Две стороны одной луны

Воронеж встречал первое сентября сухим и прозрачным солнечным утром, когда тени от деревьев падали на асфальт резкими чёткими линиями, а воздух пах прелыми листьями и пылью, поднятой первыми прохожими. Город просыпался медленно, сонно потягиваясь в лучах ещё не остывшего после летнего зноя солнца, и над Московским проспектом висела лёгкая дымка, сквозь которую пробивались золотистые лучи, подсвечивая фасады старых домов с облупившейся штукатуркой и балконами, заставленными ящиками с геранью. По тротуарам семенили первоклашки с огромными белыми бантами и ранцами, которые казались больше их самих, тянули за руки родителей, оглядывались по сторонам с испуганным и восторженным любопытством, а старшеклассники шли не спеша, с лёгкой усмешкой поглядывая на малышню, будто сами они уже были взрослыми и важными, хотя в глубине души каждый из них тоже немного волновался, потому что новый учебный год — это всегда что-то новое, неизведанное, даже если ты уже сто раз проходил по этому коридору и знал каждую трещину на полу. Школа номер сорок семь стояла на перекрёстке Плехановской и улицы, название которой никто толком не помнил, но все знали, что за ней начинаются гаражи, а дальше — стадион с облезлыми воротами и ржавыми трибунами, где по вечерам собирались старшеклассники с сигаретами и плоскими бутылками пива. Само здание было четырёхэтажным, из красного кирпича, немного обшарпанным, с большими окнами, сквозь которые было видно, как внутри суетятся учителя, занавешивая жалюзи и расставляя парты. Перед школой была небольшая площадь с асфальтом, который за лето потрескался и порос травой в нескольких местах, и с двух сторон росли старые липы, их кроны были такими густыми, что в тени под ними всегда было прохладно, даже в самый жаркий день. У крыльца уже собралась толпа. Цветы, банты, белые рубашки, галстуки, пёстрые сарафаны, короткие юбки, которые некоторые старшеклассницы надели вопреки строгому дресс-коду, потому что хотелось выглядеть красиво, а погода позволяла. Все смеялись, переговаривались, обнимались после долгих летних каникул, и этот шум разносился далеко по улице, смешиваясь с гудками машин и отдалённым лаем собак из соседних дворов. Антон Шастун стоял в центре этой толпы, широко улыбаясь, и чувствовал себя так, будто вернулся домой. Солнце падало ему на лицо, делая русые волосы светлее, почти золотистыми, а зелёные глаза прищуривались, отчего казалось, что он подмигивает всем вокруг. Он был одет в белую рубашку с коротким рукавом, расстёгнутую на верхнюю пуговицу, так что была видна ключица, и в джинсы-клёш, которые слегка волочились по асфальту, когда он передвигался. На поясе болталась массивная цепочка, купленная летом на воронежском рынке за двести рублей, и блестящий кошелёк на цепочке, который он носил скорее для красоты, чем по необходимости. Антон был высоким, худощавым, с той лёгкой небрежностью в движениях, которая появляется у людей, привыкших быть в центре внимания и знающих, что они нравятся всем, не прилагая к этому особых усилий. Рядом с ним стоял Дима Позов. Дима был ниже Антона на целых двадцать пять сантиметров, что создавало забавный контраст, когда они стояли рядом. Дима был коренастым, с тёмными, почти чёрными волосами, которые вечно торчали в разные стороны, и карими глазами, смотревшими на мир с лёгкой иронией и готовностью в любую секунду засмеяться. Он носил очки в толстой чёрной оправе, которые, по его собственному признанию, делали его «похожим на ботаника», но на самом деле они придавали ему тот самый умный и одновременно смешной вид, который нравился девчонкам. Дима был лучшим другом Антона с пятого класса, и это была дружба, построенная на полном контрасте: Антон был громким, ярким, всегда лезущим вперёд, а Дима был спокойным, рассудительным, часто останавливающим Антона, когда тот собирался сделать очередную глупость. Но именно поэтому они и дружили. «Ну что, Шастун, снова будешь королём дискотеки?» — спросил Дима, поправляя очки и улыбаясь. Он смотрел на Антона с лёгкой насмешкой, но в его глазах была настоящая привязанность, та, что бывает только у старых друзей. «А ты сомневался?» — ответил Антон, хлопнув Диму по плечу так, что тот немного покачнулся. «Я на все лето отдохнул, теперь энергии столько, что могу весь год отжигать». Он засмеялся, и его смех был настолько звонким и заразительным, что несколько стоящих рядом девчонок обернулись и тоже улыбнулись, хотя даже не знали, над чем он смеётся. Дима усмехнулся и покачал головой: «Я смотрю, ты всё такой же. А мне кажется, я за лето ещё на сантиметр вырос. Ну, или мне просто кажется». Антон оглянулся на него, прикинул разницу в росте и сказал: «Диман, ты такой же, как был. Но это даже хорошо, я всегда могу тебя за шкирку взять, если что». Дима закатил глаза, но обижаться не стал, потому что за эти годы привык к таким шуткам. Толпа у крыльца гудела. Кто-то уже начал строиться в линейку, учителя сновали с бумажками в руках, пытаясь упорядочить этот хаос, но это удавалось им с трудом, потому что старшеклассники, собравшиеся в самом конце строя, были слишком заняты обсуждением летних приключений и ничего не слышали, кроме собственных голосов. Антон стоял в первом ряду, потому что он был в числе тех, кого всегда ставили в центр, чтобы украсить линейку своей улыбкой и правильным выражением лица. Это была его роль, и он играл её с удовольствием, потому что любил, когда на него смотрели, любил чувствовать себя значимым, нужным, главным. Когда линейка наконец началась, директор, маленькая сухая женщина с железным голосом и вечно недовольным лицом, долго и монотонно говорила о важности знаний, о дисциплине и о том, что нужно быть хорошими людьми. Антон слушал вполуха, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая по сторонам. Солнце припекало уже по-настоящему, на плечах начинало гореть, даже несмотря на белую рубашку, и он думал о том, как хорошо было бы сейчас оказаться в тени тех старых лип, где уже собралась кучка прогульщиков, которые, впрочем, тоже пришли сегодня, потому что первого сентября прогуливать не принято даже у самых отбитых. Именно тогда он заметил Арсения Попова. Тот стоял в самом конце строя, почти у забора, подальше от всех, и смотрел куда-то в сторону, мимо директора, мимо учителей, мимо всей этой суеты. Арсений был одет в чёрную майку с длинным рукавом и чёрные джинсы, которые были ему слегка великоваты, и выделялся на фоне пёстрой толпы своей мрачной, почти траурной серьёзностью. У него были тёмные волосы, которые на солнце отливали синевой, как крыло вороны, и светлые, почти прозрачные голубые глаза, в которых не было никаких эмоций — ни радости, ни злости, ни любопытства. Просто пустота, холодная и спокойная, как вода в старом колодце. Антон почему-то сразу заметил его, хотя обычно не обращал внимания на тех, кто стоял в тени. Может быть, потому что Арсений был единственным человеком на всей площади, который не смотрел на Антона. Все остальные смотрели — девчонки с восторгом, пацаны с уважением или лёгкой завистью, учителя с одобрением. А Арсений смотрел мимо, будто Антона не существовало, будто он был просто частью пейзажа, такой же незначительной, как липа за его спиной или трещина на асфальте. «Смотри, какой тип, — прошептал Антон Диме, кивая в сторону Арсения. — Прям вампир из старого фильма». Дима повернул голову, оглянулся и пожал плечами: «А, Попов? Это же из параллельного класса. Он в прошлом году тоже такой был, ни с кем не общался, вечно один. Говорят, он в какой-то рок-группе играет». Антон усмехнулся: «Ну, рокер значит. Думает, что он слишком крутой для школы». Дима пожал плечами: «Не знаю, я с ним не общался. Он просто тихий, и всё». Антон ещё раз взглянул на Арсения, и почему-то этот взгляд задержался дольше, чем нужно. Арсений стоял неподвижно, как статуя, и его лицо было таким же непроницаемым, как каменная маска. Антон почувствовал странное раздражение, как будто этот парень нарочно игнорировал его, хотя они даже не были знакомы. Линейка закончилась через полчаса. Все разошлись по классам, и Антон с Димой побрели на второй этаж, где находился их кабинет. В коридорах было шумно, ученики толкались, учителя пытались навести порядок, но это удавалось плохо. Антон шёл, улыбаясь направо и налево, здоровался со всеми, кто попадался на пути, и чувствовал себя как рыба в воде. Дима шёл рядом и изредка вставлял короткие комментарии. «А ты видел новых учителей? — спросил он. — Говорят, по литературе будет молодая, из университета пришла». Антон махнул рукой: «Ну и пусть. Литература — это легко. Главное, чтобы по алгебре не было смены, а то наш старый козёл — это же просто ужас». Дима засмеялся: «Ты его просто бесишь, потому что никогда не делаешь домашку». Антон усмехнулся: «А зачем? У меня есть ты, ты всегда дашь списать». В классе уже сидели почти все. Антон занял своё привычное место у окна на второй парте, откуда был виден стадион и гаражи, а Дима сел рядом, на соседний стул. Они принялись обсуждать лето, каникулы, какие группы слушали, что смотрели по телевизору, и Дима рассказывал, как ездил с родителями на море в Анапу, а Антон говорил, что никуда не ездил, сидел в городе, тусовался на Плехановской и на Кольцовском сквере, ходил на дискотеки в ДК, где по вечерам крутили «Тату» и «Руки Вверх». «Ты бы хоть куда-нибудь съездил, — сказал Дима. — А то всё Воронеж да Воронеж». Антон усмехнулся: «А мне тут хорошо. У меня тут всё. Друзья, музыка, дискотеки. Зачем мне куда-то ехать?» Дима хотел что-то сказать, но в класс вошла классная руководительница, и все замолчали. Прошёл первый урок. Потом второй. Антон вернулся в привычную колею, писал что-то в тетрадь, хотя большая часть его мыслей была занята планами на вечер. После уроков они с Димой собирались идти на стадион, курить и болтать, а потом, возможно, зайти в «Булочную» на углу и взять пирожков с картошкой. Всё было как обычно, как в прошлом году, как в позапрошлом. Антон чувствовал себя спокойно и уверенно, как будто этот год ничем не отличался от предыдущих, и всё будет так же легко и радостно. Но после третьего урока случилось то, что изменило всё. Антон выходил из класса, разговаривая с Димой, и в коридоре кто-то толкнул его плечом. Это был Арсений. Он шёл мимо, не глядя на Антона, но его плечо задело плечо Антона так сильно, что тот пошатнулся и чуть не упал. «Эй, поосторожнее!» — сказал Антон, поворачиваясь. Арсений остановился, посмотрел на него без всякого выражения, и в его голубых глазах не было ни извинения, ни злости, ни даже интереса. Просто холодная, ледяная пустота. «Извини, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Не заметил». Антон смотрел на него и чувствовал, как в груди закипает раздражение. Что-то в этом парне бесило его с первого взгляда. Эта маска равнодушия, эта невозможность пробиться сквозь неё, это ощущение, что Арсений не просто игнорирует его, а намеренно не замечает, будто Антон был пустым местом. «Ты что, ослеп? — сказал Антон, повышая голос. — Я же иду, и ты видишь меня». Арсений посмотрел на него с лёгким любопытством, как будто изучал странное насекомое, которое не мог понять. «Я не нарочно, — сказал он. — Просто иду». Он повернулся и пошёл дальше, не оглядываясь, оставив Антона стоять в коридоре с нарастающей злостью. «Да пошёл ты», — сказал Антон шёпотом, сжимая кулаки. Дима, стоявший рядом, смотрел на него с удивлением: «Ты чего? Ну, задел случайно, и что?» Антон повернулся к нему, и его глаза горели зелёным огнём: «Случайно? Он специально! Ты видел его лицо? Он смотрел так, будто я мусор под ногами». Дима пожал плечами: «Ты его просто не знаешь. Он такой всегда. Серьёзный, молчаливый. Думаю, он тебя не хотел обидеть». Антон фыркнул: «Да мне всё равно. Просто не люблю таких, которые думают, что они лучше других». Они пошли дальше, но Антон не мог успокоиться. Мысли об Арсении лезли в голову, и он не мог понять, почему этот парень так сильно задел его. Может быть, потому что Антон привык, что все смотрят на него, все улыбаются ему, все хотят с ним общаться. А этот Арсений смотрел сквозь него, будто он был невидимкой, и это было невыносимо. В тот день на стадионе Антон курил с особенной злостью. Он затягивался так глубоко, что у него кружилась голова, и смотрел на серое осеннее небо, которое начинало затягиваться облаками. Дима сидел рядом и не пытался заговорить, потому что знал, что когда Антон злится, лучше его не трогать. «Слушай, — сказал Дима наконец. — Ты слишком много думаешь об этом Попове. Забей». Антон выдохнул дым и сказал: «Не могу. Я его вообще не знаю, а уже бесит. Он смотрит на меня так, будто я говно». Дима усмехнулся: «Ну, многие на тебя так смотрят. Ты просто не замечаешь». Антон повернулся к нему: «Кто, например?» Дима пожал плечами: «Ну, не знаю. Но ты же понимаешь, что не всем нравится твоя улыбка и твоя популярность. Некоторые люди просто хотят быть сами по себе, без лишнего шума». Антон задумался. Он никогда не думал об этом. Он привык, что все его любят, и не замечал тех, кто не вписывался в эту картину. Но сейчас, глядя на дым от сигареты, который поднимался вверх и таял, он понял, что этот Арсений Попов — один из таких. И что-то в этом было такое, что Антон не мог объяснить. Он решил, что это будет его враг. Враг, который не будет его любить, который не будет ему улыбаться, который будет смотреть сквозь него. И Антон будет бороться с ним, доказывать, что он лучше, что он сильнее, что он достоин внимания. Он не знал, зачем ему это нужно, но внутри него что-то загорелось, какая-то новая, острая энергия, которая требовала выхода. И в этой энергии, в этой новой злости, было что-то почти восхитительное, потому что Антон чувствовал себя живым как никогда. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как сердце бьётся быстрее, и почему-то он думал не о победе, а о том, что этот Арсений, наверное, тоже чувствует что-то, когда встречается с ним взглядом. Может быть, не злость, а просто раздражение. Может быть, он тоже думает о том, почему этот парень с зелёными глазами так сильно впивается в его память. Антон выбросил окурок и поднялся. «Пойдём, — сказал он Диме. — Надо готовиться к новому году. Я хочу, чтобы эта дискотека стала самой лучшей». Дима улыбнулся, встал и пошёл рядом, чувствуя, что настроение Антона постепенно меняется, хотя злость всё ещё тлеет внутри, как тлеют угли под пеплом.