Когда художник встретил солнце

      Квон Джиён, 17 лет. 2-й класс старшей школы.       Если бы у школьной жизни был свой официальный саундтрек, Джиён определенно стоял бы у руля его создания. Его называют «душой класса», но, честно говоря, это звание слишком скромное — он скорее солнце, вокруг которого вращается вся местная экосистема. На людях с его лица практически никогда не сходит фирменная, слегка задорная улыбка, способная растопить лед даже на самых скучных уроках корейского и литературы.       В толпе Джиёна невозможно не заметить. Первое, что бросается в глаза — это его яркая, бунтарская внешность и копна огненно-рыжих волос, которые каким-то чудом до сих пор не заставили строгого завуча пойти на открытый конфликт. У него природный магнетизм: стоит ему зайти в класс, как атмосфера мгновенно становится легче.       Но по-настоящему Джиён расцветает на сцене. В школе нет человека, который не слышал бы, как он поет, или не видел его танцевальных движений на школьных фестивалях. У него редкое сочетание идеального слуха, пластики и какого-то дикого, необузданного таланта.       «Слушай, Джиён, тебе прямая дорога в айдолы! Крупные агентства за тебя драться будут!» — то и дело доносится со всех сторон от одноклассников и учителей.       В ответ на такие пророчества Джиён лишь беззаботно смеется, отмахивается и переводит всё в шутку. Он кажется абсолютно открытой книгой — весёлым, талантливым парнем, у которого впереди только блестящее будущее. Но мало кто задумывается, что скрывается за этой вечной, безупречной улыбкой, когда гаснет свет и он остается наедине со своими мыслями.       За кулисами этой безупречной картинки скрывается совсем другой человек. На самом деле Квон Джиён глубоко и искренне ненавидит свою жизнь. Каждый день для него — это изнуряющий марафон, где он обязан бежать впереди всех с факелом в руках, хотя внутри всё выгорело дотла.       То, что окружающие принимают за харизму и общительность, в действительности — огромный, удушающий страх. Ему до дрожи неловко в толпе. Нахождение среди людей забирает у него все силы, заставляя чувствовать себя уязвимым, словно под прицелом сотен камер.       Его знаменитая, сияющая улыбка — это не проявление радости, а абсолютная защитная реакция и броня, которую он выковал, чтобы оградить себя от внешнего мира. Джиён давно понял: если ты громко смеешься и постоянно улыбаешься, никто никогда не спросит, что у тебя на душе. Он кажется открытым, но эта яркость — лишь слепящая вспышка, которая не позволяет разглядеть его настоящие глаза.       Когда одноклассники восхищаются его талантом и пророчат карьеру айдола, внутри у Джиёна всё сжимается от глухой тоски. Он поет и танцует не ради славы — просто в эти моменты музыка заглушает крик в его собственной голове. А беззаботный смех, которым он отвечает на похвалу, — всего лишь способ поскорее перевести тему и спрятать подступающую панику. Каждый вечер, возвращаясь домой, он буквально смывает эту улыбку с лица, оставаясь один на один с пугающей пустотой и вопросом: как долго он еще сможет подыгрывать этому миру?       Джиён уже давно потерял ориентиры и абсолютно не понимает, для чего топчет эту землю. Будущее, которое так заботливо выстраивают для себя его сверстники, кажется ему бессмысленной каруселью. Поступить в университет? Учеба утомляет и душит его уже сейчас, в старшей школе, так зачем добровольно продлевать эту пытку еще на несколько лет? Жить ради престижной работы, денег и социального статуса? Всё это выглядит в его глазах невероятно скучным, фальшивым и пустым. Даже мысль о новых знакомствах не вызывает ничего, кроме глухого раздражения. Вокруг него и так крутятся десятки людей, но среди этой шумной толпы знакомых у него нет ни одного настоящего друга. Он остаётся совершенно один, потерянный в пространстве и времени.       Не находя ответов и смысла, Джиён начал отчаянно и методично разрушать свою жизнь. Это его личный, тихий бунт против безысходности. Ради этого он готов рисковать: уезжать в самые неблагополучные, мрачные районы города, чтобы без лишних вопросов купить алкоголь. Вся его «социальность» заканчивается за порогом собственной комнаты, где он запивает самые темные, удушающие мысли бутылками соджу, пытаясь заглушить гудящую в голове пустоту. К этому добавились и сигареты. Он выкуривает по три штуки в день — пока идет по серым улицам в школу или обратно, пряча пальцы в рукавах школьного пиджака, и обязательно поздним вечером, на балконе или у открытого окна, пока весь дом погружен в глубокий сон. Каждая затяжка и каждый глоток для него — это не просто вредная привычка, а медленный способ сжечь мосты к тому будущему, в котором он себя никогда не видел.       Мысли о самоубийстве преследовали его уже давно, превратившись в навязчивый, почти привычный фоновый шум. Он часами думал о том, как избавит этот мир от своего присутствия, как перестанет наконец путаться у всех под ногами и фальшиво маячить перед глазами людей, которые видят в нем лишь красивую обертку. Ему казалось, что его исчезновение станет облегчением для всех, и в первую очередь — для него самого.       Но между мыслями и действием лежала огромная, непреодолимая пропасть. Джиён долго не решался сделать этот последний шаг. Переступить черту, за которой нет возврата, принять такое непоправимое и тяжелое решение требовало сил, которых у него не оставалось. Он колебался, изо дня в день откладывая финал, продолжая по инерции курить на безлюдных улицах и прятаться за своей идеальной улыбкой.       До этого самого дня. Сегодня что-то внутри него окончательно изменилось, и сомнения превратились в решимость.       Джиён направился к роскошному шестнадцатиэтажному отелю в центре города. Именно здесь сегодня его мать, Киран Хан, организовывала очередной масштабный праздник для высокопоставленных и важных персон Кореи. Её бизнес по организации мероприятий процветал, и она часто сама вела вечера или выступала с танцевальными номерами, вкладывая в это всю душу.       Переступив порог сияющего огнями холла, Джиён сразу отыскал глазами мать. Он пришел сюда не ради праздника — в его руках был пакет со спортивной обувью. Парень знал, как сильно у нее устают ноги, и просто хотел, чтобы после окончания банкета женщине не пришлось возвращаться домой на высоких каблуках.       — О, Джиён-а, ты пришел? — Киран улыбнулась, принимая пакет. — Спасибо, ты меня очень выручил.       В этот момент к ним неспешной, уверенной походкой подошла элегантная женщина — Ким Ган Хи, владелица этого роскошного отеля. Окинув Джиёна внимательным взглядом, она с легкой улыбкой произнесла:       — О, а что это за красивый парень? Хан, это твой сын? — Да, вот какой уже большой, — с явной гордостью в голосе ответила мать Джиёна. — Во втором классе старшей школы уже учится. — Надо же, мой сын тоже во втором, — отозвалась Ган Хи, на секунду задумавшись. — Он поздно в школу пошел из-за наших постоянных переездов.       Джиён вежливо улыбнулся своей привычной, отрепетированной улыбкой, кивнул и мягко попрощался с матерью и владелицей отеля, сославшись на то, что ему пора идти.       Вместо того чтобы направиться к выходу, он подошел к лифту и нажал кнопку верхнего этажа. Кабина взмыла вверх почти бесшумно. Оказавшись на шестнадцатом этаже, Джиён поднялся по небольшой лестнице к массивной двери, ведущей на крышу. К его удивлению, она оказалась незапертой. Парень толкнул её от себя и шагнул в прохладу ночного воздуха.       Он медленно подошел к самому краю крыши. Ночной город внизу лежал как на ладони, рассыпаясь миллионами неоновых огней, но Джиён поднял глаза выше. Небо над Сеулом сегодня было невероятно чистым, глубокого, почти бархатного темно-синего оттенка. На нем, словно драгоценные камни, мерцали далекие звезды, а в самом центре этого безмолвного величия царила полная луна. Она заливала крышу отеля мягким серебряным светом, очерчивая силуэт парня и заставляя его рыжие волосы казаться в этом сиянии почти золотыми. Огромный диск луны выглядел настолько близким и безмятежным, что на мгновение показалось, будто вся суета, фальшь и удушающая тяжесть мира остались где-то далеко внизу, растворившись в этой безупречной, величественной красоте ночи.       Джиён легко преодолел невысокий бордюр и оказался на самом краю крыши. Одно неосторожное движение, всего один шаг, и его ждала бы манящая, пугающая пустота, за которой, как он надеялся, наступит долгожданный покой. Но несколько бесконечно долгих минут он просто стоял там, впитывая в себя эту невозможную красоту ночного неба и залитого огнями города.       В голове, словно в ускоренной перемотке, проносились самые мрачные, самые давящие воспоминания: бесконечные фальшивые улыбки, удушающая неловкость в толпе, разочарование в учебе, бессмысленность будущего, которое для него уже не имело значения. Каждый образ, каждая мысль тяжелым камнем ложились на душу, укрепляя его ледяную решимость. Джиён глубоко вздохнул, закрыл глаза и подался вперед, готовясь сделать тот самый первый и последний шаг к вечности…       — Не думаю, что это хорошая идея, — раздался вдруг за его спиной незнакомый, глубокий бас. — Ты вечер людям испортишь, да и улица будет выглядеть неэстетично.       От неожиданности и испуга Джиён вздрогнул, и нога его соскользнула с края бордюра. Он уже почувствовал, как бездна тянет его вниз, но чья-то сильная рука мгновенно перехватила его запястье и резким, уверенным движением вернула обратно на твердую поверхность крыши. Оказавшись в безопасности, Джиён, тяжело дыша, наконец смог рассмотреть своего спасителя.       Перед ним стоял незнакомый парень, на вид его ровесник. На нем была школьная форма, точь-в-точь такая же, как та, что сейчас лежала у Джиёна дома, а это значило, что парень учился с ним в одной школе. На школьном пиджаке, в свете луны, можно было различить бейджик с именем парня — Чхве Сын Хён.       — Если ты хочешь умереть, то выбери другой способ. Это некрасивая, хотя и быстрая смерть, — спокойно, без тени паники или осуждения в голосе произнес Сын Хён, засовывая руки в карманы брюк.       Джиён, всё еще пытаясь выровнять дыхание после секундного балансирования над бездной, посмотрел на него с горькой, усталой усмешкой. Незнакомец вел себя так, будто они обсуждали меню в школьной столовой, а не суицид.       — А ты много способов знаешь? — с вызовом спросил Джиён, вытирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба.       — К сожалению, да, — Сын Хён слегка наклонил голову, и лунный свет подчеркнул его строгие, почти каменные черты лица. Он оперся спиной о парапет, переводя взгляд на ночной город. — На самом деле, падение с высоты — так себе вариант. Да, секунда страха, а потом темнота, это плюс. Но минусы перевешивают. Во-первых, пока летишь, есть риск передумать, а назад дороги уже не будет. Во-вторых, эстетика на нуле. Тело превращается в месиво, кости ломаются, внутренние органы разрываются. Твоей матери, — он выразительно посмотрел на Джиёна, — придется опознавать то, что останется. Это эгоистично.       Сын Хён сделал небольшую паузу, словно мысленно перелистывал страницы какой-то мрачной энциклопедии, и продолжил ровным, леденящим басом:       — Есть таблетки. Плюс в том, что ты просто засыпаешь дома, в тепле. Но минус — огромная вероятность осечки. Если дозировка неверная или у тебя крепкий желудок, тебя просто вырвет. А если выживешь — проснешься в реанимации с отказавшими почками, печенью и овощем на всю оставшуюся жизнь. Плюс промывание желудка — процедура максимально унизительная, — он перевел взгляд на свои начищенные туфли. — Вскрытие вен? Романтично только в кино. На деле — это долго, больно и холодно. Кровь быстро сворачивается, приходится сидеть в горячей воде, голова начинает раскалываться от гипоксии, и чаще всего человека находят раньше, чем он успевает отключиться. Опять же, шрамы на всю жизнь и психиатрическая лечебница в подарок. Удушение или петля? Быстро, если уметь ломать шейные позвонки. Но если нет — это несколько минут мучительной агонии от нехватки кислорода, синие губы, судороги и непроизвольное очищение организма. Тоже зрелище не из приятных для тех, кто найдет.       Сын Хён снова посмотрел прямо в глаза Джиёну. Его взгляд был абсолютно пустым, лишенным каких-либо эмоций.       — Идеального способа нет. Везде грязь, боль и куча проблем для живых. Так что прыгать отсюда — это просто испортить вечер и дворнику, и гостям внизу.       Джиён застыл, ошеломленно глядя на парня перед собой. Циничный, леденящий душу разбор, прозвучавший из уст Сын Хёна, на мгновение выбил из его головы все прежние мысли. Шок сковал тело, а в груди шевельнулось странное чувство — этот мрачный бас говорил о смерти так, словно читал лекцию по анатомии.       — И… откуда ты всё это знаешь? — тихо, с трудом сглотнув ком в горле, спросил Джиён.       Сын Хён не ответил сразу. Он медленно достал правую руку из кармана брюк, и в лунном свете Джиён заметил, как тот левой рукой аккуратно потянул вверх плотный манжет форменной рубашки и пиджака.       — Видел, да и… — Сын Хён замолчал на полуслове, обнажая запястье.       На бледной коже отчетливо белел старый, глубокий и уродливый шрам — неровная полоса, которая говорила сама за себя гораздо громче любых слов. Это был след от чудовищной, отчаянной попытки, которую кто-то когда-то едва успел остановить.       — Было дело, — Сын Хён резко опустил рукав, скрывая отметину, и его лицо снова приняло прежнее, абсолютно равнодушное выражение. — Не важно.       На крыше повисла тяжелая, звенящая тишина. Джиён во все глаза смотрел на парня, который только что спас ему жизнь, а теперь стоял как ни в чем не бывало.       — Ну, если ты передумал, то, прости, я, пожалуй, продолжу, на чем остановился, — спокойно произнес Сын Хён, нарушая молчание.       Он отошел чуть дальше от края, сел прямо на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к вентиляционной трубе, и достал из школьного рюкзака небольшой блокнот и набор цветных карандашей.       Джиён растерянно переступил с ноги на ногу. Возвращаться вниз, к шумному празднику и фальшивым улыбкам, хотелось меньше всего на свете. Одиночество в собственной комнате сейчас тоже пугало.       — Можно… посидеть с тобой? — тихо спросил он, неловко перебирая пальцами край пиджака. Сын Хён даже не поднял головы, уже что-то набрасывая на бумаге.       — Сиди, сколько хочешь.       Джиён аккуратно опустился на бетон рядом, оставив между ними небольшую дистанцию. Следующие полчаса прошли в полном молчании, нарушаемом лишь тихим шуршанием грифеля о бумагу и далеким гулом ночного города внизу. Сын Хён был полностью поглощен процессом, а Джиён, вопреки своей обычной привычке закрываться от людей, поймал себя на том, что внимательно, почти завороженно следит за каждым движением парня. Ему было безумно интересно, что рождается под этими карандашами.       В какой-то момент Сын Хён не выдержал. Он резко замер, хмуро посмотрел на Джиёна и спросил своим глубоким басом:       — Интересно?       Джиён мгновенно смутился. Поймав себя на неловкости, он быстро опустил взгляд в пол, чувствуя, как к ушам приливает горячая кровь.       Сын Хён, вопреки ожиданиям, не разозлился. Он лишь тихо усмехнулся, и эта усмешка на мгновение сделала его суровое лицо чуть мягче.       — Прости. Непривычно, когда за мной наблюдают, пока я рисую. Кстати… а как тебя зовут?       — Квон Джиён, — негромко представился парень, всё еще не поднимая глаз.       — А… Звездочка из параллели. Понятно, — протянул Сын Хён, кивнув каким-то своим мыслям. Очевидно, даже до его уединенного мира доходили слухи о главном таланте школы. — Моё имя есть на бейджике, ты его прочитал, как я понял. Но друзья зовут меня Топ.       Джиён удивленно моргнул и наконец снова посмотрел на сокурсника:       — Топ? Почему Топ?       Сын Хён на секунду замер, его пальцы сильнее сжали карандаш, а взгляд на мгновение стал абсолютно стеклянным, устремленным куда-то сквозь рисунок.       — Не важно, — глухо бросил он, возвращаясь к линиям на бумаге. — Друг придумал. Его уже нет.       Джиён почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этих коротких словах — «его уже нет» — прозвучало столько безжизненной, тяжелой правды, что все вопросы отпали сами собой. Теперь стало понятно, откуда Топ знает всё о способах ухода из жизни и почему у него такой пустой взгляд.       — Прости, — тихо выдаввил Джиён, чувствуя себя виноватым за то, что полез с расспросами.       — Не извиняйся. Это просто факт, — Топ даже не вздрогнул. Грифель его карандаша продолжал уверенно выводить линии на бумаге. — Жизнь вообще дерьмовая штука, Квон Джиён. Но раз уж мы оба сегодня почему-то топчем эту крышу, а не летим вниз… держи.       Он, не глядя, протянул Джиёну раскрытую пачку сигарет, которую выудил из кармана пиджака, и дешевую зажигалку.       Джиён удивленно моргнул, но отказываться не стал. Пальцы слегка дрожали, когда он доставал сигарету. Это было странно: еще час назад он курил в полном одиночестве, прячась от всего мира, а сейчас сидел на крыше шестнадцатиэтажного отеля с парнем, которого видел впервые в жизни, и чувствовал… странное облегчение. Впервые за долгое время ему не нужно было натягивать улыбку. Топу было плевать на его «айдольскую» харизму, плевать на то, какая у него внешность.       Щелкнуло колесико зажигалки. Огонек на секунду выхватил из темноты лица обоих парней. Джиён затянулся, выпуская густой дым в чистое ночное небо, ближе к той самой огромной луне.       — Ты красиво рисуешь, — негромко сказал Джиён, всё-таки заглянув в блокнот.       На листе бумаги цветными карандашами был набросан тот самый вид, что открывался перед ними: холодный, неоновый Сеул, уходящий куда-то за горизонт, и неестественно большая, яркая луна, которая словно поглощала этот город. Но в самом углу рисунка Топ набросал силуэт — парня с взъерошенными волосами, стоящего на краю бездны. Рыжий карандаш едва коснулся бумаги, обозначая цвет волос.       — Это… я? — спросил Джиён, глядя на едва заметный силуэт с рыжими волосами на краю бумажной бездны. Топ не ответил сразу. Он поднял голову и уставился на огромный диск луны, который заливал крышу холодным серебром. В его пустых глазах на мгновение отразился этот мертвенный, но прекрасный свет.       — Знаешь, луна ведь тоже кажется идеальной, — негромко, своим глубоким басом заговорил Топ, крутя в пальцах карандаш. — Все смотрят на неё снизу, восхищаются, пишут стихи. Она светит ярче всех звезд. Но на самом деле она мертва. На ней нет ничего, кроме холодных камней, шрамов от кратеров и вечной темноты с обратной стороны. Она просто отражает чужой свет, чтобы не казаться пустой. Прямо как мы с тобой.       Джиён замер, боясь пошевелиться. Каждое слово Топа попадало точно в цель, выворачивая душу наизнанку. Ему никто никогда не говорил ничего подобного. Топ не пытался его утешить, не читал нотаций, он просто озвучивал ту самую пустоту, которую Джиён годами прятал за своей улыбкой. И от этого становилось странно тепло. Джиён просто стоял и слушал, боясь прервать этот момент.       Топ помолчал еще немного, а затем внезапно поежился и закрыл блокнот, пряча его в рюкзак.       — Что-то стало холодать, — буркнул он, стряхивая с брюк невидимую пыль и закидывая рюкзак на одно плечо. Он повернулся к Джиёну. — Давай зайдем ко мне, хоть чаем тебя угощу.       Джиён удивленно округлил глаза, переводя взгляд с парня на закрытую дверь крыши.       — Ты… живешь здесь?       — Да, — спокойно ответил Топ, направляясь к выходу. — Моя мама — владелец этого отеля. Ким Ган Хи, ты, наверное, видел её внизу. Мы как раз живем с ней на последнем этаже. В разных номерах, слава богу, так что никто нам не помешает. Идем.       Джиён двинулся следом за ним. Возвращаться в реальный мир все еще было страшно, но внутри больше не выл тот дикий, удушающий ветер паники. У него появился кто-то, кто знал его самый мрачный секрет, разделял его мысли и при этом звал пить чай в свой скрытый от чужих глаз мир.       Они спустились на шестнадцатый этаж. В коридорах отеля царила тишина — толстые ковры полностью глушили шаги. Топ подошел к одной из массивных дверей в конце коридора, приложил электронную карту, и замок тихо щелкнул.       Внутри номер Топа оказался огромным, но каким-то неуютным. Высокие потолки, панорамные окна с видом на ночной Сеул и минимум личных вещей. На просторном столе царил творческий беспорядок: разбросанные эскизы, банки с краской, какие-то книги по искусству и несколько пустых пачек из-под сигарет. Это место больше походило на мастерскую одинокого художника, чем на жилую комнату подростка.       — Располагайся, — Топ кивнул на кожаный диван у окна, а сам прошел к небольшой кухонной зоне.       Джиён неловко присел на край дивана. Он до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Еще сорок минут назад он собирался сделать последний шаг с крыши, а теперь сидит в роскошном пентхаусе с сыном владелицы отеля.       Топ тем временем молча нажал кнопку на дорогой кофемашине, которая тихо зажужжала, заваривая чай, и вскоре поставил перед Джиёном дымящуюся кружку. Сам он сел напротив, в глубокое кресло, и снова достал свой блокнот.       — Почему ты не спустился к матери? — нарушил тишину Джиён, обхватив ладонями теплую кружку. — Она ведь там, внизу.       — Ей не до меня, — равнодушно отозвался Топ, делая какой-то набросок. — У неё бизнес, важные гости, репутация. Я для неё — галочка в списке достижений. Поздно пошел в школу, вечно молчу, не оправдываю ожиданий. Мы почти не разговариваем. Живем на одном этаже, а видимся пару раз в неделю в лифте.       Джиён горько усмехнулся. Ему это было слишком знакомо.       — Меня хотя бы считают «идеальным», — тихо произнес рыжеволосый парень. — Все думают, что я счастлив. Думают, что если ты улыбаешься, поешь и танцуешь, то у тебя нет проблем. Мама гордится мной перед своими подругами… Но она понятия не имеет, кто я на самом деле.       Топ поднял на него глаза. В его черном, глубоком взгляде промелькнуло что-то похожее на понимание.       — Самая паршивая ложь — это та, которую от тебя ждут окружающие, — бас Топа прозвучал непривычно мягко. — Ты устал улыбаться, Квон Джиён. Так не улыбайся здесь. Мне твоя маска не нужна.       Эти слова подействовали на Джиёна как триггер. Внутри него словно лопнула натянутая струна. Одиночество, которое годами копилось в груди, удушающая неловкость перед людьми, вечерние бутылки соджу в темной комнате — всё это вдруг показалось не таким уж неподъемным, потому что прямо сейчас напротив сидел человек, который видел его на самом краю и не отвернулся.       Джиён сделал первый глоток горячего чая, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, и впервые за долгое время его лицо расслабилось, приняв спокойное, пусть и немного грустное выражение. Настоящее выражение его лица.       Топ отложил карандаш и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Он пристально посмотрел на Джиёна, а затем перевел взгляд на панорамное окно, за которым мерцал город.       — Знаешь, я ведь тоже долгое время чувствовал себя трупом, который просто ходит по земле, — негромко заговорил он, и его глубокий бас зазвучал как-то по-особенному приглушенно. — Но я нашел свой способ веселиться. То, что реально помогает мне не сдохнуть от скуки и почувствовать себя живым.       Джиён чуть подался вперед, внимательно слушая. Ему казалось, что Топ сейчас откроет какую-то самую главную тайну.       — Я пишу тексты. Читаю рэп. Сам ковыряюсь в программах и пишу музыку здесь, по ночам, — Топ кивнул в сторону угла комнаты, где под накидкой угадывались контуры синтезатора и студийных колонок. — Ну и рисую, ты видел. Творчество — это единственное пространство, где мне не нужно подстраиваться под чужие стандарты. Когда я внутри трека или на холсте, я по-настоящему счастлив. Это вытаскивает меня из дерьма. Дает понять, что в моих венах еще течет теплая кровь, а не лед.       Он снова повернулся к Джиёну, заглядывая ему прямо в душу своим тяжелым, проницательным взглядом.       — Найди себя, Джиён, — твердо сказал он. — Ты ведь неплохо поешь, вся школа об этом гудит. Можешь попробовать писать свою музыку. Не ту, которую от тебя хотят услышать на школьных фестивалях ради красивой картинки, а свою собственную. Настоящую. Которая будет орать вместо тебя, пока ты молчишь.       Топ на секунду замолчал, словно давая Джиёну возможность переварить услышанное, а затем слегка пожал плечами и добавил уже мягче:       — Но это только если ты сам захочешь. Не мне решать, как тебе жить.       Джиён молча смотрел в свою кружку, где на дне колыхались чаинки. Слова Топа эхом отзывались в голове: «Которая будет орать вместо тебя, пока ты молчишь». Это было именно то, чего ему так отчаянно не хватало — голоса. Настоящего, а не приторно-сладкого, которым он привык подпевать чужим ожиданиям.       — Писать свою музыку… — тихо повторил Джиён, пробуя эти слова на вкус. — Я никогда об этом не думал. Я просто пел то, что давали. Чтобы быть хорошим. Чтобы все улыбались в ответ.       — Ну и как, помогло? — Топ скептически выгнул густую бровь.       Джиён лишь горько покачал головой.       — Вот именно, — Топ поднялся с кресла, подошел к своему рабочему столу и, немного покопавшись в ящике, достал оттуда чистую тетрадь в плотной черной обложке и обычный черный маркер. Он вернулся к дивану и швырнул их на колени Джиёну. — Начни с текстов. Записывай туда всё самое паршивое, что накопилось внутри. Весь свой страх, всю эту удушающую толпу, свою фальшивую улыбку. Не думай о рифме, просто выплескивай. А когда созреешь — приноси мне. Попробуем наложить это на бит.       Джиён осторожно коснулся пальцами шершавой обложки тетради. В груди, где еще час назад была лишь выжженная пустыня и ледяная решимость покончить со всем, вдруг затеплилось странное, давно забытое чувство. Это не была мгновенная радость или исцеление, нет. Это была слабая, но отчетливая искра интереса к завтрашнему дню. Впервые за несколько лет ему захотелось узнать, что будет дальше.       — Спасибо, Топ, — искренне сказал Джиён, и в его голосе не было ни капли той наигранной вежливости, которую он использовал для остальных.       — Не за что, «звездочка», — Топ снова усмехнулся, возвращаясь на свое место. — Ладно, пей чай, пока совсем не остыл. А потом я выведу тебя через черный ход, чтобы твоя мама не устроила допрос, почему её идеальный сын выходит из жилого крыла отеля посреди ночи.       Джиён улыбнулся — впервые за этот долгий, невыносимый день его улыбка была слабой, усталой, но абсолютно настоящей. Будущее всё еще пугало его своей неизвестностью, но теперь, по крайней мере, в этом темном будущем у него появился проводник.       Они допили чай в такой же спокойной, не давящей тишине. Топ поднялся, бросил короткое «пора» и повел Джиёна по лабиринтам служебных коридоров, минуя оживленный холл, где всё еще гремел праздник.       Они остановились у массивной металлической двери черного выхода, которая вела в пустынный, залитый редким светом фонарей переулок. Джиён замер, прижимая к себе подаренную черную тетрадь. Внутри него снова поднялась привычная неловкость: он совершенно не знал, как правильно попрощаться с парнем, который за одну ночь вытащил его с того света, напоил чаем и дал призрачную надежду на будущее. Стоило ли пожать руку? Сказать банальное «спасибо»?       Топ, заметив его растерянные метания, лишь обреченно закатил глаза.       — Слушай, «звездочка», если ты сейчас начнешь толкать сентиментальную речь в духе дорам, я сам скину тебя со следующей крыши, — проворчал он своим неизменным басом.       Не успел Джиён даже возмутиться, как Топ сделал шаг вперед и уверенно, крепко обнял его, похлопав ладонью по спине. Джиён от неожиданности буквально оцепенел. Это объятие, такое простое и человеческое, окончательно выбило его из колеи. Больше всего поразило то, что Сын Хён ни капли не смутился своего порыва — он отстранился так же спокойно и обыденно, будто делал это каждый день.       — Тексты пиши, не филонь, — бросил Топ на прощание и закрыл за ним тяжелую дверь.       Дорога домой прошла как в тумане. Джиён сел на заднее сиденье последнего ночного автобуса. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, он смотрел на пролетающие мимо неоновые вывески Сеула. Город больше не казался ему таким удушающим.       Оказавшись в своей комнате, он не стал включать верхний свет. Привычным движением Джиён достал из тайника недопитую бутылку соджу, сделал один глоток, но вместо того, чтобы, как обычно, бездумно глушить свои мрачные мысли алкоголем до беспамятства, он отставил бутылку в сторону.       Парень сел за стол, открыл чистую тетрадь в плотной черной обложке и занес над ней маркер. Сердце бешено колотилось. Джиён закрыл глаза, вспомнил холодный ветер на крыше, огромную луну и глубокий бас Топа, а затем опустил маркер на бумагу и начал писать. Слова, которые он так долго держал в себе, наконец-то вырвались наружу. Строчки ложились на бумагу неровным, рваным почерком, маркер то и дело оставлял жирные точки там, где Джиён слишком сильно вдавливал кончик от подступающих эмоций. Он писал, почти не дыша, чувствуя, как с каждым словом из груди уходит этот мертвый, удушающий воздух.       Лузер, одиночка, трус, скрытый маской грубой,       Паршивый хулиган с дрожащими губами — это ты в зеркале.       Просто лузер, одиночка, дурак в шрамах и ранах,       Грязный мусор, что застрял в капканах — это я в зеркале.       А-а, признаться честно, я в этот мир так и не вписался,       Любви след в прошлом для меня давно затерялся,       Я вечно один, и чувство это стёрлось с годами.       И песни о счастье теперь не звучат между нами.       Мы просто послушны, нас приручили когда-то,        Как грустные клоуны, пляшем за чью-то зарплату.        Я слишком далёк, мой путь завершился до срока,       Хочу я домой, где детство осталось далёко….*       Джиён поставил финальную точку и откинулся на спинку стула, тяжело дыша. На лбу выступила легкая испарина, а пальцы, испачканные черным маркером, слегка подрагивали.       Он перечитал написанное. Это было жестко, но пугающе честно. В этих строках не было ни капли той приторной «звездности», которой от него ждали в школе. Это был крик его собственной, искалеченной души. Он посмотрел на стоящую рядом бутылку соджу, но притрагиваться к ней больше не хотелось — внутри него сейчас звенела совсем другая, непривычная трезвость.       Квон бережно закрыл тетрадь. Завтра ему снова придется идти в школу, снова натягивать улыбку ради матери, учителей и одноклассников. Но теперь в его рюкзаке будет лежать эта черная тетрадь, а в параллельном классе будет сидеть парень по прозвищу Топ, который ждет эти тексты.       Впервые за долгое время Квон Джиён засыпал не с желанием умереть, а с мыслью о том, как завтра покажет свои первые настоящие стихи Чхве Сын Хёну.       

******

      Утро встретило Джиёна привычной серостью и тяжелой головой, но на этот раз внутри не было той удушающей пустоты, что преследовала его последние месяцы. Собрав рюкзак и аккуратно убрав на самое дно черную тетрадь, он вышел из дома. Возле школьных ворот, скрывшись за старыми гаражами, парень по привычке выкурил сигарету, глядя на поднимающийся к небу дым, и наконец вошел в здание школы.       Но стоило ему переступить порог вестибюля, как он сразу понял: что-то было не так. Обычно сонная по утрам школа сейчас буквально гудела, как растревоженный улей. Возле главной стены объявлений столпилась огромная толпа учеников из всех параллелей. Слышались приглушенные смешки, вздохи шока и перешептывания.       Джиён из-за спин ничего не смог разглядеть, поэтому аккуратно, но настойчиво протиснулся вперед, через плотное кольцо одноклассников.       Прямо по центру доски объявлений, поверх школьного расписания, на огромном листе ватмана висел потрясающий рисунок, выполненный углем и цветными карандашами. На нем были изображены двое: их учитель физкультуры, мистер Пак, и какая-то студентка — судя по деталям школьной формы, явно одна из учениц старших классов. Они были застигнуты в момент страстного, явно тайного поцелуя в темном углу спортзала. Линии были резкими, уверенными, а тени наложены так мастерски, что в реалистичности картины не возникало сомнений.       Снизу под рисунком красовалась размашистая, остроумная надпись:       «Физкультура — залог здоровья. Но некоторые нормативы лучше сдавать после уроков и без свидетелей. У любви свои правила игры, господин Пак, и вы в офсайде».       А чуть ниже стояла аккуратная подпись автора: Темпо.       Школьники вокруг были в абсолютном шоке. Девочки прикрывали рты ладонями, парни тихо присвистывали, и абсолютно все наперебой гадали, кто же такой этот загадочный Темпо и как у него хватило смелости выставить такое на всеобщее обозрение.       Джиён же просто стоял и завороженно смотрел на ватман. Пока остальные захлебывались в сплетнях и скандале, ему безумно понравилось то, что он видел. Его поразило, как красиво и точно неизвестный художник изобразил контраст света и тени, как передал эмоции людей и, самое главное, как смело и изящно сорвал маску святоши с их вечно высокомерного учителя физкультуры. Это было дерзко, глоток свежего воздуха в их душной, фальшивой школе. И в этой манере рисовать Джиёну почудилось что-то очень знакомое.       Толпа вокруг продолжала нарастать, и в коридоре наконец показался дежурный завуч, чье лицо при виде ватмана мгновенно залилось пунцовой краской. Расталкивая учеников, он с яростным треском сорвал рисунок с доски, громко приказывая всем немедленно разойтись по классам.       Джиён послушно отступил назад, пряча руки в карманы брюк. Стиль этого скандального наброска — эти резкие, уверенные геометрические линии, манера наложения теней цветными карандашами — показался ему смутно, до странности знакомым. В голове на секунду промелькнул образ ночной крыши и шуршащего по бумаге грифеля, но Джиён тут же мысленно покачал головой. Мало ли в школе талантливых художников? Однако в груди зашевелилось жгучее любопытство. Ему до безумия захотелось узнать, кто прячется под этим псевдонимом «Темпо». Кто этот смельчак, так изящно размазавший репутацию их физрука?       Весь первый урок школа ходила ходуном. Учителя шушукались по углам, а господина Пака, по слухам, уже вызвали на ковер к директору.       Едва дождавшись большой перемены, Джиён, сжимая в руках рюкзак, целенаправленно пошел к корпусу параллельных классов. Главной его целью было найти Топа, чтобы отдать тетрадь, как они и договаривались, но мысли всё равно возвращались к таинственному рисунку.       Сын Хён обнаружился в своем кабинете. Он сидел на самом последнем ряду у окна, лениво подперев голову рукой. Его иссиня-черные волосы с идеальным, выбритым под ноль затылком резко выделялись на фоне остальных. Он выглядел абсолютно сонным и совершенно равнодушным к тому хаосу, что творился в коридорах.       Джиён зашел внутрь, проигнорировав удивленные взгляды чужого класса, и подошел прямо к его парте.       — Привет, — негромко сказал Джиён, привлекая к себе внимание.       Топ медленно перевел на него свои глубокие, темные глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он лишь едва заметно кивнул.       Джиён расстегнул рюкзак, достал оттуда черную тетрадь и аккуратно положил её на парту перед парнем. — Я написал. Как ты и просил.       Топ сколькнул взглядом по черной обложке, и в его глазах промелькнул слабый, одобрительный огонек. Он лениво протянул руку и забрал тетрадь.       — Быстро ты, «звездочка», — отозвался Топ своим низким басом, открывая первую страницу с неровными, размашистыми строчками. — Посмотрим, умеешь ли ты попадать в такт так же хорошо, как петь чужие песенки.       Джиён присел на край соседней пустующей парты. Пока Топ вчитывался в его текст, Джиёну жутко хотелось спросить его мнение о утреннем происшествии — ведь Топ тоже творческий человек, он наверняка оценил бы этот перформанс. Парень замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от двойного волнения: и за свои стихи, и от желания обсудить загадочного Темпо.       Топ читал медленно, вчитываясь в каждую строчку и слегка шевеля губами. Джиён, затаив дыхание, переводил взгляд с его безупречно выбритых висков на пальцы, держащие тетрадь. В классе было шумно, но у их парты словно образовался вакуум.       Наконец Топ захлопнул тетрадь, издав негромкий глухой хлопок, и посмотрел на Джиёна своим тяжелым взглядом.       — Нормально, — вынес он вердикт, и Джиён мысленно выдохнул. — Хоть и депрессивно до жути. Но это настоящие помои из твоей головы, так что пойдет. Кое-что в тексте я хочу подправить, добавить пару фишек.       Он подвинул тетрадь обратно к себе на край парты, давая понять, что оставляет её у себя.       — На выходных приходи ко мне. Набросаем музыку, раскидаем структуру. А потом уже запишем голоса и всё сведем. Пора вытаскивать твой крик наружу.       Джиён согласно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается приятный азарт. Но любопытство, терзавшее его всё утро, всё-таки взяло верх. Он чуть ближе подался к Сын Хёну и, понизив голос, спросил:       — Слушай… Ты видел, что утром на доске висело? Весь этот скандал с физруком и рисунком Темпо.       Топ лениво приподнял бровь, демонстрируя полное безразличие: — Ну, слышал краем уха. И что?       — Стиль, — Джиён прищурился, внимательно вглядываясь в суровое лицо парня. — Линии, тени, цветные карандаши… Мне этот почерк показался до безумия знакомым. Скажи честно, это ведь твоих рук дело? Ты — Темпо?       Топ не смутился и не ответил прямо. На его губах заиграла едва заметная, загадочная усмешка, а в глубине темных глаз плясали чертики. Он слегка откинулся на стуле, закинув руки за голову, и тихо пробасил:       — Всё может быть. В этой школе слишком много фальши, почему бы кому-то не добавить в неё немного чистого искусства? Может, это я, а может, и нет, — протянул Топ, еще сильнее запутывая Джиёна своей нечитаемой интонацией. — В мире много совпадений, «звездочка». Не забивай свою рыжую голову чужими тайнами.       Джиён открыл было рот, чтобы возмутиться и всё-таки вытянуть из него признание, но в этот момент по коридору разнесся громкий, оглушительный звонок на урок. Чужой класс мгновенно ожил, ученики начали шумно рассаживаться по своим местам, прерывая их уединенный разговор.       Топ лениво крутанул в пальцах маркер, давая понять, что встреча окончена, и снова уставился в окно.       Джиёну ничего не оставалось, кроме как подняться с парты. Развернувшись, он быстрым шагом направился к выходу из кабинета. Весь путь до своего класса он мысленно прокручивал в голове эту загадочную ухмылку Сын Хёна. Этот парень определенно что-то скрывал, и это жгучее любопытство — вместе с предвкушением грядущих выходных — впервые за долгое время заставило Джиёна почувствовать, что жизнь вокруг него наконец-то начала двигаться вперед.       

*****

      Оставшиеся дни до выходных пролетели на удивление быстро. Школа всё еще отходила от скандала: мистера Пака временно отстранили от занятий, а загадочного Темпо так и не поймали, что сделало его местной легендой. Джиён ловил себя на том, что на уроках вместо скучных лекций то и дело посматривал на часы, мысленно возвращаясь к той загадочной фразе Сын Хёна: «Может, это я, а может, и нет».       И вот, наступила суббота. Джиён стоял перед уже знакомой массивной дверью номера Топа на шестнадцатом этаже отеля. Сердце почему-то взволнованно стучало в ребра. Он глубоко вздохнул и постучал.       Дверь открылась почти сразу. Топ стоял на пороге в свободной домашней футболке и серых спортивных штанах. В зубах у него была зажата незажженная сигарета, а черные волосы были привычно взъерошены.       — О, пришел, — пробасил он, отступая в сторону и пропуская Джиёна внутрь. — Проходи. Разувайся.       В номере по-прежнему царил творческий беспорядок, но кое-что изменилось. На большом столе теперь стоял открытый ноутбук, на экране которого светилась сложная программа для создания музыки со множеством звуковых дорожек. Рядом лежала та самая черная тетрадь, уже исписанная какими-то пометками Топа.       — Чай будешь или сразу за дело? — спросил Сын Хён, проходя к кухонной зоне.       — Давай сразу за дело, — Джиён скинул куртку и подошел к столу, с интересом разглядывая экран. — Ты уже что-то набросал?       — Ага, — Топ подошел сзади, от него пахло хорошим парфюмом и немного табаком. Он нажал на пробел, запуская демо-версию трека. — Я подобрал тяжелый, медленный хип-хоп бит. Под твои депрессивные строчки — самое то. Послушай.       Из колонок полился глубокий, качающий бас, переплетенный с мрачной, тягучей мелодией пианино. Музыка буквально обволакивала комнату, создавая атмосферу той самой холодной ночной крыши. У Джиёна по коже побежали мурашки — это было стопроцентное попадание в его внутреннее состояние.       — Космос… — тихо вырвалось у Джиёна.       — Рано хвалить, — усмехнулся Топ, вытаскивая сигарету изо рта. — Теперь смотри, что я переделал в твоем тексте. Я разбил твой стих на куплеты, а в припеве мы сделаем сильный вокальный акцент. Ты поешь припев — чисто, высоко, с надрывом, как ты умеешь. А в куплетах я добавлю свой рэп. Мой бас будет контрастировать с твоим голосом. Это создаст нужный объем. Ну что, попробуешь напеть прямо сейчас?       Джиён сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну. Предложение Топа застало его врасплох. Одно дело — напевать чужие, вылизанные продюсерами строчки на школьной сцене, и совсем другое — вслух произнести то, что он сам в темноте своей комнаты выплеснул на бумагу.       — Прямо сейчас? — переспросил Джиён, чувствуя, как внутри снова поднимается легкая паника. — Без подготовки?       Топ молча пододвинул к нему микрофон на стойке, который до этого стоял в углу, и надел на Джиёна тяжелые студийные наушники. Его большие ладони на секунду задержались на плечах рыжеволосого парня, слегка сжав их, словно заземляя.       — Здесь нет зрителей, «звездочка». Нет твоей мамы, нет учителей. Забудь про правильные ноты. Просто ори, если хочется.       Бит в наушниках зазвучал заново — плотный, бьющий прямо в барабанные перепонки, утягивающий за собой. Джиён завязал глаза на строчках припева, которые Топ аккуратно переписал на отдельный лист.       «Мы просто послушны, нас приручили когда-то…»       Джиён набрал в легкие воздуха, закрыл глаза и запел. Сначала неуверенно, тихо, но с каждым тактом, чувствуя, как музыка буквально подталкивает его в спину, его голос крепчал, взлетая вверх, чистый и полный той самой скрытой боли, которую он прятал годами. Когда он закончил припев, в комнате повисла тишина — бит зациклился и смолк.       Джиён медленно снял наушники, не смея поднять глаз на Топа. Он жутко боялся увидеть на его лице разочарование. Но Сын Хён просто стоял, опершись спиной о край стола, и внимательно смотрел на него. На его губах медленно расплылась та самая редкая, довольная ухмылка.       — Ну вот, — негромко пробасил он. — А ты боялся. Твой голос в сочетании с этим мраком — это именно то, что нужно. Садись, сейчас я пропишу свой кусок, и ты охренеешь от того, как это звучит вместе.       Джиён сидел на диване, поджав под себя ноги, и завороженно наблюдал за Сын Хёном. Топ низко склонился над столом, его маркер бешено летал по бумаге, что-то черкая, вычеркивая и переписывая прямо на ходу. В комнате слышалось только плотное, глухое тиканье бита из колонок.       Вдруг Топ резко выпрямился. Он не стал подходить к микрофону, а просто повернулся к Джиёну, поймал его взгляд и под качающий ритм неожиданно начал читать рэп — мощно, хлестко, его низкий бас вибрировал прямо в грудной клетке Джиёна. Каждое слово вылетало как пуля:       — Опять на те же грабли с девчонками, да,        Любовь на одну ночь, а с утра — скука всегда.        Эгоистичный кайф, что искал в темноте я,       Но не несу ответственности — такая моя стезя.        Из-за одной ошибки разрушено всё в одночасье,        Опасная гонка без чувств — я ищу лишь ненастье.       Стою на краю обрыва, возвращаюсь домой я,        Хочу вернуться туда, где не было этого гноя.*       Джиён даже дышать перестал. Это было так грязно, честно и… до боли знакомо. Строчки про девчонок, про разрушенную в одночасье репутацию, про ошибку. В голове Джиёна вихрем пронеслись воспоминания об утреннем рисунке, о заплаканной старшекласснице и уволенном физруке.       Но не успел Джиён окончательно сложить этот пазл в голове, как Топ, удерживая ритм, плавно сменил речитатив на пение. Его голос, обычно хриплый и глубокий, вдруг приобрел щемящую, тягучую мелодичность. Он запел, и от этого контраста у Джиёна перехватило дыхание:       — С какого-то момента, да-а…       Я стал бояться взглядов, о-о-оу.       Плакать надоело, воу…        Улыбнуться пытаюсь, но никто не замечает, оу-оу.*       Последние звуки затихающего бита растворились в пространстве комнаты. В пентхаусе повисла оглушительная тишина. Топ тяжело выдохнул, отбросил маркер на стол и посмотрел на застывшего Джиёна, на губах парня играла всё та же едва заметная, дерзкая усмешка.       Джиён сидел неподвижно, его глаза были широко распахнуты. Теперь у него не осталось сомнений. Эта песня, этот текст… это было признание.       — Это… — Джиён сглотнул, указывая пальцем на тетрадь. — Текст про мистера Пака и ту девчонку. Ты… ты подслушал их? Или подсмотрел? Поэтому ты нарисовал тот рисунок?       Топ лениво пожал плечами, ни капли не смутившись, и потянулся к зажигалке. Он зажег сигарету, сделал глубокую затяжку и, выпуская густой дым к потолку, пристально посмотрел на Джиёна.       — Вообще-то, — негромко пробасил Сын Хён, и в его глазах блеснула хитрая искра, — этот текст не только про нашего физрука, «звездочка». Это еще и про тебя.       Джиён осекся на полуслове. Его словно по голове ударили чем-то тяжелым. От этого внезапного откровения он удивился настолько сильно, что у него перехватило дыхание, а по спине пробежали мурашки. Все мысли об утреннем рисунке, о таинственном Темпо и о школьном скандале в одночасье вылетели из головы, став абсолютно неважными. Джиён в этот момент даже полностью забыл о своем вопросе про рисунок и не заметил, что Топ на него так и не ответил.       Он судорожно прокрутил в голове только что услышанные строчки. «Опять на те же грабли… из-за одной ошибки разрушено всё в одночасье… плакать надоело, улыбнуться пытаюсь, но никто не замечает». Топ видел его насквозь. Он умудрился вплести в этот дерзкий рэп всю суть самого Джиёна — его глупые попытки сбежать от проблем, его ошибки, его фальшивую улыбку, за которой скрывались слезы, и то удушающее одиночество, от которого парень так отчаянно пытался избавиться.       — Про… меня? — едва слышно переспросил Джиён, во все глаза глядя на Сын Хёна.       Топ мягко щелкнул по клавиатуре ноутбука, пуская мрачный, качающий бит по новому кругу. Музыка снова заполнила комнату, скрепляя их голоса воедино.       — Про тебя, про физрука, про весь этот цирк, — Топ усмехнулся, стряхивая пепел. — Ну так что, запишем это вместе? По-моему, мы с тобой два идеальных лузера для этой идеальной школы.       Джиён решительно кивнул. Страх отступил, уступив место какому-то отчаянному вдохновению.       Они включились в работу с головой. Время внутри пентхауса будто остановилось. Топ сидел за пультом, крутил ручки микшера и подсказывал, где поднажать, а Джиён раз за разом подходил к микрофону, оставляя в нем все свои скрытые слезы и злость. Сын Хён зачитывал свои куплеты так, что стены содрогались от его баса. Они спорили из-за переходов, переписывали строчки прямо на ходу, дописывали бэк-вокалы и снова сводили дорожки.       Когда Топ наконец нажал на финальное прослушивание, и из колонок чисто и монолитно зазвучал их готовый трек, Джиён бросил взгляд на экран телефона. На часах было начало третьего ночи.       — Черт… — вырвалось у Джиёна. — Я опоздал на последний автобус. — Топ даже бровью не повел. Он лениво потянулся в кресле, хрустнув суставами, и закрыл ноутбук.       — Ничего. Останешься у меня, — обыденно бросил он. — Выпить не хочешь? У меня есть отличное вино, уверен, ты такое еще не пробовал. Ты вообще что обычно пьешь?       — Соджу… — честно признался Джиён, вспоминая свои ночные одинокие посиделки.       Топ сокрушенно покачал головой и коротко усмехнулся:       — М-да, не эстет. Травить себя этой копеечной спиртягой, когда в мире есть нормальный алкоголь — преступление. Ладно, «звездочка», сейчас я расширю твой кругозор.       Он подошел к небольшому бару, достал темную бутылку с изящной этикеткой и два тонких хрустальных бокала. Сын Хён ловко, красивым и уверенным движением вкрутил штопор в пробку, раздался негромкий сочный хлопок, и по комнате пополз терпкий, виноградный аромат.       Он разлил темно-рубиновую жидкость и протянул один бокал Джиёну. Топ пил медленно, как истинный ценитель — сначала вдохнул аромат, сделал крошечный глоток, задерживая его на языке и наслаждаясь вкусом. Джиён же, не привыкший к таким церемониям, по привычке бахнул половину бокала одним махом, будто перед ним была стопка соджу. Топ, увидев это, едва не поперхнулся:       — Эй, тормози, дикарь! Это бургундское урожая пятого года, его смаковать надо, а не заливать в себя, как воду после марафона.       Джиён лишь смущенно шмыгнул носом, но тепло, разлившееся по телу, приятно расслабило уставшие мышцы.       Бутылка незаметно опустела. Алкоголь в сочетании с дикой усталостью после бессонной творческой ночи сделал свое дело — веки Джиёна начали слипаться прямо на ходу. Изначально Топ по-хозяйски кивнул на широкий кожаный диван в гостиной, мол, «твое спальное место там». Джиён согласно угукнул, нашел глазами какую-то подушку и… побрел вслед за Сын Хёном в спальню, просто потому что его сонный мозг уже слабо соображал, куда идти.       Когда Топ, уже переодевшись в домашнее, обернулся, он обнаружил Джиёна, который с самым невозмутимым видом залез под его огромное пуховое одеяло прямо в школьных брюках и футболке, свернулся калачиком у самого края и мгновенно отключился.       Сын Хён замер на пороге. Он посмотрел на эту рыжую макушку, торчащую из-под одеяла, закатил глаза и тихо вздохнул:        — Ну точно, стихийное бедствие.       Выгонять сонного парня на диван он не стал. Сын Хён просто обошел огромную кровать, лег с другой стороны, подальше от Джиёна, и натянул на себя свободный край одеяла. В комнате было темно и тихо, лишь за панорамным окном тихо шумел ночной Сеул, который для них двоих теперь звучал совсем по-другому.       

*****

      В воскресенье Сын Хён проснулся на удивление поздно — солнце уже вовсю заливало спальню через панорамные окна, окрашивая стены в теплые золотистые тона. Обычно он терпеть не мог спать до полудня, предпочитая вставать на рассвете, когда город еще молчит, чтобы подольше позаниматься творчеством. Но это утро началось для него непривычно.       Едва открыв глаза, Топ не сразу понял, почему ему так тяжело дышать, а по всему телу разливается несвойственное его одиноким будням тепло. Осознание того, что что-то здесь определенно не так, пришло через секунду.       Джиён спал неспокойно, умудрившись за ночь полностью переползти на половину Сын Хёна. Он крепко, как спасательный круг, обнимал Топа обеими руками, уткнувшись носом куда-то ему в ключицу, бесцеремонно закинув на него свою ногу. Рыжая макушка мерно вздымалась в такт его тихому, спокойному дыханию.       Сын Хён замер, боясь пошевелиться. Его первой мыслью было: «Если я его сейчас сброшу, эта катастрофа проснется и начнет паниковать».       Он посмотрел сверху вниз на парня. На школьной сцене Квон Джиён всегда был безупречен — идеальный, популярный мальчик, любимчик учителей и объект вздохов половины девчонок в школе, от которого вечно ждали улыбок и правильных слов. Но сейчас, без этой своей привычной маски, уткнувшись носом в чужую ключицу, он выглядел на удивление настоящим и беззащитным.       Топ аккуратно, стараясь не разбудить парня, перехватил его худую лодыжку и медленно спустил со своего бедра. Затем он осторожно разжал цепкие пальцы Джиёна, высвобождаясь из его объятий, и подложил под его голову подушку.       Джиён лишь что-то невнятно пробормотал во сне, смешно наморщил нос, но не проснулся, а только сильнее завернулся в огромное пуховое одеяло, став похожим на кокон.       Топ тихо сел на краю кровати, запустив ладонь в свои взъерошенные черные волосы, и коротко усмехнулся. Воскресное утро было окончательно испорчено в плане рабочего графика, но почему-то внутри не было ни капли злости. Напротив, в груди разливалось странное, давно забытое чувство. Этот популярный «золотой» мальчик, как оказалось, скрывал внутри слишком много темноты, которая теперь намертво связала их в один музыкальный трек.       Сын Хён поднялся, накинул легкий халат и бесшумно вышел на кухню. Раз уж день начался не по сценарию, стоило хотя бы сварить кофе и приготовить что-нибудь на завтрак для этой внезапно свалившейся на его голову «звездочки». На кухонном столе всё еще стоял выключенный ноутбук с их готовой песней, и Сын Хён, смотря на него, подумал, что их общая тайна стоила этой нарушенной тишины.       Через полчаса по пентхаусу поплыл густой аромат свежезаваренного кофе и поджаренных тостов. Сын Хён как раз расставлял тарелки на кухонном острове, когда из спальни донеслось тихое шуршание, а следом послышались несмелые шаги.       Джиён показался в проеме двери, выглядя как растрепанный рыжий вихрь. Сонные глаза едва открывались, футболка замялась, а на щеке отпечатался след от подушки. Он замер, глупо моргая от яркого солнечного света, и попытался сообразить, где находится. Вдруг в его глазах промелькнула вспышка паники — до парня, кажется, дошло, где именно и, главное, в чьей постели он только что проснулся.       — Проснулся, «звездочка»? — не оборачиваясь, пробасил Топ, наливая кофе в кружку. — Иди умывайся, щетка в стакане, новая. Иначе твой безупречный образ популярного мальчика сейчас окончательно разрушится от одного взгляда в зеркало.       Джиён густо покраснел, судорожно пытаясь пригладить торчащие в разные стороны волосы.        — Я… да, сейчас. Доброе утро, — пробормотал он и быстро скрылся в ванной.       Вернулся он уже более-менее похожим на себя: умытым, хотя всё еще смущенным. Сел на высокий стул у барной стойки, не зная, куда деть руки. Перед ним тут же появилась тарелка с завтраком и кружка горячего кофе.       — Ешь, — коротко скомандовал Топ, присаживаясь напротив со своей порцией. — Нам сегодня еще трек переслушивать на свежую голову. Надо убедиться, что мы вчера в угаре бургундского не создали шедевр, за который нас обоих отчислят, если услышат.       Джиён сделал глоток кофе, чувствуя, как приятное тепло окончательно прогоняет остатки сна. Напряжение между ними испарилось, уступив место чему-то новому и уютному.       — Спасибо, — тихо сказал Джиён, посмотрев на Сын Хёна поверх кружки. — И за завтрак, и вообще… за песню. Мне кажется, я впервые за несколько лет нормально спал.       Топ замер с тостом в руке, внимательно вглядываясь в лицо Джиёна, а затем едва заметно улыбнулся — без капли своей привычной издевки.        — Рано расслабляться. Включай ноутбук. Давай послушаем, что у нас получилось.       Они сидели плечом к плечу перед монитором, затаив дыхание. Из колонок в последний раз заиграл финальный аккорд, и в комнате повисла тишина. Трек, прослушанный на свежую, трезвую голову, звучал даже лучше, чем им казалось ночью. Это было стильно и чертовски честно.       Песня безоговорочно понравилась обоим.       — Как назовем? — нарушил молчание Джиён, переводя взгляд на Сын Хёна.       Топ откинулся на спинку кресла, задумчиво побарабанил пальцами по столу и выдал:       — «Лузер». Просто и в самый лоб. Про нас с тобой и про всю эту чертову систему.       — «Лузер»… — примерил на слух Джиён и согласно кивнул. — Да, это идеально.       Сын Хён вдруг замолчал, прищурился и начал пристально, не мигая, разглядывать Джиёна с ног до головы. Парень под этим тяжелым взглядом даже заерзал на стуле, чувствуя, как к ушам снова подступает жар.       — Слушай, «звездочка», — лениво протянул Топ, подпирая подбородок рукой. — Раз уж мы ввязались в это дерьмо вместе, тебе нужно нормальное прозвище. Чтобы круто сочеталось с моим. Квон Джиён — слишком правильно, слишком по-школьному.       Он еще раз окинул взглядом растрепанного, худоватого Джиёна в помятой футболке и вдруг хмыкнул, в его глазах загорелись веселые искры.       — Смотрел мультик «Как приручить дракона»?       — Ну… смотрел, — растерялся Джиён. — А что?       — Вот ты вылитый дракончик оттуда. Там мелкие такие были, шустрые, характерные — копия тебя, — Топ довольно улыбнулся своей мысли. — Буква «G» от твоего имени Джи, плюс Дракон. Как тебе прозвище G-Dragon? А сокращенно — GD.       Джиён удивленно моргнул, прокручивая в голове новое имя. Звучало хлестко, необычно и как-то… очень правильно. Будто под этим именем он действительно мог быть кем угодно, а не только идеальным мальчиком для учителей.       — GD… — тихо повторил Джиён, и на его лице расплылась широкая, довольная улыбка. — Мне нравится. Сильно.       — Вот и отлично, — Топ хлопнул ладонью по столу, закрывая ноутбук. — Тогда наш дуэт будет звучать как что-то вроде GD&TOP, — Сын Хён на секунду задумался, крутя в руках телефон, а затем перевел взгляд обратно на монитор, где висел готовый аудиофайл. — Знаешь что, GD… Давай зальем этот трек на Саундклауд. Прямо сейчас создадим анонимный аккаунт дуэта и выложим.       Джиён от неожиданности даже замер:       — На Саундклауд? Прямо так, в открытый доступ? А если нас вычислят? Если в школе поймут, про кого песня и чьи это голоса?       Топ лениво откинулся на спинку кресла и снисходительно посмотрел на парня.       — Расслабься, это вполне себе хорошая идея. На Саундклауде сидят миллионы, там никто не будет копаться, из какой мы школы. Твой голос там никто не ждет услышать в таком жанре, а мой и подавно. Зато музыка должна жить, а не пылиться у меня на жестком диске. Пусть люди послушают настоящий звук. Ну так что, рискнем? — Джиён посмотрел на экран, затем на Сын Хёна. В груди бешено заколотилось сердце от предвкушения чего-то запретного и масштабного.       — Давай, — решительно кивнул он. — Выкладываем.       Топ уверенно кликнул мышкой, загружая файл, и через пару секунд на экране загорелась зеленая галочка — трек «Loser» от дуэта GD&TOP официально появился в сети.       Они не торопясь доели остывший завтрак, обсуждая новый трек. После этого Топ привычно устроился у открытого окна с сигаретой, а Джиён, колеблясь, вытянул из его пачки одну для себя. Они курили в тишине, глядя на воскресный Сеул с высоты шестнадцатого этажа. В этой тишине полностью исчезло всё напряжение — теперь их связывала общая тайна, запечатанная в звуковые дорожки.       Наконец Джиён засобирался. Он попрощался с Топом, пообещав быть на связи, и отправился домой.       Когда парень открыл дверь своей квартиры, его встретила привычная, звенящая пустота. На тумбе в прихожей, прямо под зеркалом, лежал аккуратный листок, прижатый несколькими купюрами. Джиён вздохнул, взял записку и прочитал знакомый почерк матери: «Буду поздно, купи себе что-нибудь поесть».       Ничего нового. Идеальный фасад их идеальной семьи снаружи, и абсолютное одиночество внутри. Раньше от этой записки у Джиёна сжалось бы горло от тоски, но сегодня всё было по-другому. Он бросил взгляд на деньги, хмыкнул и вытащил из кармана телефон.       Рука сама потянулась к приложению SoundCloud. Джиён затаил дыхание, открывая их только сегодня созданный профиль дуэта, и замер.       С момента публикации прошло всего пару часов, но счетчик просмотров уже не стоял на нуле. Там красовалась цифра в несколько десятков прослушиваний, а чуть ниже горел первый комментарий от случайного пользователя: «Ого, а это жирно. Кто такие? Где найти еще?».       Джиён упал на диван прямо в одежде, прижал телефон к груди и глупо улыбнулся в потолок. Внутри него, перекрывая домашнюю пустоту, набатом стучал тяжелый, качающий бит. Ему вдруг стало абсолютно плевать на записку матери. У него появилась своя, скрытая от всего мира жизнь, где он больше не был послушным Квон Джиёном. Теперь он был GD.