Когда художник встретил солнце

      Понедельник встретил школу оглушительным гулом. Едва Джиён переступил порог фойе, как сразу понял: случилось нечто странное и необычное. Толпа учеников, также, как это было совсем недавно, буквально облепила главную стену объявлений, пробиться сквозь которую было практически невозможно. Все перешептывались, кто-то испуганно прикрывал рот ладонью, а парни из параллельного возбужденно матерились, снимая происходящее на телефоны.       Джиён протиснулся сквозь спины первокурсников и второкурсников, и замер: на стене красовался новый рисунок. И почерк автора — эти резкие, рваные штрихи черного угля и неоновые акценты цветных карандашей — Джиён теперь узнал бы из тысячи. Темпо вернулся.       На этот раз мишенью таинственного художника стала Хан Со Хи — староста класса 3-2, представитель студенческого совета, главная гордость учителей и признанная красавица школы. Рисунок был выполнен в стиле мрачного, контрастного комикса, разделенного ровно наполовину.       На первой половине листа было изображено ее идеальное, ангельское лицо с безупречной, сияющей улыбкой — именно такой, какой её привыкли видеть на школьных плакатах. Но вторая половина… Вторая половина буквально кричала от грязи. Там Со Хи, с диким, расфокусированным взглядом и закинутой назад головой, жадно вдыхала через купюру белый порошок с зеркальной поверхности. Вокруг неё, словно тени, плотным кольцом стояли жуткие, размытые силуэты людей без лиц.       Внизу листа тянулась размашистая, сделанная от руки надпись:       «Хан Со Хи была любовью моего сердца… пока не стала толкать дурь»       — Темпо       У Джиёна внутри всё похолодело. Это был уже не просто скандал, как с физруком. Это уже было намёком на криминал. Паззл в его голове мгновенно сложился: он вспомнил, как Со Хи в последнее время часто закрывалась в туалете, как у неё тряслись руки, и откуда у неё, девчонки из обычной семьи, внезапно появились дорогие брендовые вещи.       Джиён судорожно сглотнул и медленно обернулся, выискивая глазами в толпе одну конкретную высокую фигуру с взъерошенными черными волосами. Напряжение в коридоре можно было резать ножом.       Квон стоял посреди шумящей толпы, чувствуя, как мысли в его голове лихорадочно сменяют друг друга. Как популярный ученик, который постоянно вел школьные праздники, состоял в различных комитетах и организовывал мероприятия, он очень часто пересекался с Со Хи — ведь она была на класс старше и рулила студсоветом. Они провели вместе десятки часов на репетициях и собраниях.       И за всё это время Джиён ни разу — вообще никогда — не видел Топа рядом с ней. Сын Хён держался особняком, и за те дни, что они общались, он даже ни разу не взглянул в сторону Со Хи, когда та проходила мимо по коридору. Он не знал её расписания, не крутился возле её класса и вообще никак не выказывал к ней интереса. А надпись на рисунке буквально кричала о личной драме: «Была любовью моего сердца…»       Вывод напросился сам собой, быстро и беспощадно. Темпо — это не Топ.       Сын Хён просто физически не мог быть этим таинственным мстителем. Но тогда кто? И почему Топ так уверенно ухмылялся в субботу, говоря про «фиксацию реальности»? Почему он так много знал?       «Сын Хён определенно знает, кто такой Темпо, — пронеслось в голове у Джиёна. — Они либо друзья, либо… Топ его покрывает».       Джиён резко развернулся и, почти не глядя перед собой, быстро пошел прочь от толпы, направляясь к лестнице на последний этаж. Ему срочно нужно было увидеть Топа и заставить его говорить правду. На этот раз загадочные фразы вроде «может я, а может и нет» уже не сойдут ему с рук. Кому, как не его напарнику по дуэту, знать, какая чертовщина творится в стенах этой идеальной школы?       Джиён взлетел по ступенькам на самый верхний этаж школьного крыла. Здесь, в старом корпусе, где находились в основном пустующие лаборатории и склады, перед уроками никогда никто не ходил. Тишина оглушала после гудящего фойе.       Сын Хён нашелся сразу. Он сидел на подоконнике в самом конце коридора, откинув голову назад и прикрыв глаза. Солнечный луч падал на его лицо, и казалось, что Топ мирно дремлет, вытянув свои длинные ноги.       — Эй! Проснись! — Джиён подбежал к нему, тяжело дыша, и без церемоний тряхнул за плечо.       Топ медленно открыл один глаз, мутным со сна взглядом окинул взбудораженного парня и тяжело, устало вздохнул.       — Ну чего тебе, GD? С утра пораньше шумишь…       — Ты знаешь, кто такой Темпо. Точно знаешь! — выпалил Джиён, скрестив руки на груди и сверля его требовательным взглядом.       Сын Хён лениво потянулся, разминая шею, и хриплым со спронья голосом пробасил: — Я же тебе уже говорил, «звездочка»: может, это я, а может…       — Нет, это не ты! — резко перебил его Джиён, делая шаг вперед. — Прекрати ломать комедию. Ты не влюблен в Хан Со Хи. Ты на неё даже не смотрел никогда. А на рисунке написано…       — Ты правда так думаешь? — вдруг тихо перебил его Топ.       Он спустил ноги с подоконника и поднялся во весь свой немалый рост, нависая над Джиёном. Его взгляд мгновенно потерял сонную томность, став пугающе серьезным и холодным.       — А вдруг у меня были к ней чувства до всего этого дерьма? — Сын Хён сделал шаг навстречу, заставив Джиёна инстинктивно попятиться. — До того, как эта милая, идеальная девочка сломалась и начала толкать дурь по всей округе? М?       Повисла немая пауза. Воздух в коридоре будто заледенел. Джиён замер, широко распахнув глаза от удивления. Слова застряли у него в горле. В голове вихрем закружились сомнения: «Неужели я ошибся? Неужели он скрывал это всё время?». Образ дерзкого, равнодушного ко всему Топа на секунду дал трещину, обнажив какую-то мрачную, личную тайну.       Сын Хён внимательно всмотрелся в растерянное лицо Джиёна, оценивая произведенный эффект. Затем на его губах снова скользнула едва заметная, фирменная издевательская ухмылка.       Он обошел застывшего парня, лениво закинул руки в карманы брюк и пошел прочь по коридору.       — Кто знает, GD… Кто знает, — бросил он через плечо, растворяясь в полумраке лестничного пролета.       Джиён остался стоять один посреди пустого коридора. Сын Хён снова сделал это — мастерски перевернул всё с ног на голову, запутав его еще сильнее и оставив один на один с миллионом новых вопросов.       Сын Хёна не было видно весь оставшийся день. Он не появлялся на совместных переменах, не сидел на своем привычном подоконнике, и Джиён уже начал думать, что тот вообще прогулял школу. Но прямо перед последним уроком — биологией — дверь класса неожиданно открылась.       На пороге появился Топ. Не обращая внимания на притихших одноклассников Джиёна и удивленного учителя, он размашистым шагом подошел к парню, молча положил на его парту тот самый студийный блокнот с набросками их первого трека, коротко бросил: «Продолжай творить» — и так же стремительно ушел.       Джиён проводил его взглядом, чувствуя, как внутри закипает странное, лихорадочное вдохновение. Ему стало абсолютно плевать на биологию. Едва учитель отвернулся к доске, Джиён открыл чистую страницу, вытащил ручку и начал быстро, строчка за строчкой, выплескивать на бумагу текст, который рождался в его голове сам по себе:       Давно не виделись с тобой,        Не видел я тебя давно.        Твой лик сияет красотой,       Ты похорошела всё равно.       Ты оставалась для меня прекрасной,       Но изменилась в этот вечер вдруг:       Став ледяной и безучастной,       Сменила нежность на испуг.        Твои глаза полны ко мне лишь жалости,       И перед ними я совсем уж мал.       Сменю я тему, чтоб не выдать слабости,       Хотя вопросов кучу я скрывал.       Но ты вопросы разом обрываешь.       Твои длинные волосы ветер несёт,        Они бьют по щеке, и ты ускользаешь.       И спину твою уходящую видит весь свет…       И если я сейчас тебя схвачу, не стану ль я смешным?        Не помню слов, что так сказать хочу.        Дрожа шагами, словно дым,       Ты пятишься назад со страхом лютым.       Ты говоришь, что страшен я тебе,       Ты как луна, меня сводишь с ума за секунды.*       Когда ручка наконец замерла, Джиён перечитал написанное на одном дыхании. Пальцы мелко дрожали, а сердце колотилось где-то в грудной клетке. Он сам не понял, как это произошло, но этот текст, выплеснутый на бумагу в каком-то полузабытьи, стал пугающим мостом, который связал воедино Хан Со Хи, Топа и его самого.       Джиён откинулся на спинку стула, невидящим взглядом уставившись на доску, где учитель биологии что-то чертил мелом. Строчки перед глазами начали складываться в болезненную картину, и парня осенило. Внутренний голос подсказывал, что утренние слова Сын Хёна про чувства к Со Хи не были пустой попыткой запутать его. Этот текст буквально дышал Топом. Джиён отчетливо, до мурашек, представил себе их встречу. Топ, который со всей своей отстраненностью когда-то действительно мог быть безответно влюблен в идеальную, недосягаемую старосту, смотря на нее снизу вверх. И тот самый вечер, когда всё рухнуло. Сын Хён, должно быть, поймал её с поличным, зажал где-то за углом школы, пытаясь поговорить, а Со Хи… она изменилась в одночасье. Стала ледяной, безучастной, а её привычная нежность сменилась диким испугом, потому что её грязный секрет раскрыли. Топ со своим огромным ростом и тяжелым взглядом, наверное, пытался схватить её за руку, остановить, сказать что-то важное, но лишь напугал до смерти. И теперь в памяти Сын Хёна навсегда отпечатался этот момент: бледная Со Хи, которая пятится от него со страхом в глазах, крича, что это всё неправда, что парень очень напугал её. Она убежала, оставив его наедине с кучей скрытых вопросов, и её уходящую спину теперь видел вся эта чертова школа, на его рисунках. Эта безответная, разбитая вдребезги привязанность к сломавшейся девочке, которая, словно луна, сводила Топа с ума за секунды, и была истинной причиной появления Темпо.       Но почему тогда эти слова так сильно отзывались в груди самого Джиёна? Парень опустил взгляд на свои ладони и сжал их в кулаки. Да потому что строчки про жалость, слабость и беспомощность, были целиком и полностью про него. Джиён вспомнил, как Со Хи сегодня утром шла по коридору мимо стены объявлений — бледная, с едва заметно дрожащими пальцами, но с высоко поднятой головой, отчаянно пытающаяся сохранить лицо. В её глазах, когда она мельком взглянула на шепчущуюся толпу, Джиён увидел то, что так тщательно прятал в себе: дикую, удушающую жалость к самой себе. И перед этим её фальшивым фасадом Джиён ощутил себя беспомощно маленьким. Он ведь точно так же каждый день «меняет тему», шутит, подстраивается под чужие ожидания и держит вид популярного мальчика, лишь бы никто не заметил его слабости. Ему тоже безумно страшно совершить ошибку и стать посмешищем в глазах всей школы.       Джиён судорожно выдохнул. Этот текст связал их троих в один тугой, удушающий узел. Со Хи, которая катилась на самое дно, Топ, который сходил со ума от бессилия и злости, и он, Джиён, трусливо прячущий свои слезы за чужими секретами. Они все в этой идеальной школе дрожали шагами, словно дым, растворяясь в собственной лжи.       Джиён резко захлопнул блокнот, и этот глухой звук заставил пару одноклассников обернуться. Ему было плевать. У него в руках был новый трек. Еще более грязный, честный и опасный, чем первый. Осталось только дождаться конца уроков и показать его Сын Хёну.       Наконец по коридорам разнесся долгожданный звонок с последнего урока. Джиён сорвался с места первым, едва дождавшись, пока учитель разрешит выйти. Сунув блокнот под мышку, он взлетел по лестнице на последний, безлюдный этаж и в самом конце коридора буквально столкнулся нос к носу с выходящим из класса Сын Хёном.       Не говоря ни слова, Джиён сунул блокнот прямо ему в руки. Его сердце бешено колотилось, а к горлу подкатывал липкий страх — он до ужаса боялся увидеть реакцию Топа на то, как глубоко и бесцеремонно он только что залез в его душу. Не дав Сын Хёну и рта открыть, Джиён резко развернулся и бросился прочь из школы.       Отойдя на пару кварталов от школьных ворот, Джиён спрятался за углом какого-то здания и нервно, с третьей попытки, прикурил сигарету. Пальцы дрожали. Он жадно затягивался, выдыхая едкий дым в сырой осенний воздух, и крутил в голове написанные строчки. Что сделает Топ? Разозлится? Высмеет? Скажет, что Джиён заигрался в психолога и сует нос не в свое дело?       Когда сигарета дотлела до самого фильтра, Джиён замахнулся, чтобы выбросить окурок в урну, как вдруг прямо за его спиной раздался знакомый, низкий, вибрирующий бас Сын Хёна:       — Работа, конечно, хорошая, но ты её не дописал.       Джиён вздрогнул и резко обернулся. Топ стоял в паре шагов, пряча руки в карманах куртки. Его лицо было абсолютно непроницаемым, а в глазах застыла тяжелая, глухая усталость. Напарник протянул Джиёну блокнот.       — Иди и подумай над текстом, — коротко бросил Сын Хён, развернулся и ушел, растворяясь в толпе прохожих.       Джиёна накрыло волной горького разочарования. Внутри всё болезненно сжалось. «Не дописал? И это всё?!» — крутилось в голове. Обида и злость тяжелым грузом придавили к земле. Вместо того чтобы поехать домой, он на автомате свернул в сторону неблагополучного района — туда, где на грязных улочках никто не обращал внимания на парня в школьной форме, и где в круглосуточных магазинчиках не спрашивали документы. Джиён отчетливо понимал: сегодня его ждет тяжелая, бессонная ночь.       Купив пару зеленых бутылок соджу, он приехал к себе. В пустом доме Джиён даже не стал включать свет — лишь зажег тусклую настольную лампу, сорвал металлическую крышку с бутылки и сделал несколько крупных, обжигающих глотков прямо из горлышка. Дешевый алкоголь привычно ударил в голову, развязывая узлы мыслей и превращая обиду в чистую, пьяную ярость.       Он открыл блокнот, схватил карандаш и, едва попадая по строчкам, начал коряво, размашисто чиркать продолжение. На этот раз он писал от лица самого Топа — так, как чувствовал его пьяный, воспаленный мозг. Джиён буквально перевоплотился в своего напарника, выплескивая на бумагу ту мольбу, которую Сын Хён из-за своей гордости никогда бы не произнес вслух:       Люблю тебя, крошка, я вовсе не монстр,       Ты помнишь меня, всё исправить так просто.       Время промчится, забудется всё, малыш,       Ты поймёшь тогда, что нас спасёт.        Ты нужна мне, крошка, я вовсе не монстр,       Не уходи, уходить сейчас несерьёзно.       Если бросишь меня, я погибну в пути,       Я не монстр, прошу, не уходи.       Я не монстр…*       Джиён писал это, захлебываясь собственными мыслями. Он думал о том, как несправедливо мир клеймит людей. Вся школа считала Топа опасным отморозком, монстром, которого нужно избегать. Джиён узнал об этом совсем недавно — до их знакомства он как-то не обращал внимания на слухи, но теперь заметил, что многие ученики буквально шарахались от Сын Хёна в коридорах. Буквально на днях один из одноклассников подсел к Джиёну в столовой и со странной смесью страха и любопытства спросил: «Ты серьезно общаешься с этим Сын Хёном из параллели?». Джиён тогда лишь спокойно кивнул, искренне не понимая, почему всех так интересует его компания. Одноклассник тогда округлил глаза, воровато оглянулся и зашептал: «Да он же монстр, отморозок полнейший! В школе говорят, он своего лучшего друга на дурь подсадил, а тот… умер потом от передоза. Я всей истории, конечно, не знаю, но друг у него реально умер, это факт. Держись от него подальше».       И вот теперь, пьяный, сжимая в руке карандаш, Джиён думал об этом с бешеной злостью. «Он не монстр…» — упрямо стучало в голове. Джи уже успел узнать другого Сын Хёна — того, кто до хрипоты спорил о музыке, кто наливал ему дорогое вино и укрывал одеялом. Он не верил в эти грязные школьные сплетни. Топ просто любил и ломался от бессилия, умирая от чувства вины за чужую смерть.       И одновременно с этим Джиён писал про себя. Это он, Квон Джиён, боялся оказаться чудовищем, фальшивкой, которую все бросят, если узнают правду. Строчки путались, грифель карандаша ломался, но парень не останавливался.       Он настолько ушел в этот текстовый бред, что даже не заметил, как горлышко бутылки жалобно звякнуло о зубы — соджу закончилось. Алкоголь окончательно ударил в голову, стирая любые границы разума и страха. В этот момент Джиёном овладела одна-единственная, безумная идея: Топ должен увидеть это прямо сейчас. Не завтра в школе, не в сообщении, а сию же секунду. Ему было плевать на всё.       Джиён схватил блокнот, выскочил из квартиры в одной футболке и легкой куртке. На улице как раз в этот момент хлынул ледяной ливень. Крупные капли мгновенно пробили одежду, обжигая кожу холодом, но пьяный Джиён этого даже не почувствовал. Наплевав на то, что автобусы уже не ходили, он с зажатым в мокрой руке блокнотом, спотыкаясь и тяжело дыша, пешком побежал через ночной город — туда, к высотке отеля, где за панорамными окнами шестнадцатого этажа ждал его главный критик.       Квон добежал до отеля, когда силы были уже на исходе. Ноги подкашивались, а ливень превратил его одежду в ледяной панцирь. На главный вход он даже не сунулся — пьяного, промокшего до нитки подростка туда бы ни за что не пустили. Спотыкаясь, он обогнул здание и бросился к неприметной железной двери — тому самому черному входу, который Топ мимоходом показал ему в прошлый раз. К счастью, замок поддался.       Оказавшись внутри, Джиён рванул к технической лестнице. Лифт казался слишком долгой роскошью, да и сонный, опьяневший мозг требовал двигаться. Но шестнадцать этажей вверх после спринта под ливнем стали настоящим адом. С каждым пролетом ступени давались всё тяжелее. Легкие горели огнем, в ушах оглушительно стучало сердце, а под конец подъема в глазах парня аж потемнело — мир вокруг сузился до едва различимых серых пятен.       Едва добравшись до нужной площадки, Джиён практически рухнул на массивную дверь пентхауса. Задыхаясь, теряя остатки сознания от дикой усталости и выпитого алкоголя, он из последних сил начал с силой, отчаянно барабанить в кусок безупречного дерева кулаками.       За дверью послышались быстрые шаги. Замок щелкнул, и створка распахнулась. На пороге стоял заспанный, растрепанный Сын Хён, накинувший халат прямо на ходу. В его глазах отразилось удивление, когда он увидел перед собой это мокрое, тяжело дышащее стихийное бедствие.       Джиён едва держался на ногах. Лицо его было бледным, по нему ручьями стекала дождевая вода, смешиваясь с потом. Из последних сил он вытянул вперед дрожащую руку, в которой был зажат промокший прозрачный пакет с блокнотом внутри — парень додумался спрятать его, чтобы не размыло текст.       Топ ошеломленно замер, глядя на пакет, а затем перевел взгляд на лицо напарника.       — Хён, я… я написал… — из последних сил прохрипел Джиён.       В ту же секунду его колени окончательно подогнулись, глаза закатились, и парень без чувств рухнул вперед, падая в обморок прямо на грудь ошарашенного Сын Хёна.       Сын Хён среагировал мгновенно. Он перехватил обмякшее тело Джиёна до того, как тот успел встретиться с полом, и без особого труда затащил это мокрое, на удивление лёгкое нечто внутрь номера. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая шум ночного города.       Топ вздохнул, глядя на парня, с которого на ковер ручьями стекала ледяная вода. Оставлять его в таком виде было нельзя — заработает пневмонию в два счета. Сын Хён перенес Джиёна на диван и принялся стягивать с него насквозь промокшую одежду. Когда дело дошло до джинсов, Топ на секунду завис, залипая на его неестественно худые, бледные ноги. Джиён в принципе казался хрупким, но сейчас, без своей объемной одежды, выглядел совсем тонким и беззащитным. Наскоро раздев парня до трусов, Сын Хён притащил из спальни тяжелое пуховое одеяло и укутал его до самого подбородка. Джиён лишь слабо заворочался, уходя в глубокий, пьяный сон.       Выдохнув, Топ поднял с пола мокрый пакет. Он аккуратно достал блокнот — слава богу, страницы почти не пострадали. Сын Хён сел за кухонный остров, включил настольную лампу и вчитался в корявые, размашистые строчки, написанные чужой дрожащей рукой под действием соджу.       По мере чтения брови Топа взлетали всё выше, а на губах появилась двусмысленная ухмылка.       — Ну ты и намудрил, мелкий… — негромко пробасил он в пустоту комнаты. — И не так уж сильно я в эту Со Хи был влюблен, чтобы так убиваться.       Сон как рукой сняло. Внутри Сын Хёна, подстегнутое сумасшедшим поступком Джиёна, проснулось мощное, давящее вдохновение. Этот парень умудрился вытащить наружу то, что Топ хоронил в себе месяцами, пусть и приправил это своей пьяной драмой.       Достав из стакана любимую черную ручку, Сын Хён перелистнул страницу и начал дописывать текст, выравнивая ритмику и добавляя своего фирменного тяжелого басового речитатива. Строчки ложились на бумагу одна за другой, связывая их мысли в единое целое.       Топ мельком взглянул на настенные часы — стрелки уверенно близились к трем часам утра. За панорамным окном ливень поутих, сменившись тяжелым предрассветным туманом, который медленно окутывал спящий Сеул.       План на утро созрел сам собой. Надо будет сделать сытный завтрак и нормально, по-человечески накормить Джиёна. Смотреть на эти обтянутые кожей ребра и худые ноги было просто невозможно — парню явно не хватало заботы, а после целой бутылки соджу на голодный желудок и ночного марафона под дождем его организм точно потребует горячей еды.       После завтрака нужно будет вместе отправиться к Джиёну домой, чтобы тот успел забрать чистую школьную форму и учебники. Прогуливать вторник и портить репутацию идеального ученика из-за похмелья Топ ему точно не позволит — теперь, когда они были в одной лодке, Сын Хён собирался контролировать своего взрывного напарника.       Но всё это будет через пару часов. А сейчас Топа ждала очередная бессонная ночь за дописыванием текста для их нового, чертовски опасного трека. Повернув к себе блокнот, он снова занес ручку над бумагой.       Клялись же быть вместе, что бы там ни случилось,        И в радость, и в горе идти до конца.        Не говори про «завтра», всё изменилось,        Давай же любить, будто замерли наши сердца.       Жизнь без тебя — как пожизненный срок в одиночке,        Весь мир отрезан, и разум заходит за край.        Ты — мой хронический недуг до самой точки,        Сплошной синоним тоски, уходящий в отчаяния рай.       Весь этот мир от меня отвернулся спиною,       И косые взгляды прохожих сквозь зубы кричат.        Но самая сильная боль, что осталась со мною —       Что ты теперь стала как те, кто на меня так глядят».*       Сын Хён поставил жирную точку. Текст был готов.       Он перечитал написанные строки еще раз, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое и глухое. Топ до конца не понимал, что именно сподвигло его выдать такой надрыв. Он ведь соврал Джиёну. Точнее, знатно приукрасил реальность. Он никогда не любил Хан Со Хи так, как это было раздуто в куплетах. Это была лишь мимолетная, глупая симпатия к милой, чистой девочке, какой она была в год их знакомства — в её последний год в средней школе. Обычное детское увлечение, не более.       Но эти стихи… они были о другой потере. Самой страшной в его жизни.       Сын Хён откинулся на спинку стула и уставился в темное окно, за которым медленно светлело небо. Память безжалостно швырнула его на несколько лет назад. Он вспомнил Дон Ука. Своего лучшего друга, о котором до сих пор было физически тяжело, почти невозможно вспоминать.       Это Дон Ук тогда, заметив, как Сын Хён засматривается на отличницу Со Хи, пихал его локтем в бок и со смехом подначивал: «Да ладно тебе, иди и признайся ей!». А когда Со Хи предсказуемо и вежливо отказала, именно Дон Ук всю ночь сидел с ним на крыше, деля одну банку газировки на двоих, и долго, терпеливо успокаивал. В те годы Сын Хён еще не носил этот непробиваемый панцирь цинизма. В те годы он еще был живым, уязвимым подростком, который мог искренне показывать свои эмоции перед кем-то.       И там же, на той крыше, всё изменилось. Там случился его первый поцелуй. Суматошный, внезапный, пахнущий подростковым бунтом и безысходностью — не с той идеальной девочкой, а с Дон Уком. С человеком, который понимал его без слов.       А потом была старшая школа. Грязь, наркотики, в которые Дон Ук вляпался по глупости, пытаясь сбежать от реальности, и страшный финал — Дон Ук, умирающий у него на руках в сыром переулке, пока Сын Хён судорожно пытался зажать ему пульс и кричал в трубку скорой.       С того самого дня никто больше не видел настоящих эмоций Топа. Он запечатал себя изнутри, покрылся льдом, а эта «идеальная» школа с её фальшивыми улыбками быстро состряпала удобную легенду, заклеймив его монстром и отморозком, который якобы сам подсадил и погубил собственного друга.       Сын Хён перевел взгляд на диван, где под тяжелым одеялом, свернувшись калачиком, спал промокший, пьяный Джиён. Мелкий дурак, который ничего не знал, но умудрился своим корявым текстом расковырять эту старую, сочащуюся ядом рану.       Топ закрыл блокнот. На часах было начало пятого утра. Бессонная ночь подходила к концу, и впереди их ждал очень тяжелый вторник.       Когда стрелки часов едва перевалили за половину шестого утра, Сын Хён подошел к дивану. Он без церемоний потеребил Джиёна за плечо, заставляя того со стоном заворочаться под одеялом.       — Подъем, звезда SoundCloud. Время не ждет.       Джиён с трудом разлепил глаза. Голова трещала так, словно по ней прошлись отбойным молотком, а во рту было сухо, как в пустыне. Не дав ему толком прийти в себя и начать жаловаться, Топ протянул парню стакан воды и белую таблетку аспирина. Как только лекарство было выпито, Сын Хён точным броском закинул прямо на голову Джиёна сухое банное полотенце.       — В душ. Живо. Тебе нужно смыть с себя этот перегар и остатки вчерашнего ливня. А я пока займусь делом.       Пока Джиён, шатаясь и кутаясь в полотенце, переваривал происходящее и плелся в ванную, Сын Хён прошел на кухню. Сон у него окончательно пропал, уступив место какому-то мрачному, но деятельному спокойствию. Он достал из холодильника яйца, бекон, немного овощей и принялся уверенно орудовать сковородой. По пентхаусу быстро пополз приятный запах поджаренного хлеба и бекона.       Джиён вернулся минут через двадцать — с влажными волосами, бледный, завернутый в то самое полотенце, потому что надевать вчерашнее грязное шмотье не поднялась рука. Завтрак уже дымился на столе: две огромные порции глазуньи, тосты и горячий чай.       — Слушай, Хён… — Джиён замялся у порога кухни, неловко переминаясь с ноги на ногу и кусая губы. — Я, наверное, пойду. Не буду есть. Мне… ну, дико неловко. Я вчера пьяный ворвался к тебе посреди ночи без приглашения, устроил тут погром, сознание потерял… Короче, прости. Я пойду.       Сын Хён даже не дослушал этот поток сбивчивых извинений. Он молча подошел, ухватил Джиёна за плечи и одним уверенным движением усадил его на стул перед тарелкой.       — Меньше болтай, больше жуй. Ты на себя в зеркало смотрел? Тебя ветром сдувает. Ешь давай, мне бледные трупы тут не нужны.       Джиён попытался было еще что-то возразить, но против запаха еды пустой желудок взбунтовался окончательно. Под тяжелым, не терпящим возражений взглядом Топа он всё же взял палочки и начал есть. С каждым кусочком к нему медленно возвращались силы, а тепло горячего чая приятно разливалось по телу, прогоняя остатки похмельного озноба.       Когда с завтраком было покончено, встал логичный вопрос об одежде. Джиён подошел к сушилке, но его вчерашняя футболка и джинсы всё еще были влажными и холодными. Идти в таком виде на улицу было чистым самоубийством.       Топ вздохнул, ушел в спальню и вернулся через минуту, держа в руках объемную черную толстовку и свои спортивные шорты. Он бесцеремонно вручил этот ворох одежды Джиёну.       — Натягивай. Мое, конечно, но на тебе будет как оверсайз. Потом когда-нибудь отдашь, не к спеху.       Джиён быстро переоделся. Толстовка Сын Хёна действительно оказалась ему огромной — рукава пришлось подвернуть, а сама она доходила почти до колен, пахнув чужим дорогим парфюмом и сигаретным дымом. Шорты пришлось потуже затянуть на шнурок, чтобы они не спадали с его худых бедер.       — Ну всё, погнали, — Топ накинул куртку и взял со стола ключи. — Время поджимает.       Они вышли из отеля. Утренний Сеул встретил их свежестью после ночной бури и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь облака. Парни быстрым шагом отправились к дому Квона. План был простой и надежный: Джиён забегает к себе, быстро нацепляет школьную форму, хватает портфель с учебниками, и они вместе едут в школу, как ни в чем не бывало. Впереди был длинный день, но теперь, после этой безумной ночи, между ними появилось что-то, что уже нельзя было разрушить.       Дорога до школы прошла в странном, сосредоточенном молчании. Джиён, уже переодетый в свою привычную, идеально отглаженную форму, то и дело поглядывал на шагающего рядом Топа. Тот выглядел как обычно — невозмутимым, закрытым и пугающе спокойным, словно и не было той ночи, откровений в блокноте и тяжелых призраков прошлого.       Но едва они переступили порог школы, как Джиён кожей почувствовал: в воздухе пахнет грозой. И дело было вовсе не в утреннем ливне.       Уже на первом переулке возле ворот стояли две патрульные машины с мигалками. В самом здании царила неестественная, звенящая тишина. Ученики не бегали по коридорам, а испуганно жались по углам, перешептываясь чуть ли не губами. Полицейские в форме вместе с хмурым, бледным директором целой процессией ходили по этажам, заглядывая в кабинеты.       Напряжение росло с каждой минутой, и когда пошел уже третий урок, дверь класса 2-1, где сидел Джиён, резко распахнулась. В кабинет вошел директор, а за его спиной показались двое офицеров полиции. Учитель тут же замолчал, отложив мел.       Директор окинул замерших учеников тяжелым, пронизывающим взглядом, поправил галстук и заговорил строгим, не терпящим возражений тоном:       — Прошу минуту внимания. Как вы все знаете, в стенах нашей школы в последнее время происходят недопустимые вещи. Из-за грязных, порочащих репутацию и совершенно ложных обвинений со стороны неизвестного вандала, именующего себя «Темпо», администрация школы приняла радикальные меры. Я лично вызвал полицию. Было принято официальное решение провести расследование и немедленно найти этого подстрекателя.       У Джиёна внутри всё мгновенно заледенело. Сердце пропустило удар, а пальцы под партой судорожно сжались в кулаки. Он бросил быстрый взгляд на окно, думая о Сын Хёне, который сейчас сидел в параллельном классе. Ситуация принимала паршивый оборот. Одно дело — школьные разборки, и совсем другое — уголовное дело и полиция.       — Сейчас будет проведен индивидуальный опрос каждого учащегося, — продолжил директор, сверяясь со списком в планшете. — Просьба соблюдать порядок. Квон Джиён, на выход. Ты первый.       Джиён с трудом подавил дрожь, поднялся со своего места и под сочувственными, испуганными взглядами одноклассников вышел в коридор. Его завели в пустой соседний кабинет, где за партой сидел следователь.       Атмосфера давила, но Джиён слишком долго учился носить свою маску идеального, правильного мальчика, чтобы сломаться на первом же допросе. Он сел напротив полицейского, стараясь дышать ровно.       — Квон Джиён, верно? Ты староста, активист, всегда на виду, — спокойно начал офицер, листая его личное дело. — Ты часто бываешь в школе во внеурочное время. Скажи, ты замечал что-то подозрительное? Может, видел, кто ошивается у стен стендов? Или, возможно, у тебя есть догадки, кто скрывается под псевдонимом Темпо?       Джиён посмотрел следователю прямо в глаза — взгляд его был чистым, немного растерянным и абсолютно искренним.       — Нет, офицер, я ничего не видел, — мягко, с легким сожалением в голосе ответил он. — Наша школа всегда была спокойным местом, и то, что происходит — настоящий шок для всех нас. Мне и самому безумно интересно, кто такой этот Темпо и зачем он портит жизнь людям. Если бы я что-то знал, я бы обязательно сообщил администрации.       Его безупречная репутация примерного ученика и гордости школы сработала как идеальный щит. Полицейский внимательно вгляделся в его лицо, не обнаружив ни единого признака лжи, после чего понимающе кивнул и сделал пометку в бланке.       — Хорошо, Джиён. Мы тебе верим. Можешь идти обратно в класс. Если что-то вспомнишь или услышишь слухи — сразу к нам.       — Разумеется. Спасибо вам, — Джиён вежливо поклонился и вышел.       Едва дверь за его спиной закрылась, он прислонился к холодной стене коридора и глубоко, судорожно выдохнул. Ему поверили и отпустили. Первый раунд был выигран, но расследование только началось, и теперь полиция пойдет проверять параллельные классы. А значит, очередь Топа была уже на подходе.       Когда опрос в классе Джиёна наконец закончился, прозвенел звонок на перемену, но легче не стало. Начался следующий урок, а Джиён буквально не находил себе места. Он сидел как на иголках, уставившись в тетрадь, а в голове крутились самые страшные сценарии. Больше всего он боялся за Сын Хёна. Что, если прямо сейчас кто-то из одноклассников Топа вывалит полиции те самые грязные слухи? Что, если копы узнают про историю с его погибшим другом и решат, что этот озлобленный, по их мнению, «отморозок» и есть Темпо?       Едва раздался очередной звонок, Джиён первым вылетел из класса. Он собирался добежать до кабинета параллели, но, проходя мимо той самой комнаты, где велись допросы, резко затормозил. Дверь была слегка приоткрыта.       Джиён замер, прижавшись к стене, и заглянул в щель. За столом напротив следователя сидел Сын Хён. Он выглядел пугающе спокойным, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.       Полицейский перелистнул страницу в папке, тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на парня:       — Ну что, Чхве Сын Хён… Директор сказал нам, что ты тихий и незаметный ученик, ничем не выделяешься. Но вот твои одноклассники такого про тебя порассказали… С чем связана такая дурная слава? Они и про друга твоего покойного вспомнили — бывшего айдола Дон Ука.       Джиён за дверью затаил дыхание. Сердце застучало где-то внутри. «Его друг был айдолом?..» — пронеслось в мыслях.       — Простите, офицер, это личное и никак не связано с вашим Темпо, —спокойно ответил Топ, даже не шелохнувшись.       — А мне кажется, что очень даже связано, — следователь подался вперед, опираясь локтями о стол. — Мы видели последний рисунок этого художника. Там прямым текстом говорится, что Хан Со Хи продает наркотики. И знаешь, что интересно? Кое-кто из учеников обмолвился, что после похорон Дон Ука ты во всем винил именно Со Хи. Нашел его в подворотне без сознания тоже именно ты. Не хочешь объяснить следствию, почему ты винишь её в смерти своего друга?       Джиён слушал это, и у него кружилась голова. Вся мозаика, которую он так бережно собирал в своей голове, с треском рассыпалась. Этот Дон Ук умер не просто так, это было связано с Со Хи? И Топ знал это с самого начала? Он стоял, не понимая, что вообще происходит и какая бездна сейчас разверзается за этой дверью.       Сын Хён медленно поднял глаза на полицейского. В его взгляде не было страха — только ледяное, выжигающее презрение. На губах скользнула едва заметная ухмылка.       — Раз уж вы так хорошо опрашиваете свидетелей, офицер… — Топ медленно поднялся со стула, нависая над столом. — То сделайте свою работу до конца. Посмотрите камеры видеонаблюдения в баре, черный ход которого как раз выходил в ту самую подворотню. Записи за ту ночь полиция тогда даже не потрудилась изъять. Думаю, они всё еще пылятся там, где-то в подсобке. Посмотрите их. Многое узнаете и о Со Хи, и о том, кто на самом деле принес туда дурь.       Полицейский от такой дерзости даже опешил, открыв рот, чтобы прикрикнуть на парня, но Сын Хён не дал ему вставить ни слова. Он просто развернулся и размашистым шагом пошел к выходу, покинув кабинет без всякого разрешения.       Джиён едва успел отпрянуть от приоткрытой двери и спрятаться за выступом стены, когда Сын Хён резко толкнул створку и вышел в коридор.       Топ шел по коридору, даже не оборачиваясь на оставшегося в кабинете полицейского. Его шаги тяжело эхом отдавались от линолеума. Джиён попытался вжаться в стену еще сильнее, надеясь слиться с тенью, но от внимательного взгляда Топа скрыться было невозможно.       Он заметил Джиёна сразу. Свернув за угол, Хён резко остановился прямо перед Квоном. Его высокая фигура полностью загородила свет, падающий из окна.       — И что ты там делал? — тихо, но с явным нажимом спросил Топ, глядя на парня сверху вниз. В его голосе не было злости, только усталость человека, чьи старые раны только что грубо расковыряли на допросе.       Джиён растерянно сглотнул, глядя на его непроницаемое лицо. Ему было безумно страшно, мысли путались после всего услышанного за дверью, но отступать было поздно. Вся эта недосказанность, ночной пьяный бред, полиция и всплывшее имя погибшего парня сошлись в одной точке. Джиён больше не мог притворяться, что его это не касается.       Он сделал глубокий вдох, заставил себя встретиться с Сын Хёном взглядом и не выдержал:       — Дон Ук… — тихо, почти шепотом произнес Джиён, и его голос на секунду дрогнул. — Дон Ук — это тот самый твой друг? Который тогда придумал тебе прозвище «Топ»? Тот, который… умер у тебя на руках?       Вопрос повис в пространстве между ними. Джиён замер, боясь, что Сын Хён сейчас разозлится, развернется и снова уйдет, закрывшись в своем ледяном панцире.       Но Топ не ушел. На секунду его плечи едва заметно опустились, словно с них сняли тяжелый невидимый груз, а в глубине темных глаз промелькнула такая острая, неподдельная боль, какую Джиён еще никогда в нем не видел. Весь его грозный вид отморозка на мгновение испарился.       Сын Хён лишь грустно, бесконечно тяжело вздохнул и ответил едва слышно:       — Да. Это он.       Сын Хён постоял так ещё секунду, словно решая, стоит ли говорить что-то ещё, но затем его лицо снова приняло привычное невозмутимое выражение. Он поправил воротник школьного пиджака и сменил тему:       — После школы встречаемся у ворот. Пойдём песню запишем.       Джиён от такой резкой смены курса даже растерялся. Он удивлённо округлил глаза, переводя дыхание:       — Ты закончил её? Когда успел?       — Ночью, пока ты пьяный у меня спал, — хмыкнул Топ, и в его глазах на мгновение промелькнула знакомая ироничная искра.       — Ты сам-то хоть спишь вообще? — Джиён окинул его скептическим взглядом, вспоминая, что Сын Хён сидел над блокнотом в четыре утра, а в половине седьмого уже вовсю жарил бекон на кухне.       — Ну… да, — неопределённо протянул Топ, пряча руки в карманах брюк. — Просто вдохновение напало. Такое бывает. После твоих шедевров сложно было удержаться.       В этот момент по коридору пронзительно разнёсся звонок, объявляющий начало следующего урока. Мимо них сразу же потянулись сонные ученики, заставляя парней отступить друг от друга.       — Всё, давай, на уроки, — коротко бросил Сын Хён, разворачиваясь. — Не опоздай к воротам.       — Не опоздаю, — ответил Джиён, провожая его взглядом, прежде чем самому пойти в сторону своего кабинета.       Атмосфера в школе оставалась удушающей ещё очень долго. Полицейские патрули и следователи покинули здание только перед самым последним уроком, когда досконально опросили все третьи курсы. Весь этот день учителя вели занятия на автомате, а ученики сидели тише воды, ниже травы, боясь привлечь к себе лишнее внимание.       Когда служебные машины наконец свернули с пришкольной парковки и уехали, по коридорам буквально пронёсся коллективный вздох облегчения. Старшеклассники, выходя из кабинетов, расслабленно расправляли плечи — главное, что конкретно на них подозрения не пали. Все были чисты перед законом. Ну, или почти все.       Джиён же, собирая учебники в портфель на последней перемене, прекрасно понимал: полиция уехала, но это затишье перед настоящей бурей, которую они с Топом собирались устроить дома у Хёна, в его импровизированной самодельной студии.       Они встретились у ворот, как и договаривались. Парни молча покинули школьный двор и направились к отелю. Всю дорогу парни не проронили ни слова, словно обоим нужно было переварить события этого сумасшедшего дня.       Поднявшись на шестнадцатый этаж, они вошли в просторный пентхаус. Топ скинул школьный пиджак, бросил ключи на тумбочку и обернулся к Джиёну:       — Поставь пока чайник, а я синтезатор достану.       Джиён удивленно приподнял брови:       — У тебя такое даже есть?       — Да, — коротко отозвался Сын Хён, вытаскивая из глубокого шкафа тяжелый чехол. — Умеешь играть?       Джиён кивнул. Музыкальная школа в детстве не прошла даром, хотя он уже давно не садился за клавиши.       — Тогда попробуй сам мелодию на синтезаторе придумать, — Топ установил инструмент на стойку и подключил к сети. — Я не мастер игры на синтезаторе, поэтому редко его использую. Но в этой песне, думаю, надо. Нужна какая-то глубокая, давящая основа.       Джиён подошел к инструменту, несмело коснулся пальцами холодных клавиш, и комната отозвалась глухим электронным звуком. На следующие два часа он полностью выпал из реальности.       Парень сидел, сгорбившись над синтезатором, полностью погрузившись в создание трека, который они уже мысленно окрестили «Monster». Сначала Джиён просто перебирал аккорды, пытаясь поймать то самое настроение безысходности, злости и скрытой боли, которая сквозила в их ночном тексте. Он крутил ручки настроек, подбирал плотный, слегка вибрирующий бас и меланхоличные, плачущие клавишные партии. Пальцы постепенно вспоминали нужные позиции, ложились увереннее. Мелодия рождалась тяжело, рвано — то взрываясь агрессивным ритмом, то затихая до одинокого, тоскливого звука одной ноты, словно пульс замерзающего сердца. Джиён раз за разом проигрывал один и тот же мотив, меняя тональность, пока по коже не побежали мурашки — это было оно. Идеальное вступление.       Пока Джиён воевал с клавишами, Сын Хён хозяйничал на кухне. Животы у обоих урчали от голода после тяжелого учебного дня, поэтому Топ решил не изобретать велосипед и просто приготовил рамен, щедро накрошив туда оставшийся с утра бекон, зеленый лук и разбив пару яиц.       Когда аромат пряных специй заполнил всю комнату, Топ позвал напарника. Они уселись прямо за кухонным островом и молча, жадно уничтожили горячую лапшу.       Сытые и немного расслабившиеся, парни вернулись к работе. Джиён показал наработанную мелодию, Топ одобрительно кивнул и быстро набросал на компьютере бит, соединяя клавиши со своим тяжелым, мрачным басом. Настало время думать над исполнением.       Сын Хён пробежался глазами по строчкам текста и посмотрел на Джиёна:       — Ну, тут тебе придется немного зачитать рэп. Твой высокий голос на контрасте с моим басом в куплетах будет звучать дико круто.       Джиён растерялся, нервно потирая шею:        — Но… я не уверен, что у меня получится. Я никогда этого не делал, Хён. Одно дело петь под гитару, и совсем другое — ловить этот ритм.       Топ положил свою тяжелую ладонь ему на плечо и посмотрел прямо в глаза, серьезно и твердо:        — Я в тебя верю. Просто прочувствуй то, о чем пишешь.       Эти слова подействовали как сильное успокоительное. Они наконец-то начали запись. Процесс затянулся до двух часов ночи. Это был изнурительный, изматывающий марафон: они раз за разом перезаписывали голоса, стирали неудачные дубли, подбирали нужную интонацию. Топ заставлял Джиёна добавлять в голос больше хрипоты, больше агрессии, вытаскивая наружу его собственную скрытую боль.       Когда финальный микс был готов, Джиён дрожащими от усталости пальцами залил готовый трек на SoundСloud под их общим тегом. Всё. Дело было сделано.       Уставшие, выжатые досуха и почти ничего не соображавшие от дикого недосыпа, они на автомате побрели в спальню. В голове стоял сплошной белый шум. Парни, прямо в одежде, одновременно рухнули на огромную кровать Сын Хёна. Им было абсолютно плевать, что они ложатся вместе — сил не осталось даже на то, чтобы накрыть себя одеялом. Сон накрыл их мгновенно, утягивая в глубокую, глухую темноту под мерное тиканье настенных часов.       

*****

      Утренний свет робко пробивался сквозь панорамные окна, когда Сын Хён начал медленно приходить в себя. Сонный мозг соображал туго, но первое, что он почувствовал — это странное, непривычное тепло, коконом окутавшее его тело.       Топ опустил взгляд и замер. Они проснулись в обнимку. Джиён умудрился во сне прижаться к нему почти всем телом, закинув одну ногу поверх его бедра и крепко обхватив руками за талию, словно Сын Хён был огромной плюшевой игрушкой. Его растрепанная макушка утыкалась Топу прямо в грудь, а мерное, тихое дыхание щекотало кожу через тонкую ткань футболки.       Сын Хён завис на пару секунд, пытаясь сообразить, как и почему это снова случилось. Рядом с ним опять спало это рыжеволосое чудо, которое за какую-то неделю против его собственной воли наглухо, с мясом ворвалось в его тщательно выстроенную, уединенную жизнь. Мальчишка перевернул всё вверх дном, притащил с собой кучу драмы, заставил вспомнить то, что вспоминать не хотелось… Но, глядя сейчас на его расслабленное, наконец-то спокойное лицо без привычной маски идеального старосты, Топ поймал себя на мысли, что он абсолютно не против.       Скорее наоборот. Появление этого «звездного», депрессивного мальчика сделало жизнь Сын Хёна чертовски интересной. В ней впервые за долгие годы появился хоть какой-то смысл, кроме глухого выживания и мести.       Топ осторожно, стараясь не разбудить парня, убрал упавшую на лоб Джиёна рыжую прядь. В голове зашевелились тяжелые мысли. Этот ребенок медленно тонул в собственной темноте, и оставлять его там одного Сын Хён больше не собирался. «Надо вытаскивать его из этой депрессии и дальше», — твердо решил он про себя. Но как? Мелкий был слишком упрямым и гордым, чтобы просто принять жалость. Тут нужен был другой подход.       Идеи начали появляться в голове Топа сами собой, выстраиваясь в четкий, надежный план. Осуществить их прямо сейчас было сложно, но следующая неделя подходила идеально. Сын Хён едва заметно ухмыльнулся своим мыслям. Он устроит этому горе-поэту такую встряску, что у того просто не останется времени на хандру.       Но это всё потом. А пока Топ просто закрыл глаза, позволяя себе еще полчаса непозволительной роскоши — полежать в тишине, согреваясь теплом чужого, но уже такого нужного тела.       Будильник на телефоне Джиёна разразился победным маршем, когда на часах было уже начало девятого. Парни подорвались с кровати как ошпаренные — первый урок они благополучно и с треском проспали. Времени на разборки и неловкие паузы после утренних объятий просто не осталось. В пентхаусе поднялся настоящий ураган: Джиён судорожно натягивал поправлял школьную форму, пытаясь одновременно пригладить всклокоченные рыжие волосы, а Сын Хён, на ходу застегивая пуговицы рубашки, уже заказывал такси через приложение.       Машина примчалась быстро. Долетели они с ветерком и успели как раз к началу второго урока. Быстро переглянувшись у входа, парни без лишних слов разошлись по своим кабинетам.       Сын Хён вошел в свой класс за минуту до звонка. Одноклассники тут же притихли, провожая его хмурыми, подозрительными взглядами. Сплетни после вчерашнего допроса разлетелись по школе со скоростью лесного пожара, но Топу было откровенно плевать. Он молча сел за свою привычную последнюю парту, достал тетрадь и приготовился слушать нудную лекцию.       Прозвенел звонок. Учитель успел только назвать тему урока, как дверь кабинета резко приоткрылась. На пороге появился вчерашний следователь. Окинув класс строгим взглядом, он кивнул учителю и громко произнес:       — Простите за то, что прерываю. Чхве Сын Хён, на выход. Тебя просят отпустить с урока.       По классу тут же прошел шквал ядовитых шёпотов:       — Ну точно он…        — Я же говорил, этот гад и есть Темпо…       — Доигрался, отморозок…       Сын Хён даже бровью не повел на этот змеиный шип. Он спокойно поднялся, оставил все свои вещи и рюкзак на парте и размашистым шагом пошел за полицейским, засунув руки в карманы брюк.       Офицер не повел его к директору. Вместо этого они спустились на первый этаж и зашли в пустующий кабинет школьного психолога. Следователь плотно закрыл за собой дверь, задернул жалюзи и кивнул на мягкое кресло:        — Садись, Чхве Сын Хён. Разговор серьезный.       Топ сел, сохраняя на лице абсолютную маску безразличия.       — По поводу твоих вчерашних слов о камерах в баре, — начал полицейский, садясь напротив и открывая свой планшет. — Наши ребята подняли архивы. Тот бар закрылся пару месяцев назад, но сервер в подсобке действительно уцелел, и мы изъяли жесткие диски. Сейчас эксперты по секундам проверяют видео за ту ночь, когда погиб твой друг Дон Ук. Там огромный объем работы. Но…       Офицер сделал паузу, внимательно вглядываясь в лицо подростка, словно пытаясь пробить его ледяной панцирь.       — Пока они искали нужную дату, им на глаза попалась другая запись. Ей примерно полгода. Там глухой угол зала, полумрак. И на кадрах четко видно Хан Со Хи. Она передает какому-то парню под столом плотный непрозрачный пакет, а тот в ответ отсчитывает и отдает ей пачку крупных купюр, — следователь слегка наклонился вперед: — Похоже, ты был прав, парень. Твои обвинения в адрес Со Хи — это не просто подростковая обида и сумасшедшие рисунки Темпо. Эта девочка действительно замешана в чем-то очень грязном. А теперь расскажи мне всё, что тебе известно о её «бизнесе».       Сын Хён молчал несколько секунд, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Лед внутри него на мгновение дал трещину, пропускающую наружу накопленную годами глухую ярость. Он поднял глаза на следователя, и его взгляд стал пугающе жестким.       — Всё началось, когда она перешла на первый курс старшей школы, — глухо заговорил Топ, и его низкий голос зазвучал как погребальный звон. — Со Хи всегда казалась идеальной, но именно тогда я впервые заметил странности в её поведении. Слишком много денег, слишком много сомнительных знакомств. Но самое страшное — она начала целенаправленно крутиться вокруг Дон Ука. Она знала, какой стресс он испытывал, и буквально своими руками начала подсаживать его на это дерьмо.       Следователь слушал внимательно, быстро делая пометки в планшете.       — Когда она перешла на второй курс, а мы с Дон Уком только поступили в старшую школу, группа Дон Ука наконец дебютировала, — продолжил Сын Хён, и на его губах промелькнула горькая ухмылка. — Давление со стороны агентства было сумасшедшим. Он не справлялся, ломался. И Со Хи тут же подсуетилась. Дон Ук стал постоянно пропадать с ней в том самом баре. Я несколько раз вытаскивал его оттуда. И лично видел, как в полумраке вип-зоны она передавала «товар» своим постоянным клиентам из богатеньких деток. Дон Ук был для неё и кошельком, и идеальным прикрытием — кто подумает на популярного айдола-новичка?       Топ тяжело вздохнул, его плечи напряглись.       — Больше я ничего не знаю, офицер. Кроме одного. В день его смерти… в тот проклятый вечер она продала ему что-то не то. Либо доза была слишком огромной, либо дрянь была разбавлена какой-то химией. Дон Ук просто хотел заглушить панику после очередного тяжелого репетиционного дня, а в итоге… я нашел его в подворотне уже синеющим. Она бросила его там умирать, как собаку, испугавшись за свою шкуру.       Сын Хён замолчал, откинувшись на спинку кресла и снова возвращая на лицо привычную холодную маску.       — Теперь вы понимаете, почему я так её ненавижу? И почему ваши обвинения в ложных доносах — это полная чушь? — Топ посмотрел прямо в глаза полицейскому. — На камерах за ту ночь вы увидите её. Я уверен. Она была там.       Следователь долго молчал, переваривая услышанное. Он внимательно смотрел на Сын Хёна, и в его глазах прежнее недоверие сменилось сочувствием. Слишком хорошо этот тертый коп знал, сколько грязи порой скрывается за фасадами элитных школ.       — Я тебя понял, Чхве Сын Хён, — наконец произнес полицейский, закрывая блокнот. — Информация серьезная. Если слова подтвердятся записями за ночь смерти твоего друга, это уже не школьные разборки с рисунками. Это уголовка. Хан Со Хи пойдет по статье. Пока возвращайся в класс и… держи язык за зубами. Нам нужно время, чтобы официально всё оформить и взять её с поличным.       Топ молча кивнул, поднялся с кресла и вышел из кабинета психолога. Когда он шел по коридору, внутри него бушевал глухой пожар, но внешне он оставался все тем же ледяным айсбергом. Сын Хён вернулся в класс под гробовое молчание одноклассников. Все ждали, что его выведут в наручниках, но он просто сел за свою парту и уткнулся в тетрадь, игнорируя косые взгляды.       До конца уроков Топ больше не пересекался с Джиёном, чтобы не привлекать лишнего внимания копов, которые почему-то все еще ошивались в учительской. Едва прозвенел финальный звонок, Сын Хён первым покинул школу. Духота на улице достигла своего пика — небо заволокло свинцовыми, почти черными тучами, в воздухе пахло озоном, и вот-вот должен был хлынуть мощный ливень. Топ ждал Джиёна у ворот, нервно прокручивая в кармане телефон. На Саундклауде под их треком «Monster» уже начали появляться первые прослушивания и ошарашенные комментарии от местных подростков.       Джиён выбежал из дверей школы бледный, с растрепанными рыжими волосами. Он сразу заметил высокую фигуру Хёна, быстрым шагом подошел к нему и, оглядываясь по сторонам, тихо, но взволнованно спросил:       — Хён… Тебя посреди урока коп увёл. Весь класс только об этом и орал. Что случилось? Они… они что-то узнали про Темпо? Нашли зацепки?       Сын Хён посмотрел на него, затем перевел взгляд на сгущающиеся над Сеулом тучи и глухо ответил:        — Нет. Про Темпо они ничего не знают. Но они подняли архивы камер из бара. Паззл начинает складываться, Джиён. Со Хи скоро конец.       В этот момент над головами парней оглушительно громыхнул первый раскат грома. Кожа Джиёна покрылась мурашками — то ли от предвещания бури, то ли от того, какая страшная правда прямо сейчас вылезала наружу.       Первые крупные капли дождя тяжело шлепнулись на сухой асфальт, когда Сын Хён резко перехватил Квона за плечо и потянул за собой.       — Пойдем. Дождь сейчас хлынет, но у меня есть идея. Тебе нужно проветрить голову, а то на тебе лица нет.       Вместо того чтобы ловить такси до отеля, Топ увел Джиёна вглубь хитросплетений сеульских переулков. Духота наконец разбилась прохладными струями начавшегося ливня, но Сын Хёна это, казалось, вообще не волновало. Они петляли по старым кварталам минут двадцать, пока не остановились у неприметного трехэтажного кирпичного здания, увитого плющом. На ржавой железной двери не было вывески, только тускло горел один-единственный неоновый фонарь.       Топ толкнул дверь, и парни оказались внутри. Джиён ожидал увидеть всё что угодно — подпольный клуб, заброшку или склад, — но у него буквально перехватило дыхание от удивления. Это было огромное секретное арт-пространство и виниловое лофт-кафе, скрытое от глаз обычных прохожих. Внутри пахло старой бумагой, дорогим кофе, сухими травами и деревом. По всему периметру тянулись бесконечные стеллажи, забитые тысячами виниловых пластинок, старыми книгами и редкими арт-буками. На кирпичных стенах висели неоновые вывески, старые плакаты инди-групп и невероятные, немного сюрреалистичные картины неизвестных художников. Вместо обычных столов здесь стояли мягкие винтажные кресла, а в углу, на небольшом подиуме, располагалась зона с проигрывателями и тяжелыми студийными наушниками. И самое главное — здесь почти не было людей, лишь пара человек тихо сидели в полумраке с чашками чая.       — Ого… — тихо выдохнул Джиён, оглядываясь по сторонам с распахнутыми от восторга глазами. Его усталость и хандра мгновенно улетучились, уступив место детскому любопытству. — Хён, это что за место? Откуда ты о нем знаешь?       — Секретное логово для тех, кто хочет сбежать от этого мира, — Сын Хён едва заметно улыбнулся, довольный реакцией мелкого. — Сюда приходят только «свои». Пойдем.       Эта прогулка стала для Джиёна лучшим, что случалось с ним за последнее время. Они сразу направились к стеллажам с винилом, где провели добрый час, перебирая пыльные конверты пластинок. Топ, как оказалось, потрясающе разбирался в старом джазе, андерграундном хип-хопе и классическом роке. Он доставал пластинки, увлеченно рассказывал истории создания треков, а Джиён слушал его, затаив дыхание, поражаясь тому, насколько глубоким и начитанным был этот парень, которого в школе считали монстром.       Чуть позже они заняли угловую зону с проигрывателем. Сын Хён надел на Джиёна огромные наушники и включил старую, шипящую пластинку с космическим синти-попом 80-х. Джиён зажмурился от удовольствия — плотный, теплый стерео звук словно укутал его, смывая весь стресс от школьных допросов и страха перед будущим. Топ сидел в кресле напротив, подперев голову рукой, и просто молча наблюдал, как на губах рыжего наконец-то появляется искренняя, мягкая улыбка.       К вечеру смотритель лофта принес им большой чайник с пряным имбирным чаем и облепихой. За окном сплошной стеной шумел ливень, барабаня по стеклам, а внутри было невероятно тепло и уютно. Парни устроились в креслах с ногами и впервые говорили не о проблемах, не о Со Хи, не о боли прошлого и не о работе над треками. Они спорили о дурацких фильмах, обсуждали странные концепты одежды, смеялись над какими-то мелочами. Джиён чувствовал, как внутри него медленно расправляется пружина, которая была натянута до предела последние несколько месяцев. Рядом с Сын Хёном, в этом скрытом от штормов убежище, ему впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно и безопасно. А план Топа по спасению рыжего из пучины депрессии работал идеально, и это было только начало.       Они покинули лофт на самом исходе вечера, когда смотритель уже начал негромко звякать ключами и приглушать неоновые вывески. На улице ливень наконец прекратился, оставив после себя свежую, умытую прохладу и блестящие от луж тротуары, в которых отражались огни ночного Сеула.       Парни дошли до оживленного перекрестка, где обычно ловили такси. Джиён пару минут нерешительно переминался с ноги на ногу, пряча ладони в карманы куртки, а потом, набравшись смелости, тихо произнес:       — Слушай, Хён… Поехали ко мне?       Сын Хён остановился и удивленно изогнул бровь, глядя на него сверху вниз. Он покачал головой и устало усмехнулся:        — Мелкий, мы и так в последнее время проводим вместе слишком много времени. Надо иногда и отдыхать друг от друга, а то скоро тошнить начнет. Давай по домам.       Джиён сразу как-то сник, опустив голову. Рыжие пряди упали на глаза, скрывая его выражение лица, но голос прозвучал непривычно тихо, сипло и растерянно:       — Я дома один… Матери снова нет, как обычно. В такие моменты, когда я возвращаюсь в пустую квартиру после такого… бурного дня, мне становится дико паршиво. Накатывает так, что хоть вой. Вот я и подумал, что ты не будешь против… Просто чтобы стены на меня не давили.       Сын Хён замолчал. Слова Джиёна ударили прямо по цели. Топ слишком хорошо знал это чувство, когда тишина пустой комнаты начинает буквально сжимать горло, а в голове просыпаются самые паршивые демоны. Оставлять мальчишку одного в таком состоянии после того, как он только-только вытащил его из хандры, было нельзя. Весь его план по спасению рыжего от депрессии полетел бы к чертям.       Топ тяжело вздохнул, сунул руки в карманы брюк и негромко скомандовал, останавливая желтую машину такси:        — Адрес говори. Поехали к тебе.       Джиён вскинул голову, и в его глазах мгновенно вспыхнула такая искренняя радость, что Сын Хён окончательно понял — он всё сделал правильно.       Минут через двадцать машина затормозила у высотного жилого комплекса в престижном районе. Дом Квона оказался огромным, безупречно чистым, дорогим, но… пугающе безжизненным. Здесь не пахло домашним уютом, повсюду царил идеальный, холодный порядок интерьеров из журналов.       — Располагайся, — Джиён включил мягкий рассеянный свет в гостиной и скинул обувь. — Чай, кофе? Или, может, фильм какой-нибудь включим?       Сын Хён прошел внутрь, оглядывая просторную комнату. Он бесцеремонно устроился на широком кожаном диване, вытянув свои длинные ноги, и посмотрел на Джиёна. Тот уже собирался включить телевизор, как вдруг его телефон в кармане разразился настойчивой, резкой вибрацией.       Джиён достал трубку, глянул на экран и со стоном откинул голову на спинку дивана, даже не приняв вызов. Вместо этого он начал быстро читать полотно пришедшего следом сообщения. Сын Хён скосил на него вопросительный взгляд.       — Что там еще? — лениво поинтересовался Топ. — Опять старост собирают на экстренное мытье полов?       — Хуже, — пробормотал Джиён, закрывая лицо ладонями. — Мать. Она снова организует этот свой ежегодный благотворительный прием для бизнесменов и инвесторов. Все должны ходить в смокингах, улыбаться и делать вид, что им не плевать друг на друга. И, как назло, у нее вечно всё через одно место.       Джиён сел ровнее, раздраженно взлохватил свои рыжие волосы и уныло уставился на экран телефона.       — Ведущий, которого они нанимали, опять слился в самый последний момент. То ли он внезапно заболел, то ли у него там жена рожает — я так и не понял из ее истеричных голосовых. Короче, классика, как всегда. У нее перед самыми важными вечерами вечно происходит какая-то ерунда, а виноваты в итоге все вокруг. Наверняка попытается меня туда впрячь ради «имиджа семьи». Терпеть не могу эти сборища, от них депрессия только глубже становится.       Сын Хён хмыкнул, наблюдая за тем, как парень снова начинает уходить в свои невеселые мысли. Оставлять Квона один на один с семейными проблемами и пустой квартирой он точно не собирался. Топ лениво потянулся, отобрал у Джиёна телефон, перевернул его экраном вниз и кивнул на плазму:       — Забей пока. Включай давай свой фильм. Только без соплей, выбери что-нибудь нормальное. С твоей матерью разберемся позже.       Джиён удивленно моргнул, но послушно притащил из кухни пару банок холодной газировки, устроился на диване рядом с Сын Хёном — не слишком близко, но так, чтобы чувствовать чужое плечо, — и запустил какой-то популярный детектив.       В комнате было темно, лишь экран выхватывал из полумрака их силуэты. Джиён увлеченно следил за сюжетом, иногда негромко комментируя происходящее, а Сын Хён сидел рядом, слушал его болтовню и думал о том, что эта огромная холодная квартира впервые за долгое время перестала быть для Квона одиночной камерой. А в голове Топа тем временем уже зарождался гениальный и очень дерзкий план, как использовать грядущий праздник бизнесменов, чтобы окончательно встряхнуть это рыжеволосое чудо.       

*****

      Эти два дня перед приёмом выдались для парней настоящим испытанием на прочность — они почти не виделись. Джиёна мать загрузила по полной программе: из-за факапа с ведущим его затаскали по репетициям, заставили согласовывать списки гостей, рассадку за столами и меню. Из школы рыжий сбегал сразу после звонка, уныло направляясь на очередной семейный совет, и у него едва хватало сил, чтобы поздно ночью черкнуть Топу короткое «я труп, спать». Сын Хён и сам времени зря не терял, методично просчитывая свой собственный ход.       Наступил день того самого благотворительного приёма. Сын Хён просчитал всё до мелочей: он прекрасно знал, что мать Джиёна из вежливости и ради поддержания бизнес-связей обязательно отправит приглашение Ган Хи. Поэтому, когда Топ как бы невзначай подошёл к матери и ровным, безразличным тоном обронил, что не против сходить с ней на этот вечер, Ган Хи едва не расплакалась от счастья.       Для неё это был настоящий прорыв. Сын, который больше года безвылазно сидел в своём коконе затворничества и избегал людей, сам изъявил желание выйти в свет. Ган Хи тут же решила, что на приём они пойдут всей семьёй. Раз уж её мальчик возвращается к нормальной жизни, это событие нужно отметить красиво.       Она тут же позвонила старшей дочери, Хеюн, которая буквально на днях вернулась из своего свадебного путешествия. Хеюн, соскучившаяся по семье и горевшая желанием показать всем свои свадебные фотографии и роскошный загар, с восторгом поддержала идею.       За пару часов до начала пентхаус отеля превратился в филиал модного дома. Хеюн, крутясь перед зеркалом в элегантном вечернем платье, то и дело подбегала к брату, поправляя ему воротник рубашки.       — Поверить не могу, наш великан добровольно нацепил смокинг! — весело щебетала она, подмигивая матери. — Сын Хён, ты в нём выглядишь как главный босс какой-нибудь мафии, честное слово. Девушки там шеи себе посворачивают.       — Меньше болтай, нуна, — пригрозил Топ, но в его глазах прыгали смешинки. Он лениво поправил бабочку, затягивая её идеальным узлом.       Смокинг сидел на его высокой, широкоплечей фигуре как влитой, мгновенно превращая уличного бунтаря в опасного, чертовски притягательного аристократа. Ган Хи, глядя на своих красивых, взрослых детей, мягко улыбалась, чувствуя, как с сердца наконец-то падает огромный, давивший месяцами камень.       Сын Хён бросил короткий взгляд на экран телефона. От Джиёна за весь день не пришло ни одного сообщения — рыжий наверняка уже вовсю отбывал «семейную каторгу», помогая матери встречать гостей и пытаясь не сойти с ума от скуки.       — Ну что, семья, вы готовы? — спросил Топ, накидывая на плечи пиджак и заставляя маму и сестру поторопиться. — Пора ехать. Не хочется опоздать на это… высокосветское шоу.       Внутри него всё так и зудело от предвкушения. Он представлял, какое лицо будет у Квона, когда среди толпы напыщенных инвесторов и ленивых богачей тот внезапно увидит своего двухметрового «кошмара» в парадном костюме. Встряска, которую он обещал рыжему чуду, должна была начаться прямо сейчас.       Когда роскошный черный седан семьи Чхве затормозил у главного входа в шикарное здание, Сын Хён сразу оценил масштаб катастрофы. Вокруг крутились репортеры, а к парадным дверям одна за другой тянулись дорогие машины, из которых выходили мужчины в строгих костюмах и дамы в бриллиантах.       Пройдя сквозь массивные стеклянные двери, они оказались в огромном банкетном зале. Под высокими потолками хрустальные люстры заливали помещение мягким светом, официанты лавировали между гостями с подносами шампанского, а на небольшом подиуме струнный квартет лениво наигрывал классику.       Ган Хи и Хеюн тут же перехватили какие-то старые знакомые по бизнесу, и Сын Хён, воспользовавшись моментом, плавно отступил в тень одной из массивных колонн. Взяв с подноса бокал с соком, он окинул взглядом эту ярмарку тщеславия. Напыщенные инвесторы, фальшивые улыбки, светский треп — Топа от всего этого слегка подташнивало, но он терпеливо ждал.       И дождался.       В дальнем конце зала, прямо у импровизированной сцены, стояла хозяйка вечера — мать Джиёна. Она эмоционально, но приглушенно отчитывала кого-то из помощников, нервно поправляя дорогое колье. А рядом с ней, с самым обреченным и несчастным видом на свете, стоял Джиён.       Рыжий выглядел безупречно и дорого. Черный приталенный смокинг сидел на его худощавой фигуре идеально, подчеркивая хрупкость, а огненные волосы были аккуратно уложены назад. В руках он держал какую-то папку со сценарием — похоже, мать все-таки заставила его подстраховать слившегося ведущего. Но выражение его лица… Джиён выглядел так, словно его вели на смертную казнь. Он тупо смотрел в пол, кивал на очередные упреки матери и мечтал провалиться сквозь землю. На его лице снова была эта глухая, серая маска депрессии и покорности, которую Сын Хён так сильно ненавидел.       «Ну уж нет, мелкий. Из этой ямы я тебя вытащу», — подумал Топ.       Сын Хён поставил бокал на проходящий мимо поднос, поправил манжеты рубашки и медленным, хищным шагом направился прямиком через весь зал к этой семейной паре. На его лице играла едва заметная, дерзкая ухмылка.       Когда до них оставалось всего пара метров, Джиён, словно почувствовав чужой тяжелый взгляд, лениво поднял голову. Их глаза встретились.       Надо было видеть, как в эту секунду изменилось лицо Квона. Его глаза округлились до размеров кофейных блюдец, челюсть едва заметно приоткрылась, а папка со сценарием чуть не выскользнула из онемевших пальцев. Вся его сонная хандра испарилась за долю секунды, уступив место шоку. Он смотрел на двухметрового Сын Хёна в роскошном смокинге, который уверенно шел к нему, как на оживший призрак.       — Добрый вечер, госпожа Квон, — глубокий, бархатный бас Сын Хёна заставил мать Джиёна прервать свою гневную тираду и обернуться. Топ вежливо и идеально галантно поклонился женщине. — Потрясающий прием. Рад видеть вас в здравии.       Мать Джиёна на секунду растерялась, но, быстро узнав сына Ган Хи, тут же расплылась в светской улыбке:        — О, Сын Хён! Какая неожиданность! Ган Хи говорила, что ты придешь, но я не думала… Как ты вырос, какой мужчина!       Пока женщина восторженно щебетала, Сын Хён перевел свой насмешливый, горящий взгляд на замершего Джиёна и подмигнул ему:       — Привет, Джиён. А ты, я вижу, сегодня за главного? Текст не забыл от страха?       Киран Хан, удивленно моргнула, переводя взгляд с высокого, уверенного Сын Хёна на своего ошарашенного сына.       — На самом деле, госпожа Квон, — непринужденно продолжил Топ, сохраняя на лице безупречную светскую маску. — Я вижу, что у вас возникли накладки с программой. Если хотите, я могу помочь Джиёну провести этот вечер. Вдвоем у нас получится гораздо динамичнее.       Киран Хан на секунду лишилась дара речи, а потом ее глаза вспыхнули надеждой:       — О, Сын Хён, это было бы просто спасением! Но ты уверен? Тут ведь столько серьезных людей, инвесторов…       — Абсолютно, — Топ едва заметно ухмыльнулся, краем глаза наблюдая, как Джиён отчаянно подает ему знаки прекратить этот балаган. — Более того, мы с Джиёном можем не только провести официальную часть. Мы подготовили небольшой творческий сюрприз. Можем исполнить для гостей песню.       Топ залез в карман смокинга и изящным жестом достал маленькую черную флешку, протягивая ее маме Джиёна. Киран Хан обрадовалась еще сильнее, едва ли не светясь от гордости. Ведь этот благотворительный вечер был организован крупным развлекательным агентством специально в поддержку талантливой молодежи. Выступление ее сына вместе с наследником семьи Чхве идеально вписывалось в концепт мероприятия и сулило бешеные овации от прессы и инвесторов. Она тут же выхватила флешку и позвала звукорежиссера.       — Хён, ты с ума сошел?! — прошипел Джиён, как только его мать отошла. В его глазах паника пополам с адреналином сменила прежнюю тоску. — Какая песня? Какие ведущие?!       — Расслабься, мелкий. Будет весело, — подмигнул ему Топ, забирая у него из рук один из микрофонов. — Погнали.       Когда они вдвоем поднялись на сцену, по залу прошел удивленный шепот. Два невероятно красивых, высоких парня в идеально сидящих на них смокингах приковали к себе все взгляды. Сын Хён со своим глубоким, бархатным басом взял на себя роль ведущего, задающего солидный тон, а Джиён, быстро поборов стартовый мандраж, включил всё свое обаяние старосты.       Они шутили, легко и непринужденно объявляли лоты благотворительного аукциона, представляли спонсоров и умело разбавляли душную атмосферу светского раута подростковой энергетикой. Их контраст — ледяное, ироничное спокойствие Топа и живая, яркая харизма рыжеволосого Джиёна — держал зал в полном восторге. Киран Хан стояла внизу, победно улыбаясь своим коллегам по бизнесу, а Ган Хи и Хеюн тихонько перешептывались, пораженные тем, как Сын Хён буквально расцвел на этой сцене.       Официальная часть подошла к концу. Гости уже расслабились, попивая шампанское, когда на сцену снова вышла Киран Хан.       — Дорогие гости, инвесторы и друзья! — объявила она в микрофон. — Наш вечер посвящен поиску и поддержке молодых талантов. И в завершение официальной программы я бы хотела предоставить слово нашим замечательным ведущим. Эти два молодых человека исполнят для вас песню собственного сочинения. Прошу внимания!       Зал вежливо зааплодировал. Киран спустилась, а свет в зале резко приглушили, оставив лишь пару синих софитов, направленных на сцену. Музыканты струнного квартета уступили место электронной аппаратуре.       Сын Хён и Джиён остались стоять в центре. Топ, слегка отступив назад, кивнул Джиёну, безмолвно перекладывая на него вступительную речь. Джиён глубоко вздохнул, крепче сжал микрофон и посмотрел прямо в зал. Вся его напускная светская вежливость исчезла.       — Эта песня не о красивой жизни и не о деньгах, — тихо, но отчетливо произнес Джиён, и его голос разнесся по притихшему залу. — Это то, что на самом деле испытывают современные подростки прямо сейчас. За фасадом идеальных оценок, дорогих костюмов и родительских ожиданий… скрывается огромная, глухая пустота. Одиночество и страх оказаться неудачником в этом идеальном мире. Песня называется «Loser».       Джиён опустил микрофон, и в этот же миг из колонок раздался плотный, меланхоличный бас и те самые плачущие клавишные партии, которые они когда-то вместе собирали на домашнем компьютере Сын Хёна.       Квон вступил первым. Его голос, чистый, но полный скрытого надрыва и боли, буквально прошил элитную публику. Когда же на припеве вступил Сын Хён, и его тяжелый, хриплый, невероятно низкий рэп зазвучал в контрасте с высоким вокалом Джиёна, по залу пробежала осязаемая волна шока. Это не было похоже на приглаженную поп-музыку, которую обычно крутили на таких вечерах. Это была чистая, обнаженная исповедь двоих раненых парней.       Они пели, двигаясь по сцене, полностью растворяясь в треке. Вся депрессия Джиёна, вся злость Сын Хёна выходили наружу через эти строчки. Богатые инвесторы, продюсеры агентства, их матери — все замерли с бокалами в руках, завороженно глядя на сцену. Настоящий, искренний арт пробил броню светского лицемерия.       Когда смолкли последние аккорды, в зале на секунду повисла оглушительная, мертвая тишина. А затем помещение буквально взорвалось шквалом бешеных аплодисментов и криков «браво». Продюсеры из агентства развлечений тут же начали переглядываться, понимая, что перед ними стоят будущие суперзвезды.       Джиён тяжело дышал, на его лбу выступили капли пота, а на губах играла ошарашенная, но абсолютно счастливая улыбка. Он повернулся к Сын Хёну. Топ стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на рыжего с гордостью. Его план сработал на все сто — депрессия Квона была сожжена дотла на этой сцене.       Сын Хён не стал дожидаться, пока их задушат в лицемерных объятиях восторженные инвесторы и наседающие продюсеры. Едва сойдя со сцены, он ловким движением прихватил со стола у колонны две запечатанные бутылки дорогого шампанского. Перехватив Джиёна за запястье, Топ быстрым шагом потащил его прочь из душного банкетного зала — мимо ошарашенной Киран Хан, мимо улыбающихся Ган Хи и Хеюн, прямо к выходу на улицу, на ходу вбивая адрес в приложении такси.       Адреналин после выступления еще бурлил в венах. Парням обоим нужно было срочно выпустить пар и выпить после такого сумасшедшего вечера.       Машина довезла их до отеля Чхве за считанные минуты. Оказавшись в просторном пентхаусе, они первым делом сбросили у порога тесные лакированные туфли и сорвали удушающие бабочки. Сын Хён сразу прошел к панорамному окну, открыл створку, впуская в комнату ночную прохладу, и достал пачку сигарет.       Они стояли у открытого окна, по-прежнему в классических брюках и белых рубашках с расстегнутыми верхними пуговицами, и молча курили. Дым медленно утягивало в ночное сеульское небо. Сын Хён с глухим хлопком открыл первую бутылку шампанского и протянул её Джиёну прямо так, горлышком вперед, без всяких бокалов.       Пили быстро, почти не закусывая, празднуя свой безумный триумф. Алкоголь подействовал мгновенно. Джиён, который за последние месяцы разучился расслабляться, захмелел очень быстро.       Спустя час он уже сидел на ковре, прислонившись спиной к дивану, с глуповатой, мягкой и абсолютно пьяной улыбкой. На его щеках горел румянец, а рыжие волосы окончательно растрепались. Прикрыв глаза, он покачивал в руке полупустую бутылку и тихо, слегка тягуче, но удивительно красиво запел, словно обращаясь к пустоте:       — Yeongeugi kkeunnago nan dwi honjaseo gaekseoge nama… — его голос, уже не надрывный, как на сцене, а мягкий и меланхоличный, заполнил комнату. — Jomyeongi kkeojin mudaereul bon jeogi innayo. Eumang sorido, bunjuhi doragadeon seteudo, ijen da meomchun chae… Mudae wien jeongjeongmani namaitjyo. Godongmani heureugo itjyo…       Сын Хён, сидевший в кресле напротив, замер с сигаретой у губ, внимательно слушая эту незнакомую, старую песню.       Джиён замолчал, сделал еще один глоток прямо из горлышка и тихо хмыкнул, глядя на пузырьки в бутылке.       — Знаешь, Хён… — пьяно протянул он, подняв на Топа затуманенный взгляд. — Я эту песню постоянно с самого детства пою. Каждый раз, когда дома никого не было, когда стены давили… Или когда просто становилось дико грустно. Она меня всегда отвлекала. Запирался в комнате и напевал под нос, чтобы этот дурацкий мир вокруг стал хоть немного тише, — он глухо рассмеялся, качнув головой, и добавил совсем тихо, почти шепотом: — И сейчас… сейчас тоже иногда так делаю. Когда совсем накрывает.       Сын Хён молча смотрел на него сквозь сигаретный дым. В этот момент Квон казался ему совсем хрупким и настоящим, без всей этой глянцевой школьной маски образцового старосты. Топ затушил сигарету в пепельнице, поднялся со своего места и сел на ковер прямо рядом с Джиёном, забирая у него из рук бутылку, чтобы тот окончательно не отключился. Тот шумно выдохнул и, покачиваясь, поднялся с ковра. Алкоголь приятно туманил мозг, но лицо горело, и ему срочно требовалось вернуть себе хоть немного трезвости.       — Пойду… лицо ополосну, — пробормотал он и направился в глубь пентхауса, держась рукой за стены.       В просторной ванной комнате Сын Хёна царил такой же стильный минимализм. Джиён включил ледяную воду, набрал полную пригоршню и плеснул себе в лицо, блаженно зажмурившись. Стало немного легче. Он вслепую потянулся к зеркальной полочке, чтобы взять полотенце, но его пальцы наткнулись на пару увесистых незнакомых коробок.       Джиён смахнул капли с ресниц и присмотрелся. На полке стояли профессиональный осветлитель высокой степени и коробка с качественной белой краской для волос. С пьяной улыбкой на лице он сцапал обе коробки, вернулся в гостиную и замахал ими перед лицом Топа.       — Хён! — весело протянул рыжий, плюхаясь обратно на ковер. — Ты что… покраситься втихаря хотел? Решил имидж плохиша сменить на белого и пушистого?       Сын Хён лениво перевел взгляд на коробки в руках парня и недовольно поморщился, сделав глоток шампанского.        — Это нуна пошутила, — буркнул Топ. — Привезла из своего свадебного путешествия. Всучила мне и заявила, что блондины в Париже сейчас — самый писк моды. Только умолчала, зараза, что видела она этих блондинов на гей-параде. Так что пусть лежит.       В затуманенной алкоголем голове Джиёна в эту секунду сработал какой-то безумный тумблер. Он перевел взгляд на коробки, потом на идеально уложенные, темные волосы Сын Хёна, и его глаза азартно заблестели.       — Хён… А давай я тебя покрашу? Прямо сейчас! — Топ даже бровью не повел, лишь посмотрел на него как на сумасшедшего.       — Ты пьяный в хлам, звездочка. Какая покраска? А если у меня волосы отвалятся или что-то не так выйдет? Мне потом с плешью ходить?       — Да брось ты! — Джиён обиженно надул губы и гордо вскинул голову. — Я в свой рыжий тоже пьяным красился в первый раз, сам, в пустой квартире. Видишь? Всё нормально вышло, идеальный цвет! Короче, сиди тихо, я всё сделаю.       Сын Хён несколько секунд смотрел на это загоревшееся энтузиазмом рыжее чудо. Протестовать и спорить было слишком лень, да и алкоголь внутри шептал, что терять им сегодня уже точно нечего. Топ тяжело вздохнул и обреченно махнул рукой:       — Валяй. Но если я стану похож на общипанного цыпленка, ты будешь сам меня стричь под ноль.       Джиён победно вскрикнул и умчался в ванную. С этого момента его пьяная расслабленность куда-то испарилась — проснулся истинный перфекционист. Он нашел стеклянную пиалу, надел защитные перчатки и начал аккуратно, строго по инструкции разводить осветлитель с оксидом. Он сосредоточенно размешивал порошок кисточкой, пока масса не стала однородной, без единого комочка. Вернувшись в комнату, Джиён усадил Сын Хёна прямо на пол перед диваном, а сам устроился позади него.        — Не вертись, маэстро за работой, — скомандовал рыжий.       Несмотря на выпитое, руки Джиёна двигались на удивление плавно и чутко. Он бережно, прядь за прядью, наносил едкую смесь на жесткие короткие волосы Топа, стараясь не задевать кожу головы. Сын Хён сидел неподвижно, чувствуя мягкие прикосновения пальцев Джиёна к своей голове, и внутри него разливалось странное, непривычное спокойствие. Когда с нанесением было покончено, Джиён засек время.       — Так, ждем сорок минут. Меньше нельзя, а то пигмент не уйдет.       Эти сорок минут пролетели незаметно. Парни продолжали потягивать шампанское из второй бутылки и неторопливо разговаривать обо всем на свете. Смесь на голове Топа постепенно густела, а его темные волосы на глазах теряли свой природный цвет, пока наконец совсем не пожелтели, став похожими на яркий цыплячий пух.       — Время! Пошли смывать, — скомандовал Джиён, оценив результат.       В ванной Сын Хён наклонился над раковиной, а Джиён тщательно смыл остатки осветлителя прохладной водой. Когда Топ выпрямился и посмотрел в зеркало, на него глядел совершенно безумный ядерно-желтый парень. Сын Хён хмыкнул, взял полотенце и слегка высушил свои короткие волосы, подготавливая их ко второму, самому главному этапу — нанесению белоснежной краски. Джиён вовсю орудовал кисточкой, тщательно распределяя белую краску по пожелтевшим прядям Топа, и никак не мог заткнуться. Алкоголь сделал его язык катастрофически длинным.       — Не, ну Хён, ты только представь, — прыснул Квон, аккуратно разделяя волосы на проборы. — Если эта краска сейчас не перекроет желтизну, тебе придется идти в школу прямо так. Будешь у нас не суровым школьным бандитом, а символом корейского фастфуда — сумасшедшим цыпленком-хакером. Нам останется только заставить тебя кукарекать на рэп-баттлах, и всё, просмотры на Саундклауде взлетят до небес!       Сын Хён недовольно заворчал, но шутка оказалась настолько дурацкой и живой, что он не выдержал. Уголки его губ поползли вверх, и он тихо, искренне усмехнулся. Джиён, стоявший сзади, уловил это движение по едва заметному подергиванию плеч Топа. Он замер с кисточкой в руке и удивленно, с затаенным дыханием протянул:       — Ты что там… улыбаешься?       — А что, если так? — не оборачиваясь, глухо бросил Топ, но улыбку скрывать уже не стал.       — Я никогда не видел твоей улыбки, — тихо, почти завороженно признался Джиди. — Ну, то есть… настоящей, искренней. Не той маски для инвесторов, которую я видел сегодня или хищного оскала в коридорах школы. Дай посмотрю.       Джиён, как был в перчатках, быстро обошел Сын Хёна и заглянул ему прямо в лицо. Топ всё еще продолжал улыбаться — мягко, открыто, совсем не так, как привыкли видеть окружающие. И Квон буквально залип. Он замер на месте, рассматривая парня, и поймал себя на мысли, что эта редкая, теплая улыбка невероятно шла суровому Сын Хёну, мгновенно стирая с его лица всю напускную жестокость. Топ первым прервал эти затянувшиеся гляделки. Ловко перехватив чужой взгляд, он насмешливо выгнул бровь:       — Ты красить собираешься дальше? А то я из-за твоих заглядываний точно лысым останусь или в леопарда пятнистого превращусь.       Квон тряхнул головой, прогоняя наваждение, весело усмехнулся и вернулся на свое место за спиной Топа:       — Ладно-ладно, ворчун, сиди ровно. Маэстро завершает шедевр.       Когда с покраской наконец было покончено, парни вернулись в гостиную. Тут выяснилось, что обе бутылки шампанского опустели до последней капли. Градус требовал продолжения, поэтому Топ подошел к своему встроенному мини-бару и достал оттуда одну из бутылок глубокого темного стекла. Они устроились на диване, налив алкоголь в бокалы, и принялись ждать, пока краска сделает свое дело.       Джиён сделал глоток, с удивлением причмокнул от богатого, терпкого вкуса и, повернув голову к Сын Хёну, негромко спросил:       — Слушай, Хён… А твоя мать вообще знает, ну… что ты пьешь?       — Знает, — спокойно ответил Топ, крутя бокал в руке. — Против вина она ничего не имеет. Тем более это вино с наших собственных виноградников. У отца свой крупный винодельческий бизнес, он практически живет им, растворился в этом деле полностью. Мать из-за этого с ним когда-то и развелась — просто устала, наверное, вечно быть на втором месте после винограда. Но они сейчас ведут себя как лучшие друзья. Он часто привозит мне и ей свои лучшие коллекционные вина. Отец знает мою страсть к виноделию и уверен, что я в будущем стану единственным наследником его бизнеса.       Джиди внимательно слушал, устроив подбородок на ладони. В полумраке комнаты его глаза по-особенному блестели.        — А ты сам-то… кем хочешь быть? Ну, если отбросить планы твоего отца.       Сын Хён на секунду задумался, глядя на игру света в рубиновой жидкости бокала. Он медленно выдохнул:       — Не знаю, мелкий. Мне слишком многое нравится. Виноделие — это круто, это целая наука и искусство. Но еще я обожаю современную живопись, дизайн. И музыку, нашу музыку. Я не хочу выбирать что-то одно. Я хочу заниматься всем и сразу.       Джиён понимающе улыбнулся, чувствуя, как этот разговор сближает их еще сильнее, пока на часах медленно истекали минуты до финального преображения Топа.       — Так, время вышло. Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу, — скомандовал Джиён, поднимаясь с дивана и увлекая Топа за собой в ванную.       Сын Хён послушно зажмурился, позволяя рыжему направлять себя. В ванной он снова наклонился над раковиной. Джиён бережно и тщательно смыл остатки белой краски, то и дело задевая пальцами кожу головы Топа, отчего у того по телу пробежали едва заметные мурашки. Накинув на голову парня полотенце, Джиён заставил его сесть на пуфик перед зеркалом.       — Глаза не открывать, это сюрприз! — предупредил Квон, беря в руки фен.       Он включил теплый воздух и принялся сушить короткие волосы Сын Хёна, одновременно создавая укладку, которая, по его мнению, идеально подошла бы парню. Джиён подошел к делу как истинный художник. Если до покраски у Сын Хёна были привычные, жесткие темные волосы, которые он вечно то зализывал назад, то заставлял торчать в хаотичном беспорядке, то теперь прическа должна была передавать его характер.       Во-первых, Джиён решил сделать челку, которая бы мягко опускалась на лицо, подчеркивая суровость бровей и острые скулы. По мере высыхания краска раскрывалась во всей красе. Волосы стали ледяными, почти белыми, с ярким неоново-голубым отливом. Цвет казался настолько холодным, будто макушку припорошило чистым зимним снегом.       Джиён добавил дерзкую форму: никаких зализанных прядей. Волосы были подстрижены коротко, но лежали пышно. Квон взъерошил их пальцами, зафиксировал лаком, направив челку вперед и немного вверх. Общий вид получился невероятным — прическа выглядела остро, колюче и очень дерзко. Она идеально гармонировала с его белоснежной рубашкой и тонкими чертами лица.       — Ну всё, открывай, — выдохнул Джиён, гордо отступая на шаг и любуясь своей работой.       Сын Хён открыл глаза и замер, разглядывая себя в зеркале. Контраст с тем, что было «до», просто поражал. Вместо привычного мрачного парня на него смотрел чертовски стильный и опасный блондин с ледяным отливом волос. Топ поднял руку, потрогал жесткие от лака пряди, а затем его губы расплылись в довольной ухмылке. Он подмигнул в зеркале стоящему рядом и сияющему от гордости Джиёну. Образ получился абсолютно идеальным.       — Слушай, мелкий, а у тебя талант, — Сын Хён продолжал разглядывать своё ледяное отражение в зеркале, поворачивая голову то так, то этак. — Надо это дело отпраздновать.       Парни вернулись в гостиную, где их ждала недопитая бутылка изысканного отцовского вина. К этому моменту Сын Хён, который обычно мог перепить половину школы, и сам начал медленно, но верно хмелеть — сказывался безумный день, адреналин от выступления и то томительное, расслабляющее спокойствие, которое накатывало рядом с Квоном. Что уж говорить про самого Джиёна, который в плане алкоголя был слабаком и трезвел разве что во сне.       Буквально через двадцать минут вино окончательно ударило Квону в голову, и его потянуло на подвиги. Сын Хён как раз делал глоток, когда Джиён внезапно вскочил, нацепил на голову пустую стеклянную пиалу из-под осветлителя, взял в руку пустую бутылку из-под шампанского как микрофон и с абсолютно серьезным, пафосным лицом начал пародировать директора их школы, зачитывающего утреннюю нотацию на линейке. При этом он так уморительно путал пафосные слова и спотыкался о собственный смокинг, что Топ не выдержал. Он прыснул, закашлялся от вина и начал в голос ржать, согнувшись пополам и пряча лицо в ладонях. Видеть Квона в роли безумного директора с миской на голове было выше его сил.       — Хё-ё-ён, ну включи музыку! — взмолился Джиён, сбросив наконец пиалу на диван. — Нам нужен ка-а-ач! Включи!       Сын Хён, всё еще посмеиваясь, дотянулся до пульта и врубил через студийные колонки плотный, качающий хип-хоп трек с сочными басами. Джиёна дважды просить не пришлось. Несмотря на приличный градус в крови, двигался он невероятно. Он начал танцевать прямо посреди гостиной, пластично, легко, ловя каждый бит. Рубашка окончательно расстегнулась, рыжие волосы растрепались, а в глазах горел пьяный, дикий огонь. Сын Хён завороженно смотрел на него из кресла, не в силах отвести взгляд от этого безумного, чертовски харизматичного зрелища.       Правда, магия длилась недолго. На особо резком развороте пьяная гравитация взяла вверх: Джиён запутался в собственных ногах, потерял равновесие и с глухим звуком пропахал ковёр, распластавшись звездой. Топ тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла:       — Ну всё, артист, тебе спать пора. Ты уже вообще в зюзю.       — Нет! — послышалось из ковра. Джиён с трудом перевернулся на спину и уставился на Топа мутным взглядом. — Я срезвыш… как треклышко! Честно!       Сын Хён усмехнулся, подошел поближе, присел на корточки и вытянул перед его носом два пальца:        — Ага, вижу. Сколько пальцев я показываю? — Джиён долго, напряженно всматривался в его руку, смешно сводя глаза к переносице, а потом уверенно выдал:       — Эээ… ножницы. Погнали, цу-е-фа!       — Ну точно, приехали. Пошли спать, — Топ фыркнул, перехватил Джиёна под мышки и рывком поднял на ноги.       — Неееет! Еще пять минут! Хён, пусти-и-и! — Квон начал отчаянно брыкаться, цепляться ногами за косяки и ныть, пока Сын Хён, как большого капризного ребенка, тащил его по коридору в свою спальню.       Они кое-как дошли до огромной кровати. Сын Хён уже собирался аккуратно уронить это рыжее несчастье на подушки, как вдруг Джиён резко, со всей оставшейся пьяной дурью вырвался и дернулся в сторону. Центр тяжести сместился, Топ не удержался на ногах, и они оба с размаху полетели на кровать.       Раздался глухой стук. Сын Хён оказался распластан на матрасе, а Джиён плашмя рухнул прямо на него, уткнувшись носом куда-то в районе ключицы Топа. Сын Хён замер в шоке. Его сердце пропустило удар, а потом застучало, будто после марафона. Он не мог пошевелиться, чувствуя всем телом чужое тепло, дыхание Джиёна на своей шее и то, как парень уютно устраивается на его груди. Топ судорожно выдохнул, собираясь скинуть с себя эту пьяную ношу, но… в этот самый момент сверху раздалось тихое, мерное сопение.       Джиён просто вырубился. Заснул за долю секунды, найдя в Сын Хёне самую удобную в мире подушку. Новоиспеченный ледяной блондин так и остался лежать в полумраке спальни, со стучащим как сумасшедший сердцем, в полном ступоре пялясь в потолок и не зная, что, чёрт возьми, ему теперь делать с этим мирно спящим на нем пьяным телом.       Сын Хён пролежал без движения минут пятнадцать, боясь даже вздохнуть поглубже. Парень на нём спал на удивление крепко, уткнувшись носом в воротник его рубашки и тихонько сопя. В комнате царила полная тишина, нарушаемая лишь этим мерным дыханием и глухим стуком сердца самого Топа, которое никак не хотело возвращаться в нормальный ритм.       «И что мне с тобой делать, ходячая катастрофа?» — мысленно вздохнул Сын Хён, косясь на макушку Квона. Рыжие пряди забавно контрастировали с его собственными, теперь уже ледяными волосами.       Понимая, что спать вдвоём в смокингах, да еще и в такой позе — это верх мазохизма, Топ аккуратно, сантиметр за сантиметром начал выбираться из-под Джиёна. Перекатив спящего парня на бок, он наконец-то смог нормально вздохнуть и сел на край кровати.       Джиён во сне недовольно поморщился, лишившись «подушки», и свернулся калачиком, поджав колени. Сын Хён, тихо чертыхаясь под нос, принялся стаскивать с друга пиджак. Квон вяло мычал, что-то бормотал про «еще пять минут, мам» и брыкался, но Топ проявил упрямство: снял с него смокинг, стянул ремень с брюк, чтобы тому ничего не давило.       Укрыв это рыжее недоразумение теплым одеялом до самого подбородка, Сын Хён на секунду задержался. В полумраке спальни Джиён выглядел беззащитным и спокойным. Вся та серая, удушающая тоска, которая съедала его последние дни, полностью отступила, уступив место нормальному, здоровому сну. План «встряски» определенно удался, пусть и зашел в какое-то совершенно неожиданное русло.       Топ дошел до двери, выключил свет и вернулся в гостиную. Спать не хотелось абсолютно — алкоголь всё еще бродил в крови, а мысли скакали как сумасшедшие. Он подошел к зеркалу в прихожей и снова посмотрел на себя. Из темноты на него глядел парень с неоново-белыми волосами. Сын Хён запустил руку в жесткую от лака челку, взъерошил её и негромко усмехнулся. Этот вечер они оба точно запомнят надолго.       Скинув собственный пиджак прямо на диван, Топ устроился в кресле, вытянул ноги и устало прикрыл глаза, решив до утра побыть здесь.       

*****

      Утро началось для Квона с дикого, раскалывающего голову звона в ушах. Он тяжело застонал, попытался сильнее зарыться лицом в подушку, но вместо привычного запаха собственного кондиционера для белья уловил едва заметный, дорогой и терпкий парфюм с нотками табака.       Джиён резко распахнул глаза. Комната была залита мягким утренним светом, но это совершенно точно была не его спальня. Огромная кровать, стены благородного темного оттенка, минималистичный и строгий интерьер — Джи первые минуты вообще не соображал, где находится и как сюда попал. Сердце испуганно екнуло, в голове вовсю бушевали похмельные «вертолеты», а во рту было так сухо, словно он жевал песок.       Он сел на кровати, с удивлением обнаружив, что на нем нет смокинга — только брюки и наполовину расстегнутая белая рубашка.       Джиён закрыл лицо ладонями, судорожно пытаясь восстановить хронологию вчерашнего дня. В памяти начали вспышками, как в рваном монтаже, всплывать обрывки безумного вечера: душный благотворительный прием, сцена, микрофон в руке… Сын Хён! Они ведь пели «Loser» прямо перед толпой инвесторов! А потом… потом было такси, пентхаус Топа, виноградники его отца, шампанское.       — О боже… — Джиён замер, когда перед глазами со всей отчетливостью встала картина, как он с пустой миской для краски на голове пародирует директора школы, а Топ сотрясается от хохота. — Скажи, что я этого не делал…       Тут воспоминания дошли до момента в ванной. Осветлитель. Краска. Покраска. Джиён окончательно протрезвел от шока. Он подорвался с кровати и, стараясь не шуметь, на цыпочках выбежал из спальни в гостиную, молясь всем богам, чтобы у Сын Хёна не отвалились волосы.       На диване, закинув одну руку за голову, мирно спал хозяин квартиры. Джиён замер посреди комнаты, и его челюсть медленно поползла вниз. При дневном свете результат его ночного творчества выглядел просто улётно. Никакой желтизны. Волосы Сын Хёна отливали идеальным, дорогим ледяным блондом, а растрепавшаяся за ночь челка мягко падала на лицо, делая его резкие, суровые черты лица непривычно стильными. В этой смятой белой рубашке Топ сейчас выглядел не как школьный бунтарь, а как дерзкая модель с обложки какого-нибудь европейского журнала.       Пока Джиён завороженно, затаив дыхание, разглядывал плоды своего пьяного мастерства, Сын Хён на диване завозился. Он нахмурился от заглянувшего в панорамное окно солнца, медленно открыл глаза и сразу наткнулся взглядом на застывшего посреди гостиной рыжего.       Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга. Наконец, Сын Хён хриплым, низким спросонья голосом нарушил тишину:       — Ну привет, маэстро. Иди сюда, будешь оценивать, выжили мои волосы или нет.       Джиён нерешительно подошел ближе, пока Сын Хён поднимался с дивана и потягивался, разминая затекшую шею. Они вместе дошли до большого зеркала в прихожей. При дневном свете неоново-белые, ледяные волосы Топа выглядели еще круче — этот цвет подчеркивал его смуглую кожу и делал взгляд темных глаз почти гипнотическим.       Сын Хён несколько секунд внимательно разглядывал себя, запустил пальцы в стильную рваную челку, а затем на его лице расплылась широкая довольная ухмылка. Он повернулся к затаившему дыхание Квону и выдал: — Охуенно. Серьезно, мелкий, это просто охуенно. У меня аж желание прямо сейчас что-то написать появилось.       — У меня, если честно, тоже, — облегченно выдохнул Джиён, наконец-то улыбнувшись в ответ.       — Только давай на этот раз обойдемся без депрессии и соплей. Напишем что-нибудь дикое и веселое, под стать новому прикиду, — хмыкнул Топ, доставая с полки их рабочий блокнот и бросая его Джиёну вместе с ручкой. — Держи. Начнешь, пока я в душ схожу.       Пока в ванной шумела вода, Джиён устроился на подоконнике, поджав под себя одну ногу. Мысли в его похмельной голове крутились с бешеной скоростью. Накануне они взорвали чопорный зал своей тяжелой, мрачной исповедью, а потом… потом Сын Хён вытащил его в эту квартиру, пил с ним вино, смеялся над его дурацкими пьяными выходками, доверял свои семейные тайны и позволил прикоснуться к себе, полностью доверив свой образ. Впервые за долгое время Джиён чувствовал не удушающее одиночество пустых стен, а невероятный, искрящийся электрический разряд между ними. Это было дико, непривычно, странно и чертовски весело.       Именно эти сумасшедшие эмоции, алкогольный шлейф и ночная химия вылились на бумагу. Джиён писал около часа, долго зачеркивая строчки и напевая под нос. Когда Сын Хён вышел из душа, вытирая полотенцем мокрую платиновую челку, Джиён протянул ему блокнот с самым началом нового трека:       Этой ночью мы устроим фрик-шоу, freaky-freaky, да!        Детка, дай мне огня, give me, give me some, да!       Между нами искры, электрический разряд, да!        Можешь дать мне еще? Can you give me, give me some?       Сегодня ночью мы сойдем с ума, freaky-freaky, да!       Детка, дай мне огня, give me, give me some, да!       Между нами искры, электрический разряд, да!       Можешь дать мне еще? Can you give me, give me some? **       Сын Хён пробежался глазами по строчкам, тихо зачитал их вслух, и ухмыльнулся, посмотрев на рыжего:       — А вот это уже правильный настрой. Ну что, маэстро, давай раскачаем этот трек дальше? — Сын Хён медленно прочитал строчки вслух еще раз, отстукивая ладонью по столу быстрый, прыгающий ритм. — «Электрический разряд»? — Топ насмешливо вскинул бровь, косясь на Квона, который от смущения и похмелья попытался спрятать нос в воротник рубашки. — Это ты про то, как я вчера свалился на кровать, а ты улегся сверху и захрапел? Действительно, искра, буря, безумие.       — Хён, заткнись! — Джиён запустил в него диванной подушкой, но на губах парня вовсю сияла широкая, живая улыбка. Маска идеального старосты была окончательно разбита. — Нормальный текст, качающий! Пиши давай продолжение, твоя очередь.       Сын Хён, вернувшись из душа, даже не стал долго раздумывать. Текст, который он набросал в блокнот прямо на ходу, крутился в его голове ещё под струями горячей воды. Парень просто перенёс на бумагу свои первые дерзкие мысли, идеально поймав нужный вайб:       Этот трек — убойный, мой рэп — убойный,        мой стиль — убойный, да я сам убойный!        Нога дрожит в такт, гребу бабло,       гуляю по облакам, ay, do you wanna? **       Сын Хён с ухмылкой захлопнул блокнот и перебросил его обратно Джиёну. Рыжий поймал его у самой груди, быстро пробежался глазами по свежим строчкам и разочарованно выгнул бровь:       — Мало, — буркнул Джиди, недовольно ткнув пальцем в страницу. — Ты великий рэпер или где? Всего две строчки выдал!       — Нормально, — ничуть не смутился Топ, лениво поднимаясь с дивана и поправляя полотенце на шее, с которого всё еще капала вода на его новые ледяные волосы. — Твоя очередь. Я пока нам сварганю пожрать и покурю. Пиши давай, не отлынивай.       Сын Хён по-хозяйски направился в сторону кухни, оставив Джиёна наедине с блокнотом, карандашом и новой порцией вдохновения под звуки открывающегося холодильника.       Когда Сын Хён скрылся на кухне, Джиён остался один на один с блокнотом. Он покрутил в пальцах карандаш, хмурясь и вчитываясь в дерзкие строчки Топа. Своим коротким куплетом Хён задал планку — это должен был быть не просто веселый трек, а настоящий гимн уверенности и превосходства.       «Ладно, начало есть. Но что же такого крутого и подходящего под этот вайб можно написать дальше?» — задумался Джиён, покусывая колпачок карандаша. Он откинулся на спину, глядя в потолок пентхауса. В голове завертелись воспоминания о старых рэп-песнях, которые он тоннами слушал в детстве — треки, где андерграундные исполнители читали про свою абсолютную крутость, шальные деньги, уличный авторитет и пренебрежение к правилам.       Джиён азартно ухмыльнулся. Вчерашний благотворительный вечер с его фальшивыми улыбками продюсеров, строгие школьные рамки, вечные формулы и ожидания учителей — всё это вдруг показалось таким мелким. Ему захотелось выдать сумасшедший, эгоистичный манифест, который окончательно разнесет образ «тихого старосты Квона».       Пальцы сами начали быстро набрасывать строчки, складывая слова в хлёсткий, ядовитый ритм:       Слышишь «GD» — читай «GOD», без ложной скромности,       Если захочешь, я переверну твой мир вверх дном, до безумности.       Забудь про формулы, запомни лишь один секрет:       Я чертовски болен плюс один — Джиёна круче нет!       Мне сейчас один плюс семь — natural во всём,       I never lose, у дилеров инсульт, а мы ведем приём.        Хочешь успеха? Да, я — твой личный мануал,       Хочешь узнать меня? Тогда сотри весь официал.       В школе суровых улиц ты прогульщик, твой рэп — тоска,        На скучный трек моя цензура будет жестока и резка.       Мне не нужны ни громкое имя, ни помощь агентств, поверь,       Да я хоть устрою хрень — сорву овации со всех дверей. (Guess I'm famous)        Это твой первый урок, вход в мой фандом без лишних слов,       Пока ты просто чешешь языком, хвастаясь кучей долгов…        Мой личный счет — как бильярдный стол, бро,        Там слишком много нулей-шаров.**       Джиён так увлекся, что карандаш буквально летал по бумаге. В этих строчках он выплеснул всю ту дерзость, которую так долго подавлял в школе под маской примерного ученика, и одновременно знатно уколол все те развлекательные агентства, которые вчера крутились вокруг них на благотворительном вечере.       Когда с кухни потянулся аппетитный запах жареного бекона, Джиди победно захлопнул блокнот и крикнул в сторону кухни:       — Хён! Я написал! Иди читай!       Сын Хён вышел из кухни, держа в руке тарелку с дымящейся яичницей и поджаристым беконом. Забрав у Джиёна блокнот, он пробежался глазами по плотному тексту, и его брови удивленно поползли вверх. Топ тихо усмехнулся, покачал головой и уважительно протянул:       — Ничего себе… Ты и так можешь? Да еще и за полчаса управился. Это реально круто, мелкий. Без шуток. Ладно, иди ешь, я уже успел перекусить на кухне, так что сменю тебя на посту.       Джиён, довольный как слон после такой похвалы, утащил тарелку, а Топ устроился на диване с карандашом. Он перечитал всё с самого начала и сделал жирную пометку в блокноте: стартовые строчки Квона идеально ложились на припев и предприпев, задавая сумасшедший темп. Сын Хён закурил новую сигарету и погрузился в написание своего куплета.       За это время Джиён успел знатно набить желудок. Покончив с едой, он заглянул в гостиную, чувствуя себя жутко неуютно в измятой, пахнущей табаком и алкоголем праздничной рубашке.        — Хён, — тихо позвал он. — Можно я в душ схожу? И… дай какую-нибудь одежду и полотенце, а то этот костюм меня уже доконает.       — В шкафу бери всё, что хочешь, — не отрываясь от бумаги, отозвался Топ. — Но в ближайший час меня не трогай, я поймал волну.       Джиён быстро откопал в огромном гардеробе Сын Хёна безразмерную черную футболку и свободные спортивные штаны. Смыв с себя остатки вчерашнего похмельного кошмара под горячими струями воды, он переоделся — вещи Топа сидели на нем как мешок, приятно пахли тем самым дорогим парфюмом и дарили ощущение абсолютного уюта.       Выйдя в гостиную, Джиён увидел, что Топ всё еще сидит в той же позе, зависнув над блокнотом с легкой, хищной ухмылкой. Чтобы не мешать, Квон залез в его геймерское кресло и включил компьютер. Запустив какую-то сложную стратегическую головоломку, Джиди напрочь потерял счет времени. На особо сложном уровне, где нужно было просчитать десяток шагов вперед, он так увлекся, что по своей старой детской привычке начал сосредоточенно грызть ноготь на большом пальце. Вдруг из темноты, прямо над самым его ухом, раздался тихий, опаляющий кожу шепот:       — Не грызи ногти.       Джиён от неожиданности подпрыгнул в кресле чуть не до потолка, испуганно обернувшись. Сын Хён стоял сзади, опершись руками о подлокотники кресла и практически зажав рыжего в кольцо. Его новые ледяные волосы слегка растрепались, а в глазах плясали чертики. С довольной миной Топ швырнул блокнот прямо на колени Джиёну:       — Держи. Я закончил.       Джиён перевел дыхание, унял бешено застучавшее от испуга сердце и вчитался в свежие строчки Топа, которые звучали невероятно мощно и дерзко:       Я — T.O.P, и зовут меня призраком люди,       Да Винчи воскрес в моей голове, и мы судим.        Твой рэп — как снотворное, чисто декаф,        Тоскуешь по мне? Так садись на «Синкансэн», сломав свой шкаф.       На кухне моей Бэкон Фрэнсис готовит обед,       А я над твоей головой танцую, как Калдер, сто лет.        Эй, критики с умным лицом, что вы знаете вообще?       Я пухлым был в детстве, так что толк знаю в деньгах и «свином борще».       Приехал ты в Рим — так по римским законам живи,        А маленьким детям пора под крыло мамы, в любви.       Увидишь мой уровень — сразу поймешь свой предел,       Малыш, беги к маме, ты явно не у дел.       Сиянием брызжет, наружу фонтаном бьёт,       Источников муза моя никогда не прервет.       Я в стельку убойный, в глазах у всех — высший сорт,       Я пьян от искусства, и это мой личный курорт.       Это кино, где за столом настоящие профи,        Джи-Дрэгон и Дегиль устроят вам форменный шок и крах.***        Ну же, улыбку пошире на вашем лице!       Мы — мастера этой игры, мы дойдем до конца,       Заряжай пули в ствол — и бах-бах-бах! **       Джиён читал текст, и его глаза расширялись с каждой секундой. Это было жестко, метафорично и чертовски стильно.        — Хён… — выдохнул Джиди, поднимая на него восхищенный взгляд. — Про Бэкона и Калдера — это просто разрыв. Мы обязаны записать этот трек прямо на этой неделе!       Сын Хён довольно ухмыльнулся, глядя на то, как у Джиёна буквально горят глаза от написанного текста. Он выпрямился, убирая руки с подлокотников кресла, и отошел к рабочему столу, где стояло студийное оборудование.       — Кажется, ты входишь во вкус, мелкий, — хмыкнул Топ, открывая один из выдвижных ящиков. — Раз уж мы поймали эту волну, у меня есть идея. А давай-ка ты сам попробуешь музыку к этому треку написать? Накидай биты, подбери сэмплы. У тебя же куча мыслей в голове.       Джиён удивленно моргнул, переводя взгляд с компьютера на Топа:       — Сам? Но у меня же дома даже программы нормальной нет, да и…       — А тебе и не нужно писать это дома, — перебил его Сын Хён. Он повернулся и протянул Джиёну небольшую глянцевую пластиковую карточку. — Держи.       Джиён опустил взгляд и обомлел. На ладони лежала запасная электронная карта-ключ от пентхауса Топа.       — Меня на этой неделе не будет в городе, — пояснил Сын Хён, засовывая руки в карманы спортивных штанов. — Мы всей семьёй уезжаем к бабушке в провинцию. Надо наконец познакомить её с новоиспеченным мужем нуны, устроить семейный ужин и всё такое. Так что квартира в твоем полном распоряжении. Садись сюда, я прямо сейчас покажу и объясню тебе, что где включается, как устроена программа и куда записывать дорожки.       Джиён ошарашенно перебирал пальцами пластиковый прямоугольник, не веря, что Топ вот так просто оставляет ему ключи от своего роскошного убежища.       — Приходи в любое время, — добавил Сын Хён, и в его голосе проскользнула непривычная, мягкая теплота. — Можешь работать допоздна, хоть на ночь здесь оставайся, если увлечешься. Я вообще не против. Главное — еду из холодильника всю не съедай и напиши нам такой бит, чтобы у критиков челюсти отвалились. Ну что, готов учиться, маэстро?       До самого вечера воскресенья пентхаус Сын Хёна превратился в настоящую музыкальную лабораторию. Топ оказался на удивление терпеливым, хоть и строгим учителем. Он усадил Джиёна в своё геймерское кресло, а сам встал сзади, нависая над плечом и управляя процессом. Сын Хён не просто показывал, куда кликать, а раскладывал всё по полочкам: объяснял, как устроен интерфейс секвенсора, как правильно резать сэмплы, накладывать эффекты и выравнивать дорожки по сетке. Его низкий, размеренный голос действовал успокаивающе. Когда Джиён путался в горячих клавишах, Топ мягко перехватывал его руку вместе с мышкой, направляя курсор в нужную сторону. Квон, к огромному удивлению старшего, всё схватывал буквально на лету. Его музыкальный слух и природное чутье позволяли за считанные минуты понимать то, на что у других уходили недели.       Но к вечеру воскресенья время вышло. Джиён как раз увлеченно крутил ручки виртуального эквалайзера, когда электронный замок на входной двери пискнул, и в прихожую вошла Хеюн — старшая нуна Топа.       Отвлекшись от монитора, парни обернулись. Девушка, скинув туфли, заглянула в гостиную и дружелюбно улыбнулась:       — О, привет! — она перевела взгляд с рыжего Джиёна на ледяного блондина Сын Хёна и на секунду потеряла дар речи от нового имиджа брата, но быстро взяла себя в руки. Подойдя ближе, она весело обратилась к Джиёну: — Я Хеюн. Ушам своим не верю… Мой братец-затворник за несколько лет впервые привел сюда друга! Я думала, он тут мхом зарастет в своем одиночестве, — Джиён вежливо поклонился, немного смутившись, а Сын Хён лишь недовольно закатил глаза. Хеюн повернулась к брату и уже серьезнее напомнила: — Сын Хён, давай закругляйся. Мать звонила, пора собирать вещи, выезжаем рано утром. Бабушка нас заждалась.       Топ грустно, почти по-детски вздохнул. Ему чертовски не хотелось прерывать эти идеальные выходные. Он выключил компьютер, заставил Джиёна упаковать блокнот и вызвался проводить его.       Они молча шли по вечерней прохладной улице до автобусной остановки. На Сын Хёне был накинут капюшон, скрывающий его яркие белые волосы, и весь его вид выражал легкую тоску. Когда к остановке с тихим шипением подошел нужный автобус, Джиён внезапно повернулся к старшему. Посмотрев в его темные глаза, Джиди неожиданно для них обоих сделал шаг вперед и крепко, искренне обнял Топа на прощание, уткнувшись носом в плечо его просторной толстовки.       Сын Хён на секунду замер в легком шоке, не ожидая такой открытости, но затем его руки сами приподнялись, коротко и крепко прижав рыжего к себе в ответ.       — До встречи, Хён. Хорошей дороги, — улыбнулся Джиён, отстраняясь.       Он быстро запрыгнул в салон, автобус закрыл двери и тронулся, оставив Сын Хёна стоять на остановке с мягкой, задумчивой улыбкой на лице.       Когда Джиён открыл дверь своей квартиры, его впервые за долгие месяцы встретила не давящая мертвая тишина, а аппетитные запахи домашней еды и негромкая музыка. Его мать — вечно пропадающая на работе трудоголичка — сегодня решила устроить себе полноценный выходной. Она сидела на кухне в уютном домашнем халате, резала фрукты и, завидев сына, просияла.       Вечер они провели вместе: болтали, смотрели какое-то глупое шоу и просто смеялись. Женщина краем глаза с нежностью поглядывала на Джиёна. Она видела, как в его глазах наконец-то зажегся прежний живой огонек, и про себя искренне радовалась. Ей казалось, что её мальчик наконец-то нашел себе правильного, приличного друга из хорошей семьи, с которым ему по-настоящему хорошо.