Когда художник встретил солнце

      Вся начавшаяся неделя в школе тянулась как назло медленно, уныло и серо. Без Сын Хёна школьные коридоры словно растеряли всю свою скрытую энергетику и драйв, превратившись в обычную скучную рутину из уроков, формул и бесконечных нотаций учителей.       Зато среди одноклассников и на параллели только и было разговоров, что о внезапном исчезновении Чхве Сын Хёна. Парня не было с самого понедельника, и школа моментально обросла самыми дикими и абсурдными слухами. На переменах то и дело слышались смешки и перешептывания. Местные шутники вовсю изощрялись, строя теории: одни утверждали, что сурового Топа всё-таки замела полиция за наркоту, другие с умным видом доказывали, что его повязали за ложные доносы или драки. Особо «продвинутые» уверяли, что Сын Хён на самом деле и есть тот самый таинственный Tempo, ну или как минимум его главный сообщник, и сейчас дает показания в участке.       Джиён, проходя мимо этих шепчущихся стаек с неизменной папкой старосты в руках, лишь мысленно усмехался. Ему стоило огромных усилий удерживать на лице маску безразличия. Ему безумно хотелось подойти и сказать: «Идиоты, какая наркота? Он сейчас ест домашние пирожки у бабушки в деревне и слушает свадебные тосты своего пьяного дедули«.       Квон знал чистую правду. Знал, где сейчас находится Топ, знал, что он со своей семьей, и эта тайная осведомленность странно грела ему душу, отделяя его от всей остальной школьной массы. Карта-ключ от пентхауса, бережно спрятанная во внутреннем кармане школьного пиджака, казалась обожженным кусочком чужой, запретной и такой манящей жизни. Но вместе с этой тайной пришло и другое, совершенно новое для Джиёна чувство. На третий день отсутствия старшего Квон поймал себя на мысли, что безумно, просто до скрежета зубов скучает.       Ему не хватало этого низкого, вибрирующего голоса над ухом. Не хватало его тяжелого, но такого надежного взгляда в толпе, насмешливо выгнутой брови и той редкой, ледяной, но такой искренней улыбки, которую Сын Хён подарил ему в ночь на субботу. Джиён ловил себя на том, что то и дело косится на пустой подоконник, ожидая увидеть там развалившегося парня с вечным плеером в ушах. Школа без Топа стала окончательно пресной, и Джиён впервые в жизни считал не часы до окончания уроков, а дни до наступления выходных.       Каждый вечер сразу после уроков Джиён не шёл к себе. Он садился на нужный автобус, доезжал до отеля и поднимался на самый верхний этаж пентхауса Сын Хёна. Электронный замок послушно пищал, впуская его в огромную тихую квартиру, которая на эту неделю стала его личным убежищем. Дома Квона всё равно никто бы не хватился: мать улетела в командировку, на этот раз в Пусан до следующего вторника, где организовывала серию крупных банкетов для высокопоставленных банкиров. Возвращаться в пустые стены собственного жилища, где совершенно нечего было делать, Джиёну не хотелось. Поэтому он закупался рамёном, онигири и энергетиками в круглосуточном магазине недалеко от дома Топа и оставался здесь допоздна, а чаще всего — прямо на ночь.       Первые несколько дней Джиён чувствовал себя слепым котенком. Он сидел в огромном геймерском кресле Сын Хёна, обложившись банками из-под энергетиков, и яростно кликал мышкой. Программа, которая в руках Хёна казалась послушным инструментом, капризничала. Дорожки постоянно съезжали, сэмплы звучали плоско, а нужный ритм никак не хотел склеиваться. Джиён то и дело матерился на всю пустую квартиру, швырял карандаш в стену и в сердцах стирал к чертям всё, что набросал за предыдущие пару часов. Его дико бесило, что идеальная музыка в его голове никак не хотела превращаться в реальные звуки на мониторе. Он до боли в глазах всматривался в бегущую строку секвенсора, нервно грыз ногти, пока не вспоминал шепот Хёна на ухо, и без конца перечитывал их текст в блокноте. Ему кровь из носу нужно было переложить ту дикую, пьяную и свободную энергетику их выходных в звук.       К среде музыкальный хаос в голове Квона наконец-то начал подчиняться. После очередной порции отборных ругательств и трех чашек крепкого кофе, Джиён нащупал тот самый звук. Он часами крутил ручки виртуального синтезатора, пока не добился нужного эффекта — прописал тягучие, «пьяные» синты. Их плавающее, слегка заторможенное звучание идеально передавало атмосферу той ночи, когда алкоголь ударил им в голову. Этот психоделический мотив он соединил с резкими, хлёсткими трэп-снейрами, создавая плотный пульсирующий грув. Мелодия получалась намеренно грязной, дерзкой и максимально аутентичной для классического хип-хопа.       Джиён так увлекся, что перестал спать. Когда дело дошло до куплетов, он решил разгрузить пространство, чтобы их с Хёном жесткий текст не потерялся за музыкой. Он сделал звучание в куплетах разреженным, минималистичным и глубоким. Ритм здесь задавался четкими, сухими щелчками пальцев, короткими ударами и плотным, пробирающим до костей глубоким саб-басом. Джиён заставил инструментал уйти на задний план, чтобы будущий слушатель мог уловить каждый слог, каждую ядовитую рифму и оценить весь размах их речитатива.       Зато на припеве, где шли строчки про фрик-шоу, Джиён оторвался по полной. Он выкрутил динамику на максимум, заставив трек буквально взрываться. Квон наложил резкие, агрессивные акценты перкуссии и плотные фоновые сэмплы, отчего звучание становилось объемным, тяжелым и по-настоящему качающим. Мелодия здесь переключалась на ритмичный, почти напевный речитатив, который въедался в подкорку с первого же прослушивания.       Засыпая далеко под утро на огромной кровати Топа и укутавшись в его одеяло, Джиён слушал, как в наушниках по кругу крутится готовый черновой демо-вариант бита. Он устало улыбался, глядя на экран компьютера. Несмотря на все психи, сорванный голос от матов и головную боль, музыка была готова. Она получилась идеальной. Осталось только дождаться Чхве Сын Хёна.       В субботу утром электронный замок пентхауса наконец-то тихо пискнул, и Сын Хён вошел в квартиру. Дорога из провинции была долгой, он жутко вымотался от бесконечных семейных разговоров и расспросов бабушки, поэтому мечтал только об одном — упасть в собственную кровать и проспать до вечера. На ходу скидывая дорожную сумку и куртку, обнажив свои отросшие ледяные волосы, Топ на цыпочках направился в спальню.       То, что он там увидел, заставило его замереть на пороге.       На его огромной аккуратной кровати творился какой-то непонятный хаос. Джиён спал там, но «спал» — это было слишком громкое слово для того акробатического трюка, который вытворял рыжий. Квон умудрился лечь совершенно не как нормальные люди: его голова оказалась где-то в ногах, уткнувшись лицом прямо в измятый край матраса, а сами ноги в его же, Сын Хёна, безразмерных спортивных штанах, были закинуты высоко вверх, сиротливо опираясь на жесткую деревянную спинку кровати.       Одеяло было закручено вокруг его тела плотным коконом, напоминая огромную шаурму, из которой в разные стороны торчали одна босая пятка и копна огненно-рыжих волос. На голове у Джиди красовался такой похмельно-творческий бардак, словно туда приземлилась стая воробьев и свила гнездо. В довершение всей картины, парень сладко причмокивал во сне, уткнувшись носом в подвернутую подушку, и тихонько, прерывисто сопел, абсолютно не реагируя на окружающий мир.       Сын Хён несколько секунд просто ошарашенно моргал, пытаясь осознать геометрическую сложность этой позы. А затем тишину квартиры разорвал его громогласный, басовитый хохот. Топ заржал во весь голос, даже не пытаясь сдерживаться, и согнулся пополам, ухватившись за косяк двери.       — Ну и чудо… — сквозь смех выдохнул Сын Хён, утирая выступившие на глазах слезы. — Эй, маэстро, ты там живой вообще в своей шаурме? Завязывай с брейк-дансом во сне, я вернулся.       От этого хохота Джиён испуганно дернулся. Спросонья он попытался резко сесть, но намертво запутался в своем одеяльном коконе. Равновесие было безвозвратно потеряно, ноги соскользнули со спинки кровати, и парень с глухим стуком покатился вбок, мешком свалившись прямо на пушистый ковер.       Оказавшись на полу, Квон пару секунд лежал неподвижно, пытаясь сообразить, в какой плоскости находится земля. Наконец, ткань зашевелилась, и из-под одеяла медленно показалась взъерошенная рыжая макушка. Джиён сонно сощурился от яркого света, смешно наморщил нос и захлопал ресницами, уставившись на Хёна. Вид у него был настолько потерянный и взъерошенный, что он до безумия напоминал только что вылупившегося, замерзшего и ничего не понимающего птенца, который впервые увидел мир.       Сын Хён, глядя на это чудо без перьев, заржал еще громче, едва не сползая по стенке. Эта звездочка всея школы сейчас выглядела как абсолютно беспомощный комок шерсти.       — Боже, Квон, я не могу на тебя смотреть, — выдавил Топ сквозь новый приступ смеха, вытирая слезы. — Ты как вообще умудрился принять форму знака вопроса во сне? Вставай давай, птица певчая, падай в душ. Будем твой шедевр слушать. Ты ж его там успел закончить-то?       Джиён коротко кивнул, поднимаясь с пола. Глаза всё еще закрывались, а тело после акробатической ночи наотрез отказывалось слушаться. Завернувшись в одеяло как в королевскую мантию, он на неслушающихся ногах поплёлся в сторону ванной, забавно шаркая пятками по паркету.       — Успел… — сонно пробормотал он себе под нос, едва ворочая языком. — Всё готово. Тебе снесет крышу, Хён, вот увидишь. Только дай мне десять минут реанимировать свой мозг.       Сын Хён, всё еще посмеиваясь, проводил взглядом эту кутающуюся в текстиль фигуру и покачал головой. Похоже, мелкий действительно пахал всю неделю как проклятый.       Пока из ванной раздавался шум прохладной воды, Топ прошел к своему рабочему столу, включил мониторы и с нескрываемым любопытством уставился на экран. В открытом проекте программы красовалась плотная сетка из ровных, аккуратно нарезанных дорожек — Джиён явно прислушался к его советам и разложил всё идеально по сетке. Сын Хён навел курсор на заветную кнопку «Play», чувствуя, как внутри разгорается неподдельный азарт. Решив дождаться автора, он откинулся на спинку кресла и закурил, предвкушая то, что сейчас зазвучит из колонок.       Джиён вышел из ванной ровно через обещанные десять минут. Мокрые рыжие волосы смешно торчали в разные стороны, но в глазах уже появился тот самый лихорадочный, творческий блеск. Всё ещё одетый в безразмерную одежду старшего, он наотрез отказался садиться на диван и просто плюхнулся на пол, прямо возле геймерского кресла Топа, поджав под себя ноги и уставившись на монитор снизу вверх.       — Включай, Хён, — выдохнул Джиди, затаив дыхание.       Сын Хён хмыкнул и нажал на пробел. Из студийных мониторов мгновенно полился звук, и уже через десять секунд Топ почувствовал, как у него натурально отвисает челюсть. Тягучие, «пьяные» синтезаторы обволакивали комнату, а хлёсткие трэп-снейры создавали настолько качающий, грязный и порочный ритм, что голова сама собой начинала двигаться в такт. Когда мелодия перешла на разреженный куплет с глубоким, пробирающим до костей саб-басом, Сын Хён округлил глаза и перевел шокированный взгляд на Квона.       Он просто отказывался верить, что этот шедевр написал новичок. Новичок, блядь, за одну рабочую неделю, приходя сюда уставшим после школьных уроков! Это был уровень топовых продюсеров андерграунда.       — Охренеть… — выдохнул Топ, и его ледяные волосы качнулись, когда он резко подался вперед. — К черту сон! К черту всё! Мы должны записать текст прямо сейчас. Я не усну, пока мы не доделаем этот трек до конца.       Пентхаус превратился в филиал безумного музыкального культа. Парни работали на износ, полностью потеряв счет времени. Они сменяли друг друга в кресле перед микрофоном, перехватывали наушники и до хрипоты спорили над интонациями. Сначала Топ заперся в импровизированной кабинке, которая некогда служила парню гардеробной, выдавая свой фирменный, утробный и пугающе низкий бас, от которого стены пентхауса, казалось, вибрировали. Джиён сидел за пультом, восторженно размахивая руками и крича: «Да! Вот так, Хён! Еще агрессивнее!»       Затем они поменялись. Джиён встал перед микрофоном, и его читка — хлёсткая, ядовитая, переходящая в напевный, въедливый речитатив на припеве — легла на бит как влитая. Но самый сок начался, когда пришло время прописывать бэк-вокал и звуковые эффекты для придания треку того самого «фрик»-вайба. Джиён вдруг хитро прищурился и выдал:        — Хён, на моем припеве, где поется про «дай мне огня», обычных эдлибов мало. Нужен контраст к твоему тяжелому басу. Я пропишу кое-что на задний план, не выключай запись.       Он закрыл глаза, настроился и начал выдавать свою партию бэк-вокала. Но исполнил её… крайне странно. Это был не просто вокал — Джиён пел с каким-то придыханием, полушепотом, переходящим в мягкое, откровенное постанывание на высокой ноте, идеально попадая в концепт «сумасшествия» этой ночи.       За пультом в этот момент произошло то, чего еще не случалось: неприступный и хладнокровный, на первый взгляд Топ, покраснел. Густая краска мгновенно залила шею Сын Хёна и дошла до самых кончиков ушей. Его брови взлетели вверх, а дыхание сбилось. Он в шоке уставился через стекло на рыжего, который с абсолютно серьезным лицом продолжал выдавать в микрофон эти двусмысленные, порочные звуки. «Ты, блять, что творишь, звездочка?!» — пронеслось в голове у Топа с диким стуком сердца. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не выключить запись к чертям прямо сейчас. Благо, увлеченный Джиён ничего не заметил — он стоял с закрытыми глазами, полностью растворившись в музыке. Когда Квон вышел из кабинки, Топ уже успел вернуть себе маску безразличия, хотя внутри всё еще полыхал пожар. При примиксовке этот бэк-вокал лег настолько гипнотически круто, что убирать его было бы преступлением.       За этой бешеной записью незаметно пролетела вся субботняя ночь и утро воскресенья. На часах было уже далеко за полдень, когда финальный вариант трека был сведен. Сил не то что на завтрак — даже на разговоры не осталось. Пальцы Джиёна дрожали от усталости, а глаза Топа жутко резало.       Они синхронно доползли до огромной кровати Сын Хёна и повалились на нее прямо в одежде. Джиён по привычке сразу же попытался свернуться калачиком и закинуть ногу повыше, но Топ, уставший и сонный, со сдавленным смешком перехватил его поперек талии.       — Ну уж нет, — хрипло пробасил Сын Хён, притягивая рыжего к своей груди спиной к себе. — Ты опять ворочаться будешь, еще огреешь меня ночью ногой по голове. Лежи ровно.       Топ крепко, надежно обнял Джиёна, утыкаясь подбородком в его растрепанную рыжую макушку. Джиди, почувствовав окутавшее его тепло и тяжелую, но такую успокаивающую хватку старшего, даже не стал сопротивляться. Он лишь глубже зарылся спиной в чужие объятия и мгновенно отключился.       В этой мертвой, сонной хватке они и заснули, напрочь выпав из реальности и проспав весь остаток воскресенья вплоть до самого раннего утра понедельника.       

*****

      Утро понедельника встретило пентхаус мягкими лучами раннего солнца и абсолютной, оглушающей тишиной. Джиён открыл глаза и не сразу понял, где находится, пока не почувствовал чужое размеренное дыхание над ухом и тяжелую, собственническую руку Сын Хёна, которая всё ещё крепко обвивала его поперек талии.       Лицо Джиди моментально вспыхнуло. Сердце бешено стучало от осознания того, в какой позе они проспали почти сутки. Густо покраснев, он начал аккуратно, стараясь не дышать, миллиметр за миллиметром выбираться из стальной хватки старшего. Сын Хён лишь что-то недовольно пробурчал во сне и перевернулся на другой бок, зарываясь носом в подушку.       Джиён облегченно выдохнул, на цыпочках выскользнул из спальни и направился в ванную. Смыв остатки лихорадочного сна, он переоделся в свою школьную форму, которая за время сидения в пентхаусе успела аккуратно отвисеться на вешалке. На кухне Квон решил включить режим заботливого гостя и приготовить самый простой завтрак: быстро соорудил пышный керан-мари, разогрел рис и достал из холодильника кимчи.       Пока еда остывала, а Топ всё еще не подавал признаков жизни, Джиён от скуки выудил из кармана телефон и зашел в Каток. И тут же округлил глаза: в общем чате класса висело подозрительно много сообщений — счетчик перевалил за три сотни, хотя обычно по утрам там стояла гробовая тишина. Одноклассники строчили с бешеной скоростью, то и дело сбрасывая одну и ту же ссылку.       Джиён нахмурился и кликнул по ней. Экран моргнул, открывая страницу популярного новостного портала. Крупный, кричащий заголовок мгновенно бросился в глаза:       «ШОКИРУЮЩИЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ SEVEN: СМЕРТЬ ЧХВЕ ДОН УКА НЕ БЫЛА СЛУЧАЙНОСТЬЮ. КТО СТОИТ ЗА ГИБЕЛЬЮ 16-ЛЕТНЕГО АЙДОЛА И ПРИ ЧЕМ ТУТ УЧЕНИЦА СТАРШЕЙ ШКОЛЫ?»       Джиён пробежался глазами по строчкам, чувствуя, как внутри всё начинает леденеть.       «Дело о смерти макне популярной корейской группы Seven, Чхве Дон Ука, которая произошла в феврале прошлого года, было поспешно закрыто всего через неделю после трагедии. Напоминаем, что шестнадцатилетний парень был найден без сознания возле черного хода одного из баров в районе Каннам одним из своих близких друзей, который и вызвал скорую помощь. К сожалению, айдола не смогли спасти — он скончался от острой передозировки наркотическими веществами еще до приезда медиков. Точку в этом деле поставили быстро, списав всё на несчастный случай.       Однако сегодня утром полиция Сеула сделала сенсационное заявление: появились новые, пугающие подробности. Выяснилось, что расследование было возобновлено благодаря помощи анонимного информатора, предоставившего следствию неопровержимые улики. По словам источника, приближенного к погибшему, в то время Чхве Дон Ук находился в тяжелейшей, затяжной депрессии из-за жесткого графика и давления со стороны агентства, и самостоятельно не справлялся с жизненными проблемами.       Этим уязвимым состоянием воспользовался человек, который целенаправленно подсадил несовершеннолетнего артиста на запрещенные вещества. В ходе оперативно-розыскных мероприятий полиция вышла на след подозреваемой. Ею оказалась Хан Со Хи — ученица старшей школы, в которую незадолго до смерти перевелся Дон Ук. Следствие установило, что девушка развернула целую сеть сбыта прямо в стенах учебного заведения, цинично подсаживая других учеников на наркотические вещества.       В данный момент официального задержания еще не произошло — полиция продолжает собирать неопровержимые доказательства, однако общественность уже пребывает в глубоком шоке. Хан Со Хи известна в своей школе как невероятно милая, добрая и отзывчивая девушка, которая пользуется бешеной популярностью среди сверстников и учителей. Поверить в то, что эта ангельская старшеклассница причастна к столь темным делам, пока не может никто…»       Джиён дочитал статью, и его дыхание перехватило. Пальцы, сжимающие телефон, задрожали, от осознания того, что он только что прочитал. Парень неожиданно сорвался с места, едва соображая от нахлынувшего осознания. В голове вихрем пронеслись все события прошлой недели: дерзкий рисунок Tempo на стене школы, взбесившийся директор, который грозился засудить художника за клевету и подал официальное заявление в полицию… И то, как Сын Хён тогда спокойно, но твердо намекнул следователям, что неплохо бы для начала проверить камеры того самого бара в Каннаме.       Они ведь просто хотели прижать вандала, защитив от клеветы учителя и популярную старшеклассницу, а в итоге… в итоге запустили лавину, которая прямо сейчас сносила всё на своем пути. Полиция подняла архивы, посмотрела записи с камер годовой давности и вышла на Со Хи.       — Хён! Хён, твою мать, просыпайся быстрее! — тяжело дыша, закричал Джиди, с разбегу запрыгивая прямо на край матраса и яростно тряся Сын Хёна за плечо. — Читай это! Срочно читай!       Сын Хён недовольно глухо зарычал, пытаясь натянуть подушку на голову, но Джиён бесцеремонно вырвал её из его рук, суя телефон с открытой статьей прямо под нос заспанному Топу:       — Да проснись ты! Твой рисунок… заявление директора… Всё завертелось! Из-за того, что ты копам про камеры в баре наплел, они возобновили дело Дон Ука! Там статья про Хан Со Хи!       Слово «Дон Ук» подействовало как ледяной душ. Сын Хён мгновенно распахнул глаза. Вся сонливость слетела с него в ту же секунду, взгляд стал пугающе острым и сфокусированным. Он резко сел на кровати, выхватил мобильный из пальцев Джиёна и впился глазами в экран, жадно перечитывая каждую строчку про возобновление дела, депрессию макне и то, как полиция раскрутила ниточку.       Джиён сидел рядом, едва дыша, и смотрел, как на лице Топа медленно проступает смесь дикого шока и мрачного, хищного торжества. Пазл окончательно сложился для них обоих.       Сын Хён хмыкнул, всматриваясь в светящийся экран телефона, и на его губах заиграла мрачная, но удовлетворенная ухмылка. Он откинулся спиной на мягкое изголовье кровати, даже не думая скрывать своего триумфа.       — Ну наконец-то они нашли те кадры, — низким, еще соным, но опасно довольным голосом пробасил Топ. — Наверное, все архивы за тот месяц подняли и посмотрели, как эта дрянь не только Дону, но и другим малолеткам наркоту прямо под камерами впаривала. В прошлый раз, когда мы с копом говорили в кабинете, они нашли только одно видео… Быстро справились, однако. Оперативно сработали.       Он пробежался глазами чуть ниже, туда, где журналисты вовсю расписывали безупречную репутацию старшеклассницы, и ядовито усмехнулся:       — О-о… «Милая, добрая»… Да, она прям ааангел во плоти, конечно. Клейма на ней ставить негде.       Джиён, который всё это время сидел рядом, поджав под себя ноги, ошарашенно переводил взгляд с телефона на Хёна. В его голове со свистом прокручивались события прошлой недели, когда Сын Хёна внезапно выдернули прямо посреди занятий.       — Стоп… — Джиди аж подался вперед, округлив глаза от внезапного озарения. — Так вот, чего тебя в тот день следователь на разговор с урока забирал, а не из-за директора и рисунка?       — Ага, — Сын Хён спокойно вернул телефон Джиёну и потянулся, хрустнув суставами. — Директор-то думал, что копы меня за клевету прижмут из-за рисунка Tempo. А детектив оказался не дураком. Он тогда про первую найденную запись в баре сказал и попросил меня немного рассказать о Со Хи и Доне. Ну, раз уж я крутился в той же тусовке и всё видел своими глазами. Вот они ниточку и потянули.       — Скоро её посадят, — Сын Хён произнес это совсем тихо, и его голос, обычно уверенный и твердый, дрогнул от подступившей глухой тоски. Он отвел взгляд к окну, за которым разгоралось утро. — И Дон Ук… наконец-то будет спать спокойно на небесах.       В этой короткой фразе было столько скорби, что у Джиёна сжалось сердце. Он сидел рядом, разглядывая поникшие плечи старшего, и внутри него вихрем крутились догадки. Квон отчетливо понимал: Топа и погибшего макне связывала не просто банальная дружба или общее увлечение музыкой. Там было что-то гораздо более глубокое, личное и болезненное, оставившее на душе Сын Хёна незаживающий шрам. Но, взглянув на помрачневшее лицо Хёна, Джиён решил не лезть парню в душу и не трогать старые раны расспросами. Вместо этого он решительно подтолкнул его в бок:       — Так, хён, хватит киснуть. Там завтрак остывает, а нам еще в школу тащиться. Идем есть.       Они быстро перекусили на кухне почти в полном молчании — каждый думал о своем, — а затем, подхватив сумки, отправились к автобусной остановке.       В школе до самого обеда всё шло своим чередом, если не считать того, что атмосфера в коридорах напоминала гудящий улей. Уроки сменялись переменнами, учителя пытались вдолбить в головы учеников материал, но подростков интересовало совсем другое. На переменах по углам только и слышались яростные шепотки и обсуждения утренней статьи. Кажется, о скандале вокруг Хан Со Хи не знал только ленивый или выпускной класс, который был полностью изолирован в своих кабинетах из-за подготовки к экзаменам. Сама Со Хи, к слову, на занятиях так и не появилась, что лишь подливало масла в огонь.       Джиён весь день ловил на себе косые взгляды, но как староста уверенно держал лицо, а Сын Хён и вовсе включил свой привычный режим «ледяной стены», игнорируя окружающих.       Все ждали, чем закончится этот день, но то, что произошло на большом обеденном перерыве в школьной столовой, застало врасплох абсолютно всех…       Хан Со Хи появилась в столовой прямо посреди обеда. Она шла как ни в чем не бывало — всё такая же хрупкая, опрятная, с мягкой полуулыбкой на лице. Но реакция вокруг была лавинообразной: ученики вторых классов, завидев её, застывали с палочками в руках и таращились на девушку так, словно увидели восставшее из могилы привидение. Шепот, до этого заполнявший зал, мгновенно стих, сменившись тяжелой, звенящей тишиной.       Со Хи, абсолютно не обращая внимания на направленные на неё десятки пар глаз, спокойно взяла свой поднос, прошла к свободному столику и элегантно села есть. Казалось, её ни капли не волновал тот ад, который творился в школьных чатах с самого утра.       Но спокойно пообедать ей так и не дали. Двери столовой резко распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошли двое мужчин в строгих гражданских костюмах. Возглавлял их тот самый следователь, который на прошлой неделе вызывал Топа. Он пересек зал, под удивленные и испуганные вздохи учеников, и остановился прямо у стола девушки.       — Хан Со Хи, — громко и отчетливо на всю столовую произнес следователь, предъявляя служебное удостоверение. — Вы арестованы по подозрению в распространении наркотических веществ и причастности к непреднамеренному убийству Чхве Дон Ука. Пройдемте с нами.       В ту же секунду маска ангельской и милой отличницы слетела с неё окончательно. Со Хи резко вскочила, опрокинув поднос. Громкий стук посуды и звон разбитого стакана эхом разнеслись по помещению. Когда оперативники жестко перехватили её за локти, заламывая руки, она потеряла над собой всякий контроль. Её лицо исказилось от ярости и страха.       — Отпустите меня! Вы не имеете права! Никто ничего не докажет! У вас ничего нет на меня! — истошно закричала она, вырываясь и дико озираясь по сторонам в поисках поддержки.       Школьники в ужасе вжимали головы в плечи, глядя на то, как некогда главную красавицу школы силой тащат к выходу. У самого края зала Со Хи вдруг зацепилась взглядом за компанию парней и, сорвавшись на ультразвук, отчаянно закричала, обращаясь к одному из них:       — Хёнсок! Хёнсок, помоги мне! Скажи им! Скажи им, что я не виновна! Напиши своему отцу, Хёнсок!       Но этот самый Хёнсок, чьего заступничества она так отчаянно требовала, даже бровью не повел. Он сидел за своим столом с абсолютно каменным, равнодушным лицом. Парень демонстративно проигнорировал её крики, даже не повернув головы в сторону арестованной, и продолжал спокойно о чем-то говорить со своим другом, сидевшим рядом, будто бы Хан Со Хи для него вообще никогда не существовало.       Отчаянный, дикий крик Со Хи перерос в истерику. Каким-то чудом она извернулась, вырвала одну руку из хватки оперативника и, спотыкаясь, рванулась прямо к столу Ян Хёнсока. Парень даже не шелохнулся, когда она с грохотом впечаталась ладонями в край его стола.       Полицейские тут же настигли её, жестко заламывая руки за спину и скручивая прямо перед лицом парня. Со Хи задыхалась от слез, её идеальная прическа превратилась в сущий кошмар, а в безумных глазах читалось предательство.       — Хёнсок! И это всё после того, что у нас было?! — закричала она, срывая голос на глазах у всей онемевшей столовой. — Ты просто так меня отдашь им?!       Хёнсок медленно откинулся на спинку стула. Он посмотрел на бьющуюся в путах девушку сверху вниз — спокойно, с легким оттенком брезгливой скуки, будто перед ним была назойливая муха, а не человек, с которым он еще недавно мило общался.       — Со Хи… — лениво, растягивая слова, произнес он. — Если ты вдруг не знала, у меня вообще-то есть невеста. Семейный контракт, все дела. А между нами с тобой… ничего не было и быть не могло. Ты просто ошиблась дверью.       — Уведите её, — холодно скомандовал следователь.       Девушку, которая от бессилия и шока уже едва держалась на ногах, наконец выволокли из столовой. Её истеричные рыдания еще долго эхом доносились из школьного коридора, пока окончательно не затихли за тяжелыми дверями фасада.       Сын Хён медленно, не отрывая тяжелого взгляда, проводил её фигуру до самого выхода. А затем его ледяные глаза переместились на Ян Хёнсока. Тот сидел на своем месте и едва заметно, самодовольно ухмылялся, явно довольный тем, как красиво и чисто избавился от ненужного балласта, который мог запятнать его безупречную репутацию наследника.       Топ смотрел на эту холеную, скользкую ухмылку, и внутри него закипала глухая, темная ярость. Хёнсок думал, что он неприкасаем. Думал, что его статус и деньги отца спишут любые грехи.       Сын Хён слегка прищурился, и на его лице промелькнула едва уловимая ответная усмешка. Ошибка Хёнсока была в том, что он недооценил масштаб катастрофы. Кажется, Хён теперь точно знал, чье имя и чью грязную тайну художник Tempo откроет всем в этой школе в следующий раз.       После окончания уроков Сын Хён встретил Джиёна у школьных ворот. Он мягко, но настойчиво перехватил его за плечо и увлек за собой к припаркованной машине.       — Поехали ко мне, — не терпящим возражений тоном произнес Топ, глядя куда-то сквозь пространство. — Нам нужно сегодня и отпраздновать, и помянуть.       Когда они приехали, Сын Хён первым делом прошел в комнату и достал из потайного ящика старую фотографию в рамке. Захватив бутылку дорогого вина и три бокала, он жестом позвал Джиёна, и они вместе сели прямо на пол.       Перед ними на ковре аккуратно встал снимок. Джиён придвинулся ближе, с любопытством разглядывая фото. На нем был запечатлен непривычно счастливый, искренне улыбающийся Сын Хён, обнимающий за плечи какого-то невероятно красивого парнишку.       Его волосы были аккуратно и красиво пострижены. Густые пряди теплого каштанового оттенка мягко переливались на свету, а длинная, рваная челка небрежно падала на лоб, частично скрывая брови и придавая образу парнишки на фото некую загадочность. Казалось, еще секунда — и он легким движением головы отбросит её назад, обнажая открытый, уверенный взгляд. Глаза парнишки, глубокого темно-карего цвета, были тонкими и выразительными. В них будто бы читался некий азарт и взросая, проницательная уверенность.       — Это и есть Дон Ук.? — тихо спросил Джиён, завороженно глядя на снимок. — Я просто никогда особо не увлекался его группой и не знал, как он выглядит.       — Да. Это он, — глухо отозвался Топ, и в его глазах промелькнула теплая, бережно хранимая ностальгия. — Мы сфоткались, когда он только-только дебютировал. Вот точно так же сидели на полу и праздновали его успех. Помню, как он дико радовался, как у него тряслись руки от осознания того, что у него всё получилось. Он ведь был тогда одним из главных рэперов… Теперь там, кажется, рэпером то ли Дэсон, то ли Тэян считается у них, точно не помню… Они хорошие парни. Дон часто о них рассказывал. Пару раз, когда они все вместе еще были зелеными стажерами, он приводил их сюда, в эту квартиру…       Сын Хён замолчал, аккуратно открыл бутылку вина и не спеша наполнил три бокала. Один из них, до краев наполненный рубиновой жидкостью, он бережно подвинул к рамке, ставя прямо перед улыбающимся лицом каштановолосого парня.       — Держи, друг, — Сын Хён поднял свой бокал, горько улыбнувшись фотографии. — Жаль, конечно, что ты сейчас не со мной пьешь. Но у меня, хотя бы, есть неплохая компания, чтобы тебя помянуть.       Он перевел свой потяжелевший, полный грусти и признательности взгляд на сидящего рядом Джиёна.       — Я знаю, он был бы рад, что у меня в жизни появился такой человек, как ты, — тихо, но чертовски искренне произнес Сын Хён, глядя прямо на Джиди.       От этих слов Джиён замер, чувствуя, как к щекам снова подступает предательское тепло. Он растерянно опустил взгляд на свой бокал, слегка смущенно крутя его в пальцах. Слышать такое от обычно закрытого, холодного Топа было непривычно и волнующе.       Сын Хён мягко ухмыльнулся, заметив его реакцию, и продолжил, не отрывая взгляда от фотографии: — Серьезно. Знаю, ты бы ему понравился. Вы очень похожи.       — Каким он был? — тихо спросил Квон, подняв глаза и вглядываясь в каштановые пряди парня на снимке.       — Он был… добрым, хорошим, — Сын Хён сделал глоток вина, и его голос окутала теплая дымка воспоминаний. — Умел поддерживать, как никто другой. Постоянно на позитиве, ходячее солнце, которое просто излучало счастье… до своего выгорания. Знаешь, у вас с ним действительно много общего.       Топ повернулся к Джиёну, внимательно сканируя его черты лица:       — Вы оба безумно, до чертиков талантливы в музыке, оба перфекционисты. Стоит вам поймать кураж, как вы забываете про сон, еду и весь остальной мир, будь то просто написание текстов или музыки. И эта ваша дурацкая привычка прятать свои настоящие страхи и усталость за ярким стилем и громким смехом… Он ведь тоже, как и ты, никогда не жаловался. До последнего улыбался на камеру, пока внутри всё выгорало дотла. И точно так же, как ты, Джиён, он умел притягивать к себе людей одним лишь взглядом, даже когда сам был разбит, — Сын Хён шумно выдохнул, и в его глазах блеснула сталь. — Только его я защитить не успел. А тебя — не отдам этой грязи.       Джиён долго всматривался в рубиновую жидкость в своем бокале, слушая, как бешено колотится собственное сердце. Слова Сын Хёна о том, что он «не отдаст его этой грязи», плотно засели в голове. Этот вопрос зрел внутри Квона с самого утра, и сейчас, в этой полумрачной комнате, перед лицом улыбающегося с фотографии парня, скрывать его больше не было сил. Джиён сглотнул и наконец решился:        — Ты… любил его?       Сын Хён не вздрогнул. Он лишь крепче сжал ножку бокала, и его взгляд на секунду стал стеклянным, направленным куда-то в прошлое.       — Да, — глухо и прямо ответил Топ. — Мои первые… и последние отношения были с ним.       Он сделал еще один тяжелый глоток, горько усмехнувшись своим мыслям.       — Времени на отношения с его дебютом, конечно, стало поменьше. Агентство выжимало из них все соки. Но… мы всё так же продолжали общаться, тусить вместе, пускай и чуток реже из-за его бесконечных репетиций и съемок. А потом начался этот ад. Тот бар, история с этой сукой Со Хи… Дона ломало изнутри, а она подсунула ему «выход». Я видел, как он тонет. Ходил за ним по пятам, караулил у клубов, буквально силой забирал его оттуда. И однажды… однажды он был под чем-то сильным. Сорвался на меня, разозлился, наговорил кучу дерьма… И мы расстались. Но даже после этого я не смог его бросить. Я всё так же караулил его, всё так же продолжал забирать из этого проклятого бара… Даже в тот самый день…       Голос Сын Хёна внезапно оборвался. Его плечи судорожно дернулись. Из глаз старшего одна за другой покатились крупные, тяжелые слезы, прокладывая дорожки по бледным щекам.       Топ неожиданно для самого себя заплакал. Хладнокровный, пугающий, ледяной Т.О.П, который казался сделанным из гранита, сейчас сидел на полу и беззвучно глотал слезы, не в силах сдержать лавину боли, которую он прятал внутри больше года. Он не плакал так с того самого дня. Вообще ни разу.       Джиён оцепенел. Он абсолютно не ожидал увидеть старшего таким — разбитым, обнаженным в своем горе, без единой крупицы его привычной брони. Внутри Джиди всё перевернулось от острой, щемящей жалости и сострадания.       — Он… умер у меня на руках, — задыхаясь от подступившего к горлу комка, прошептал Сын Хён, и его голос сорвался на хрип. — Так и не пришел в сознание… Я держал его, орал, чтобы он открыл глаза, а он просто… остывал. С тех пор… моих вот таких вот эмоций никто и не видел.       Он медленно поднял свое заплаканное, покрасневшее лицо, наплевав на всю свою гордость, и встретился прямым, беззащитным взглядом с ошеломленным Джиёном. В этом взгляде была вся его израненная, выжженная дотла душа, которую он сейчас добровольно доверил рыжему старосте.       Джиён замер, не в силах отвести взгляд от заплаканного лица Сын Хёна. Видеть эту «ледяную стену» разрушенной до основания было почти физически больно. Внутри Квона не осталось ни капли смущения или страха — только отчаянное, горячее желание забрать хотя бы крупицу этой чужой, невыносимой боли себе.       Не говоря ни слова, Квон аккуратно поставил свой бокал на пол, подался вперед и крепко, изо всех сил обнял Сын Хёна за шею. Он уткнулся носом в чужое плечо, сжимая пальцами ткань его школьной куртки.       — Хён… — тихо, с придыханием позвал Джиди, чувствуя, как у самого наворачиваются слезы. — Мне так жаль. Господи, мне так жаль… Но ты больше не один. Слышишь меня? Больше не один.       Сын Хён сначала одеревенел от этой внезапной, отчаянной близости. Его руки застыли в воздухе, но уже через секунду он уткнулся лицом в мягкое плечо Джиёна. Его мощные плечи снова затряслись в беззвучном плаче, и он сжал младшего в таких отчаянных, до боли крепких объятиях, будто Квон был его единственным спасательным кругом в этом шторме. Топ судорожно вдыхал запах рыжих волос, смешанный со свежестью утреннего душа, и впервые за полтора года чувствовал, как ледяные тиски вокруг его сердца начинают медленно, с треском крошиться.       Они сидели так на полу перед фотографией Дон Ука очень долго, пока за окном пентхауса окончательно не сгустились сумерки. Бокал, оставленный для ушедшего друга, так и стоял нетронутым, отражая в темноте багровые блики.       Когда Сын Хён наконец немного успокоился, он отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Глаза его были красными, но взгляд стал удивительно чистым и легким — словно из груди вынули огромный ржавый гвоздь.       — Спасибо, звездочка, — хрипло, полностью обессиленно выдохнул Топ, слабо улыбнувшись уголком губ.       — Пойдем спать, хён. Мы оба выжаты, — Джиён мягко потянул его за руку, поднимаясь с пола.       В эту ночь они снова легли вместе. Но теперь всё было иначе. Не было сонной неловкости или шутливых препирательств. Сын Хён просто притянул Джиёна к себе, укладывая его голову себе на грудь и перебирая тонкими пальцами рыжие пряди. Джиди слышал ровный, глубокий стук чужого сердца и понимал: между ними только что стерлась последняя грань.       А на следующий день школа встретила их новыми слухами. Хан Со Хи под тяжестью улик с камер видеонаблюдения начала давать показания, и тучи над головой Ян Хёнсока стали сгущаться с катастрофической скоростью. Но Топ и Джиён больше не оглядывались на этот змеюшник.       Сидя на крыше во время прогуленного урока, Сын Хён достал свой старый блокнот с эскизами, перевернул страницу и уверенным росчерком маркера вывел контур нового граффити Tempo. На этот раз там не было злости или карикатур.       Джиён заглянул через его плечо и затаил дыхание. С листа на него смотрели два крыла, взлетающие ввысь над кирпичными стенами города, а внизу размашистым почерком Джиди была выведена строчка из их новой песни, записанной в те безумные выходные.       Они были готовы перевернуть эту страницу. Вместе.