не могу это время. Каждый встречный считает своим долгом поздороваться, обменяться парой фраз. А мне сейчас хочется одного — раствориться в потоке, стать незаметным и добраться до комнаты, ни с кем не пересекаясь.       Мы наконец оказываемся у двери.       Я открываю её и жестом приглашаю Грейс войти первой. Она медленно проходит внутрь, словно хочет оттянуть время любыми способами, и останавливается у самой кровати. Она долго смотрит в имитированное окно — туда, где раскинулось фальшивое, но всё равно завораживающее небо. Звёзды мерцают на фоне бездонной, чернеющей пустоты.       В полумраке силуэт Грейс кажется особенно хрупким. Маленькая фигура на фоне искусственной бесконечности.       Я снимаю плащ и подхожу ближе, но не вплотную. Почему-то сейчас сокращать расстояние кажется неуместным и неловким.       — Может, ты голодна? Мы ведь пропустили ужин.       Голос прозвучал блекло и безжизненно. В нём слышалась та самая глухая обречённость, которую я различал в голосах приговорённых к казни. Спокойствие, за которым уже нет надежды что-то изменить.       Мысль об этом неприятно кольнула. Грейс лишь покачала головой и медленно обернулась ко мне.       Я хотел говорить с ней. Хотел, чтобы она осталась со мной до утра. Хотел ощущать её присутствие, чувствовать запах волос, нежные объятия и тепло кожи. Иногда это желание разрастается в груди, растекается теплом и пустотой одновременно.       Я хотел возможности молча делить момент, без слов и действий, без правил и ожиданий, навязанных системой. Без обязательств и обязанностей. Без того, что мы должны делать друг с другом.       И всё же это было странно. Даже предосудительно. Любое действие, любое слово должно иметь смысл, ощутимый результат. А я хотел лишь пустого, но такого полного мгновения — человеческой близости без необходимости вступать в интимную.       Вдруг во мне вспыхнуло отчаянное желание не подчиниться. Предложить Грейс ничего не делать — просто лечь спать. Сейчас у нас было полное право снять линзы, спрятаться от постоянного контроля системы и остаться вне досягаемости её надзора.       Нарушить… закон.       Да, я понимал — всё это бессмысленно. В конце концов, нас всё равно заставят довести дело до конца. Бесконечные проверки будут неотвратимы, а каждая из них таила в себе опасность для меня. И всё же мысль о том, чтобы хотя бы на время оттянуть неизбежное, была невыносимо притягательна.       Я прикусил губу, чувствуя, как грудь сжимает тяжесть невозможного выбора. Слова застряли в горле, сглатывать было горько и больно.       Тишину разрезал звук молнии, рассекаемой зиппером. Я поднял взгляд на Грейс. Она медленно расстегнула платье, и плотная ткань соскользнула с правого плеча, обнажая тонкую, изящную линию ключицы. Я снова сглотнул, ощущая, как напряжение внутри меня нарастает.       Наконец я встретился с её глазами. Бездонные, загадочные, пугающие — в них отражалась глубина мыслей, к которым я не имел доступа. И я понял, что не смогу предложить ей идти против системы, которую сам же охранял от нарушений.       Личное должно быть вторичным. Долг и порядок важнее, чем моя боль.       А ещё я нащупал непроницаемый страх глубоко внутри. Грейс могла бы рассказать обо всём, что я её подтолкнул сделать. Система бы наградила её за это. Для неё это было бы крайне выгодно: сдать меня, майора Хранителей. Это принесло бы столько баллов за преданность Ретридису, что, возможно, ей удалось бы избежать третьих родов.       Я должен был мыслить рационально. Всё остальное — эмоции, желания, сомнения, чувства — лишь поломка, сбой, болезнь моего сознания. Желание защитить, желание прикоснуться, желание нарушить — всё это было ошибкой, которую нельзя допускать.       Она не принадлежит мне. Она принадлежит Комитету.       Себя я не могу доверить никому. Даже ей.       Я приблизился к Грейс и осторожно провёл пальцами по её плечу, скользя под податливую ткань, чтобы она медленно сползла ещё ниже.       — Расслабься… давай хотя бы получим удовольствие, — шепнула Грейс, приподнимаясь, чтобы поцеловать меня.       Соприкосновение губ кружило голову, плавность изгибов её тела и жар закипающей крови прогоняли тревожные мысли. Каждая клетка моего тела наполнялась жгучим вожделением, размывая границы между долгом и желанием.       Пожалуй, этой ночью я могу позволить себе забыть о долге. И отдаться тому, что зовет сильнее рассудка.