Призрак увядшей магнолии

Дворец Южного Небесного генерала Му Цина располагался на самом краю Небесного чертога, там, где облака сгущались до такой плотности, что казались белым мрамором, а ветер всегда дул с одной стороны — с севера, принося запах далёких гор и холод, который даже божественное тело ощущало как лёгкое покалывание. Му Цин выбрал это место специально. Во-первых, здесь было тихо. Во-вторых, сюда редко кто заглядывал без дела. В-третьих — и это, пожалуй, было главным — отсюда было видно весь Чертог, но сам Чертог не видел его. Такая вот маленькая гордая радость человека, который всегда предпочитал наблюдать, но никогда не быть на виду. Дворец его назывался «Обителью ясного ветра», и название это не обманывало. Стройные белые колонны, покрытые тончайшей резьбой, уходили ввысь, теряясь в облачных сводах. Ветви белой магнолии, посаженной когда-то самим Се Лянем, тянулись к небу, и лепестки её, падая, кружились в воздухе так медленно, что казалось, будто время здесь застыло. Полы дворца были выложены полированным нефритом, и по ним, отражаясь, скользили тени облаков. В центре главного зала стоял низкий столик из тёмного дерева — такой старый, что поверхность его отполировали руки трёх поколений небожителей. На столике лежала стопка бумаг, несколько свитков и фарфоровая чашка с давно остывшим чаем. Му Цин сидел на подушке, поджав под себя ноги, и смотрел на эту чашку уже добрую четверть часа. Он не медитировал. Он просто думал. На самом деле думать было не о чем. Прошло двести лет с тех пор, как закончилась последняя большая история Небесного чертога — та, что связана с Се Лянем, с Хуа Чэном, с Безликим и со всем прочим, о чём говорить вслух не хотелось. Двести лет — для смертного целая вечность. Для небожителя — просто миг. Му Цин не изменился ни капли: всё тот же острый взгляд, всё те же прямые брови, которые хмурились даже во сне, всё те же тонкие пальцы, которые привыкли сжимать рукоять меча. Его одежды были белы с серебряной нитью — строгие, без излишеств. Никаких драгоценностей, никаких украшений. Только длинные волосы, собранные в высокий хвост, и алый шнурок, который перехватывал их у основания. Шнурок этот был единственной яркой деталью во всём его облике. И он был старым. Очень старым. — В который раз уже, — пробормотал Му Цин, поднимая чашку и с отвращением глядя на остывшую жидкость. — В который раз я обещаю себе пить чай горячим. И в который раз... Он не договорил. Он вообще редко заканчивал свои фразы, потому что привык, что слушать его всё равно никто не хочет, а самому с собой говорить вслух — последнее дело. Но в этот раз он замер, услышав звук. Тяжелый шаг, который нарушал тишину его дворца. И не просто нарушал — топтал её, как слон топчет цветы. Так мог ходить только один человек во всём Небесном чертоге. И Му Цин сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. — Ну конечно, — прошипел он, ставя чашку обратно на стол с таким звоном, что фарфор жалобно зазвенел. — Только мне показалось, что день может быть сносным... Дверь его дворца — тяжёлая, резная, из белого нефрита — распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не раскололась. На пороге стоял Фэн Синь. Грузный, как скала, в своих обычных одеждах, которые вечно были измяты, будто он спал в них всю ночь. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались из повязки. На плече висел лук, который был вдвое больше любого другого меча, и рукоять его была грубо обмотана потёртой кожей. Весь его вид кричал о том, что он только что бежал. Бежал сломя голову, не разбирая дороги, не заботясь о том, как выглядит, не думая о приличиях. — Му Цин! — рявкнул Фэн Синь, перешагивая порог. Его сапоги оставили грязные следы на нефритовом полу. — Му Цин, ты здесь?! Я знаю, что ты здесь! Твоя манера прятаться не меняется уже пятьсот лет! Му Цин медленно поднялся. Медленно, потому что если бы он сделал это быстро, то непременно схватился бы за меч. А он не хотел показывать, что этот придурок действует ему на нервы. Хотя, конечно же, действовал. Ещё как действовал. — Во-первых, — сказал Му Цин ледяным тоном, даже не повернувшись к вошедшему, — я не прячусь. Я сижу у себя во дворце, который, между прочим, находится на моей территории. Если твой скудный ум не в состоянии отличить пребывание в собственном доме от прятанья, то я тебя искренне жалею. — Во-вторых, — рявкнул Фэн Синь, перебивая его без всякого стеснения, — ты даже не поинтересуешься, почему я ворвался к тебе без стука? — А зачем? — Му Цин наконец повернулся. Он скрестил руки на груди и окинул гостя взглядом, полным такого презрения, что его хватило бы на целый батальон смертных. — Ты всегда врываешься без стука. Это твой фирменный приём. Грубость. Бескультурье. Отсутствие воспитания. Я уже привык. И поскольку ты ворвался ко мне в двадцатый раз за последние двести лет, я вполне могу предположить, что у тебя опять какая-то ерунда. Что случилось? Опять твой меч заржавел? Или ты потерял свой пояс? Фэн Синь шагнул вперёд. Каждый его шаг звучал как удар молота. Он был выше Му Цина почти на голову, шире в плечах, и вся его фигура излучала такую грубую силу, что казалась сделанной из камня. Но его глаза — карие, горячие, с вечной искоркой бешенства — смотрели сейчас не просто зло. В них была тревога. И Му Цин, как бы ни хотел, но заметил это. — Се Лянь пропал, — сказал Фэн Синь. Му Цин не изменил выражения лица. Он даже бровью не повёл. — Хм. — «Хм»?! — Фэн Синь чуть не задохнулся от возмущения. — Я тебе говорю, что Се Лянь пропал, а ты говоришь «хм»?! — А что мне ещё говорить? — Му Цин переложил вес с одной ноги на другую и принялся рассматривать свои ногти, всем своим видом демонстрируя, что он скучает. — Ты врываешься ко мне, топчешь мой пол, оставляешь грязь на моём нефрите, кричишь на меня — и всё для того, чтобы сообщить мне, что Се Лянь куда-то ушёл? Фэн Синь, я тебя умоляю. Это Небесный чертог. Здесь все куда-то ходят. Се Лянь тоже ходит. Он ходил, ходит и будет ходить. — Он пошёл проверять старый храм в горах, — прорычал Фэн Синь, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — И не вернулся. — И это всё? — Му Цин наконец поднял на него взгляд. В этом взгляде было столько ледяного безразличия, что даже пламя могло бы замерзнуть. — Се Лянь — один из сильнейших небожителей, которых я знаю. Он прошёл через такое, что тебе и не снилось. Он падал, восставал, снова падал и снова восставал. Он пережил Безликого. Он пережил всё, что ты можешь себе представить, и даже то, что не можешь. И ты говоришь мне, что он пошёл проверить храм и не вернулся? Он просто задержался. Может, он встретил интересную книгу. Может, он решил полюбоваться видами. Может, Хуа Чэн утащил его куда-то. — Хуа Чэн тоже пропал! Му Цин на мгновение замер. Это было короткое, едва заметное колебание, но Фэн Синь, привыкший видеть только злость на лице Му Цина, на этот раз заметил именно его. Секундное сомнение. Секундный страх, который Му Цин тут же погасил, как свечу на ветру. — И что с того? — Му Цин пожал плечом. — Хуа Чэн — демон. Они всегда пропадают. У них в крови быть таинственными. И вообще, если Се Лянь с Хуа Чэном, то с ним точно ничего не случится. Он в безопасности. — Ты даже не знаешь, где он! — Фэн Синь шагнул ещё ближе. Между ними остался один шаг. Достаточно близко, чтобы Му Цин мог разглядеть, как сильно дрожит его челюсть. — Ты не знаешь, что с ним. Ты не знаешь, что там, в этом храме. А я знаю. Му Цин не отступил. Он вообще никогда не отступал. Он прищурился и склонил голову набок, глядя на Фэн Синя так, будто перед ним стоял не бог, а глупый ребёнок, который рассказывает нелепую сказку. — И что же ты знаешь, великий воин? — спросил Му Цин, вкладывая в слова столько яда, что его хватило бы на сотню змей. — Расскажи мне. Просвети меня. Потому что, судя по твоему виду, ты прибежал ко мне не для того, чтобы советоваться, а для того, чтобы я побежал за тобой, как собачонка. Так вот, Фэн Синь, я не собачонка. И я не побегу. Никуда. — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты бежал за мной?! — взорвался Фэн Синь. — Ты думаешь, я пришёл к тебе, потому что мне нужна твоя помощь?! Я пришёл, потому что ты должен знать! Потому что я пошёл в тот храм и видел, что там! Я видел символы! Те же символы, что и тогда! И Се Лянь пошёл туда один, потому что Хуа Чэн был занят! А теперь их обоих нет! — Какие символы? — Му Цин нахмурился. На этот раз его голос потерял насмешливую интонацию. — Ты можешь говорить яснее? Или твой талант заключается только в том, чтобы кричать и топать ногами? Фэн Синь глубоко вздохнул. И выдохнул. Было видно, как он пытается успокоиться, но его кулаки всё ещё были сжаты. Он повернулся, прошёлся по залу, оставляя грязные следы на идеально чистом полу. Му Цин скривился, но промолчал. — Два дня назад, — начал Фэн Синь, не глядя на него, — Се Лянь сказал мне, что хочет проверить старый храм на северных склонах. Тот, о котором мы слышали слухи. Говорят, там кто-то видел странные огни. Люди пропадают в той горе. Се Лянь сказал, что это может быть обычный демон, но он хочет убедиться. Хуа Чэн был занят — он разбирался с каким-то делом на юге. Се Лянь сказал, что сходит один. Му Цин слушал его, скрестив руки. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри него уже начала закипать раздражённая тревога. Он не подавал виду, но его пальцы на локтях сжались чуть сильнее. — Вчера утром, — продолжил Фэн Синь, — я пошёл за ним. Потому что мне показалось это странным. Почему он не позвал меня? Почему он пошёл один? Это не похоже на него. Я не сразу нашёл храм, потому что горы там... они запутанные. Но когда я нашёл его... Он замолчал. И Му Цин, к своему собственному удивлению, не стал его перебивать. Он ждал. — Там была печать, — сказал Фэн Синь, поднимая на него взгляд. — Старая печать. Такая же, какую мы видели... ну, ты помнишь. И там было написано что-то на стене. Одно предложение. — И что было написано? — спросил Му Цин. Его голос стал осторожным. Почти тихим. Фэн Синь посмотрел ему прямо в глаза. И сказал: — «Ты помнишь меч?» Му Цин замер. В этот момент во дворце стало так тихо, что можно было услышать, как падают лепестки магнолии за окном. Ветер, который всегда гулял по залу, вдруг стих. Или только показалось, что стих. Но Фэн Синь видел это: на лице Му Цина промелькнуло что-то, чего он не видел никогда. Что-то похожее на страх. Или на боль. Это длилось ровно мгновение. И в следующее мгновение лицо Му Цина снова стало холодным и насмешливым. — И что же, — сказал Му Цин, усмехаясь так естественно, будто только что не вздрагивал от этих слов, — ты прибежал ко мне из-за того, что какой-то глупый храм показал тебе глупую надпись? Фэн Синь, ты веришь всему, что написано на стенах? Если бы я верил всему, что пишут на стенах, я бы давно сошёл с ума. — Му Цин, — Фэн Синь сказал это почти спокойно. Почти. — Я знаю, что ты понял. Я знаю, что это значит. Это не случайность. Это не чья-то глупая шутка. — А кто это может быть? — Му Цин развёл руками. — Безликий мёртв. Все наши враги мёртвы. Или сидят в заточении. Это обычная ловушка для глупых богов, которые лезут не в свои дела. — Я не собираюсь с тобой спорить, — отрезал Фэн Синь. Его терпение, и без того короткое, почти иссякло. — Я пришёл к тебе, потому что Се Лянь тебя уважает. Он сказал мне, что если что-то случится, я должен прийти к тебе. Я пришёл. Хотя мог бы пойти к кому угодно другому. К любому. Даже к Хуа Чэну, хотя я его ненавижу. Но я пришёл к тебе. Я сделал свой шаг. Твоя очередь. — Моя очередь? — Му Цин приподнял брови. — Моя очередь делать что? Бежать сломя голову в горы, где нас уже ждёт тот, кто нацарапал эту надпись? Ты думаешь, я дурак? Ты думаешь, я не знаю, что это может быть ловушка? Если тот, кто это сделал, хочет, чтобы мы пришли, значит, нам не стоит идти. Это элементарно. Даже ты должен это понимать. Фэн Синь шагнул к нему. Его лицо исказилось от бешенства. — Ты называешь меня дураком, — сказал он сквозь зубы, — но ты сам трус. Ты боишься. Ты всегда боялся. Ты боишься, что там окажется что-то, что ты не сможешь контролировать. Ты боишься, что кто-то увидит, что ты на самом деле не такой крутой, каким себя показываешь. Ты боишься, что я окажусь сильнее тебя. Ты боишься, что тебе придётся просить помощи. Ты боишься, что тебе придётся показывать, что ты хоть что-то чувствуешь! Но Се Лянь пропал, Му Цин! И если ты не пойдёшь со мной, я пойду один! Он развернулся и направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми. Он уже почти дошёл до двери, когда позади раздался голос Му Цина: — Стой. Фэн Синь остановился. Обернулся. Му Цин стоял на месте, скрестив руки. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Но в его голосе появилась та стальная нота, которая звучала только тогда, когда он был действительно серьёзен. — Ты пойдёшь один, — сказал Му Цин медленно, чеканя каждое слово, — и ты умрёшь. Потому что ты всегда лезешь вперёд бездумно, как бык на красную тряпку. Ты не умеешь думать, прежде чем действовать. Ты не умеешь оценивать опасность. Ты просто рубишь мечом. И если там действительно кто-то, кто знает, как на меня повлиять, то он также знает, как тебя убить. А убить тебя очень легко. — Я не умру, — огрызнулся Фэн Синь. — Я сильнее. — Ты сильнее, — согласился Му Цин, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Фэн Синь на мгновение растерялся. — Ты сильнее физически. Но ум у тебя такой же, как у мула. Ты не видишь дальше собственного носа. И если кто-то захочет тебя обвести вокруг пальца, он это сделает. И ты умрёшь. И тогда Се Лянь, если он жив, будет винить себя. А если он мёртв... — Му Цин помолчал. — Если он мёртв, ты умрёшь зря. Фэн Синь молчал. Его челюсть была сжата так сильно, что мышцы на шее вздулись. — Я пойду, — сказал Му Цин. Это прозвучало так неожиданно, что Фэн Синь даже заморгал. — Что? — Я сказал, я пойду, — повторил Му Цин, и его голос был ледяным. — Но не потому, что я тебя слушаюсь. Не потому, что я верю тебе. И не потому, что мне есть дело до Се Ляня. Я иду, потому что если я не пойду, ты обязательно влезешь в какую-нибудь беду, и мне придётся тебя спасать. А мне это надоело. Каждый раз, когда ты идёшь один, я потом тебя вытаскиваю. И если я сейчас не пойду, то завтра я буду вытаскивать твой труп. А это неприятно. И хлопотно. Фэн Синь смотрел на него в полном замешательстве. С одной стороны, он хотел бы взбеситься от этих слов. С другой стороны... он же получил согласие. — Ты идёшь, — повторил он с сомнением. — Ты серьёзно? — Я никогда не говорю серьёзно. Это твоя работа — говорить серьёзно и быть идиотом. Моя работа — делать так, чтобы ты не умер. И я её делаю, — Му Цин подошёл к стене, где висел его меч. Он взял его медленно, почти благоговейно. Провёл пальцем по лезвию. Повернулся к Фэн Синю. — Но запомни одно, Фэн Синь. Я иду с тобой. Но я не твой помощник. Я не твой друг. Я не твой напарник. Мы идём рядом, потому что так надо. Потому что Се Лянь куда-то запропастился, и если он вернётся и узнает, что я тебя бросил, он будет обо мне плохо думать. А я не хочу, чтобы обо мне плохо думали. Это позор. Поэтому я иду. Но как только дело будет сделано, мы разойдёмся. Ты пойдёшь налево, я — направо. И я надеюсь, что в следующий раз, когда ты решишь ворваться ко мне в дом, ты убьёшься об порог. Понял? Фэн Синь хотел было ответить, но слова застряли у него в горле. Он смотрел на Му Цина, который стоял перед ним с мечом в руках, с абсолютно ледяным лицом, и впервые за двести лет он, кажется, понял что-то очень важное. Но он не мог сформулировать это словами. И вместо этого он просто кивнул. — Понял, — сказал он. — Пойдём. — Подожди, — остановил его Му Цин. — Ты не пойдёшь в таком виде. — В каком? — Ты выглядишь как бродяга. У тебя грязь на сапогах, на плаще, на руках. Ты ввалился ко мне, как медведь в посудную лавку. Мы идём разбираться с тем, кто что-то знает о старых вещах. Если мы появимся там в таком виде, нас примут за бандитов или за глупцов. Я не хочу выглядеть глупо. Приведи себя в порядок. — Но Се Лянь... — Се Лянь никуда не денется за те десять минут, пока ты умоешься. Или ты думаешь, что он погиб за то время, пока мы ссорились? — Му Цин фыркнул. — Если он погиб, то опоздать на пять минут не играет никакой роли. Если он жив, то он подождёт. Иди. Фэн Синь, который никогда не умел спорить с логикой — тем более логикой Му Цина, которая всегда была острой, как бритва, — неохотно направился к колодцу во дворе. Му Цин остался один. Он стоял посреди своего дворца и смотрел на меч. В старом храме написано «Ты помнишь меч?» Конечно, он помнил. Он помнил все детали: как холод металла обжёг ладонь, как сталь сверкнула в лучах заката, как голос палача — низкий, почти безэмоциональный — произнёс: «Ты готов?» Как он, Му Цин, тогда ответил: «Готов». Как он упал. И как всё исчезло. Му Цин сжал рукоять так, что костяшки побелели. Его лицо оставалось спокойным. Но в груди что-то заныло — старая, застаревшая боль, которую он запер на дне души ещё много веков назад. «Ты помнишь меч?» Он помнил. Но он никогда никому не скажет об этом. Никогда. Через десять минут Фэн Синь вернулся. Он умылся, но его одежды всё ещё были мятые, а волосы, перевязанные всё той же лентой, торчали в разные стороны. Му Цин окинул его взглядом и покачал головой. — Хуже не придумаешь, — сказал он. — Но сойдёт. — Ты невыносим, — буркнул Фэн Синь. — Я знаю. Пойдём. Они вышли из дворца. Две фигуры — белая и красная — двинулись по облачным мостам. Между ними было расстояние в один шаг. Они не смотрели друг на друга. Но они шли вместе. И, как всегда, не говорили ни слова. Ветер дул с севера, принося запах далёких гор и дождя. Над Чертогом проносились облака. И где-то в горах их ждал старый храм. И невысказанная тайна, которая была старше, чем они сами. Фэн Синь шёл впереди, широко и грузно, его шаги — как удары барабана — разносились по пустым переходам. Он ни разу не обернулся, чтобы проверить, идёт ли за ним Му Цин, но Му Цин чувствовал его напряжение. И это напряжение раздражало его до скрежета в зубах. Потому что оно означало, что Фэн Синь был прав. Что-то действительно было не так. Если бы это была обычная разведка, Фэн Синь бубнил бы себе под нос жалобы на погоду, на Му Цина, на жизнь в целом, но сейчас он молчал, и это молчание было страшнее любых угроз. — Ты уже десять минут не открывал рта, — нарушил тишину Му Цин, когда они пересекали мост между Южным и Западным секторами Чертога. — Это делает тебя похожим на надгробие. Можешь говорить. Я не кусаюсь. Фэн Синь фыркнул, но не обернулся. — А если я открою рот, ты скажешь, что я слишком много говорю. Или что я говорю глупости. Или что мои слова оскорбляют твой тонкий слух. Я тебя знаю, Му Цин. Ты никогда не бываешь доволен. — Я был бы доволен, если бы ты не врывался ко мне каждые пятьдесят лет, — отозвался Му Цин. Его голос был ровным и насмешливым, но глаза скользили по сторонам, оценивая каждый угол, каждую тень. — Но ты всё равно приходишь. И я всё равно тебя терплю. Это ли не доказательство моего великодушия? — Терпишь? — Фэн Синь усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Му Цин на мгновение растерялся. — Ты не терпишь меня, Му Цин. Ты выносишь меня. Как выносят зубную боль или падение с лестницы. Ты терпишь меня, потому что другого выхода нет. Му Цин промолчал. Это молчание длилось несколько шагов, и оно было тяжёлым, как свинцовые облака над горами. — Ты слишком много думаешь о себе, — сказал наконец Му Цин. Его голос стал холоднее. — И слишком мало думаешь о том, что другие чувствуют. — Ты хочешь сказать, что ты что-то чувствуешь? — Фэн Синь остановился и повернулся к нему. Он смотрел прямо в глаза, и в его взгляде была не только злость, но и что-то ещё — что-то похожее на горечь или на сожаление. — Ты, который никогда не показывал ни одной эмоции за все тысячу лет, которую я тебя знаю? Ты хочешь сказать, что ты способен чувствовать? — Все способны чувствовать, — ответил Му Цин, и его голос был ровным, как гладь озера. — Вопрос только в том, кому мы позволяем это видеть. Фэн Синь замер. Он смотрел на Му Цина так, будто видел его впервые. Ветер подул сильнее, взметая полы их одежд. Лепестки магнолии, занесённые ветром с Южных садов, закружились между ними, белые и невесомые. — Тогда почему ты никогда не позволяешь мне видеть? — спросил Фэн Синь тихо. Так тихо, что Му Цин едва расслышал сквозь шум ветра. Му Цин не ответил. Он просто развернулся и пошёл вперёд. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, но в них была сталь. Тот самый металл, который он носил в своей душе. — Мы не для того вышли, чтобы обсуждать мои чувства, — бросил Му Цин через плечо. — Мы вышли, чтобы найти Се Ляня. Думай о нём. А не обо мне. Фэн Синь стиснул зубы. Слова Му Цина ранили его, как всегда ранили — остро и внезапно. Он шагнул следом, быстрее, почти нагоняя. Его рука сама собой потянулась к плечу Му Цина, чтобы развернуть его, заставить посмотреть в глаза, ответить. — Не трогай меня, — сказал Му Цин, даже не обернувшись. — Я не хочу драться с тобой прямо сейчас. Я хочу дойти до храма, найти Се Ляня, разобраться с тем, кто там сидит, и вернуться. Если ты хочешь драться, подожди до вечера. Фэн Синь отдёрнул руку, словно обжёгся. — Ты невыносим, — повторил он. Но теперь в его голосе звучало не бешенство, а какая-то странная усталость. — Я знаю, — сказал Му Цин. — Ты уже говорил. Иди. Они снова пошли — два генерала, два упрямых бога, две души, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы прощать. Между ними сохранялся тот самый шаг — ни близко, ни далеко. Достаточно далеко, чтобы не касаться друг друга, но достаточно близко, чтобы чувствовать, что другой идёт рядом. Солнце клонилось к закату. Облака начали розоветь, окрашивая небо в нежные тона. Му Цин бросил короткий взгляд на запад и нахмурился. — Мы дойдём до гор к ночи, — сказал он. — Если там кто-то есть, он будет ждать темноты. Нам нужно быть готовыми. — Я всегда готов, — отозвался Фэн Синь. — Ты всегда готов влезть в драку с закрытыми глазами. Это не одно и то же. — А что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас не убьют? — Я предлагаю подумать, — сказал Му Цин. — Но это слишком сложно для тебя. Фэн Синь остановился и хотел сказать что-то язвительное, но в этот момент они оба услышали звук. Слабый звук, похожий на звон колокольчика. Или на стон. Он доносился откуда-то снизу, из-под облаков. С земли. Му Цин замер, прислушиваясь. Фэн Синь тоже застыл. — Что это? — прошептал Фэн Синь. — Не знаю, — ответил Му Цин так же тихо. — Но мне это не нравится. Звук повторился. Он был жалобным и высоким, как крик раненой птицы. И он тянул их куда-то вниз, в туманную долину, которая виднелась между горами. — Там деревня, — сказал Му Цин, вглядываясь вниз. — Маленькая. Она всегда там была. Но раньше я не слышал таких звуков. — Нам нужно к храму, — напомнил Фэн Синь, хотя его собственный голос звучал неуверенно. — Се Лянь... — Се Лянь никуда не убежит, — отрезал Му Цин. Он смотрел вниз, и его глаза сузились. — Если это то, что я думаю... если там кто-то нуждается в помощи... — С тех пор как ты стал таким добрым? — усмехнулся Фэн Синь, но усмешка была вымученной. — Я не добрый, — ответил Му Цин, и его лицо снова стало холодным. — Я просто не хочу, чтобы меня потом упрекнули в том, что я прошёл мимо и не помог. Это плохо для репутации. Он сделал шаг в сторону края, откуда открывался спуск вниз. Фэн Синь схватил его за запястье: — Стой. Му Цин посмотрел на его руку, потом на его лицо. — Что ты делаешь? — Это может быть ловушка, — сказал Фэн Синь, и его голос был на удивление спокоен. — Ты сам говорил, что нам нужно думать. Подумай. Если кто-то ждёт нас в храме, он мог знать, что мы пойдём по этой дороге. Мог создать этот звук, чтобы заманить нас. Мы должны идти к храму. Му Цин посмотрел на него с сомнением. Его лицо было непроницаемым, но Фэн Синь чувствовал, как дрожит его рука под пальцами. — Если там действительно кто-то нуждается в помощи, — сказал Му Цин медленно, — и мы не поможем... что это будет говорить о нас? — Это будет говорить о том, что мы не дураки, которые попадаются в каждую ловушку. Му Цин вырвал свою руку. Его глаза вспыхнули гневом. — Я сам решаю, что мне делать, — сказал он холодно. — И я решил, что мы проверим этот звук. Ты можешь идти со мной или можешь ждать здесь. Если ты ждёшь здесь, я вернусь через час. Или не вернусь. Тогда ты скажешь всем, что я был дураком, который попался в ловушку. Я не против. Он шагнул к краю и спрыгнул вниз, легко приземлившись на ближайшую облачную гряду. Фэн Синь зарычал от злости. — Му Цин! — крикнул он. — Му Цин, ты... ты невыносим! Но он всё равно прыгнул за ним. Сквозь облака, сквозь холодный ветер, вниз, туда, где звонил колокольчик или стонала птица. Туда, где их ждала неизвестность. Спуск был быстрым. Облака расступались перед ними, открывая вид на долину — маленькую, уютную, окружённую с трёх сторон горами. Внизу виднелись крыши домов, сады, маленькая река, которая, извиваясь, уходила в лес. Деревня. Но странная — в ней не было огней. Ни одного факела, ни одного окна, из которого пробивался бы свет. Только серые крыши и пустые улицы. Му Цин приземлился на опушке леса, недалеко от крайнего дома. Он огляделся. Ветер здесь был другой — влажный, пахнущий мокрой землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке снова раздался тот же звук — жалобный, тоскливый. — Это крик, — сказал Му Цин тихо. — Не птица. Человек. Фэн Синь приземлился рядом с ним, тяжело ступая. Он стоял, положив руку на меч, и всматривался в темноту. — Деревня выглядит заброшенной, — сказал он. — Ни дыма, ни света. — Или все спрятались, — ответил Му Цин. — Или все умерли. Он шагнул вперёд, и Фэн Синь шагнул за ним. Их шаги по влажной траве были почти неслышны. Они прошли мимо первого дома, заглянули в окно — внутри было пусто, только разбросанные вещи, опрокинутый стул, как будто хозяева бежали в спешке. Второй дом — то же самое. Третий — тоже. — Это не спячка, — сказал Фэн Синь. — Это бегство. Звук раздался снова. Теперь ближе. Из леса, за деревней. Они переглянулись. — Ты идёшь? — спросил Му Цин, в его голосе не было сомнений. — Я здесь, — ответил Фэн Синь. Они пошли в лес. Лес был густым, но не тёмным. Сквозь кроны пробивались последние лучи заката, окрашивая всё в оранжево-красные тона. Деревья стояли плотно, корни переплетались, идти было трудно. Но Му Цин шёл быстро, почти не глядя под ноги. Он знал, что Фэн Синь идёт за ним, даже не оборачиваясь. — Ты знаешь, куда мы идём? — спросил Фэн Синь, наступая на сухой сук, который хрустнул, как кость. — Звук идёт оттуда, — сказал Му Цин, указывая вглубь леса. — Слышишь? Снова этот звук. Действительно, он шёл из глубины. Теперь он был громче, но всё такой же жалобный. Похожий на плач. На стон. Му Цин ускорил шаг. Фэн Синь — тоже. Они вышли на поляну. Это была маленькая поляна, окружённая деревьями. В центре стоял старый колодец, сложенный из серого камня, поросшего мхом. Крыша колодца была покосившейся, почти рухнувшей. Вокруг колодца на земле лежали сухие листья, и больше ничего. Ни следов, ни крови, ни монстров. Только колодец. И тишина. Звук больше не повторялся. — Здесь, — сказал Му Цин. Он остановился в двух шагах от колодца и всмотрелся в темноту внутри. — Он шёл оттуда. — Колодец? — Фэн Синь нахмурился. — Что может быть в колодце? — Не знаю, — ответил Му Цин. — Но я собираюсь проверить. Он сделал шаг вперёд, но Фэн Синь схватил его за плечо. — Если ты упадёшь туда, я тебя доставать не буду. — Ты всегда меня достаёшь, — сказал Му Цин, не оборачиваясь. — Иначе ты не был бы собой. Он высвободился из захвата и подошёл к колодцу. Заглянул внутрь. Темнота. Только темнота. И запах сырости. — Там что-то есть, — сказал он тихо. — Я слышу дыхание. Фэн Синь шагнул к нему, встал рядом. Они стояли плечом к плечу и смотрели вниз, в чёрное жерло колодца. — Что будем делать? — спросил Фэн Синь. Му Цин посмотрел на него. В его глазах мелькнула искорка той самой опасной решимости, которую Фэн Синь так хорошо знал. — Я спущусь, — сказал Му Цин. — Ты будешь держать верёвку. — Я не буду держать верёвку, — отрезал Фэн Синь. — Я спущусь сам. — Ты весишь как гора. Если ты сорвёшься, я не удержу. — А если ты сорвёшься, я не успею тебя поймать. — Тогда мы оба спустимся, — сказал Му Цин. — Вместе. Фэн Синь смотрел на него. Смотрел и молчал. — Вместе, — повторил он. — Ты предлагаешь нам прыгнуть в этот колодец вместе? — Я предлагаю нам узнать, что там внизу, — ответил Му Цин. — Как бы мы туда ни попали. Но если ты боишься, я могу пойти один. — Я не боюсь. — Тогда прыгай. Он уже не смотрел на Фэн Синя. Он смотрел в колодец. Он знал, что там могло быть всё что угодно. Но он знал и то, что если он не спустится, он никогда не узнает. И это будет мучить его. И он ненавидел, когда его мучило неизвестное. Фэн Синь вздохнул. Глубоко, тяжело. Как перед битвой. И потом шагнул вперёд. — Давай, — сказал он. — Но если там что-то страшное, я буду драться. — Я знаю, — сказал Му Цин. — Ты всегда дерёшься. Он развернулся лицом к колодцу и прыгнул. Фэн Синь прыгнул за ним. Падение было коротким. Колодец оказался неглубоким — всего несколько метров. Они приземлились на мягкую, влажную землю. Вокруг было темно, но глаза быстро привыкли. И они увидели это. Колодец был не просто колодцем. Это был вход в подземный ход. В стене зияла большая трещина, за которой виднелись каменные ступени, уходящие вниз. Влажный воздух тянул оттуда, и слышалось что-то. Шёпот. Или эхо. Му Цин и Фэн Синь переглянулись. — Это ведёт в горы, — сказал Му Цин. — В ту самую гору, где храм. — Се Лянь мог найти это, — ответил Фэн Синь. И в его голосе появилась надежда. Они шагнули в проход. Каменные ступени были скользкими, и пахло в них плесенью и сыростью. Му Цин шёл впереди, его меч был обнажён. Фэн Синь шёл за ним, и его лук тоже был готов. Шёпот становился громче. — Ты слышишь? — спросил Му Цин. — Слышу, — ответил Фэн Синь. — Они говорят на нашем языке. Но я не могу разобрать слова. — Я разбираю, — сказал Му Цин. И голос его был странным. — Они говорят: «Ты помнишь меч?» Он остановился. Фэн Синь врезался в него и чуть не упал. — Му Цин! — рявкнул он. — Предупреждай, когда останавливаешься! Но Му Цин не обернулся. Он смотрел вперёд, туда, где туннель заканчивался и начиналось открытое пространство. Они вышли в пещеру. Огромную, с высоким сводом, с колоннами из сталактитов. В центре её стоял алтарь. Старый, каменный, покрытый письменами. И на алтаре лежал меч. — Это мой меч, — сказал Му Цин. И в его голосе было столько боли, сколько Фэн Синь никогда не слышал. — Это тот самый меч. Он шагнул вперёд. Фэн Синь шагнул вместе с ним. Вдалеке что-то снова зазвенело, но на этот раз — смех. И они поняли, что попали в ловушку. Но было уже поздно.