Эффект таяния

      Едва они переступили порог винокурни, почувствовалась пронизывающая прохлада. Солнце едва виднелось над горизонтом, и мир за пределами тёплых стен "Рассвета" казался приглушённой акварелью — серой, холодной, безжалостно-чёткой. Кэйя, ступив на каменные ступени, на мгновение замер. Что-то в этом холоде — обычном, утреннем, знакомом с детства — показалось ему чужим. Словно сам воздух предупреждал: не ходи.       Дилюк вышел следом, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за его спиной, отрезая тепло и свет. Винодел был сосредоточен и молчалив, его лицо — непроницаемая маска, как и всегда. Но в движениях появилось что-то новое. Он не шёл вперёд, как обычно, привычно возглавляя путь. Он задержался на полшага позади, и Кэйя спиной чувствовал его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Не враждебный — и от этого ещё более сбивающий с толку. — Ты забыл, куда идти? — Голос Дилюка раздался неожиданно близко. — Или ждёшь, что я понесу тебя на руках? — О, прости, размяк от вашего гостеприимства, — Кэйя обернулся через плечо, натягивая привычную улыбку. — Всё гадал, не передумал ли ты. Может, решишь запереть меня ради безопасности Мондштадта в погребе до лучших времён? Там, кстати, весьма уютно и вина навалом, я бы не отказался.       Дилюк не ответил на шутку. Он смотрел на капитана — на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под единственным видимым глазом, на то, как он зябко повёл плечами, хотя всегда утверждал, что не чувствует холода. И затем, без единого слова, винодел снял с шеи шарф.       Тёмно-красный, плотной вязки, он ещё хранил тепло тела. Дилюк шагнул вперёд, и прежде чем Кэйя успел возразить, накинул шарф на его плечи и обернул вокруг шеи. Движения были быстрыми, почти грубыми — но пальцы, случайно коснувшиеся щеки, оказались удивительно тёплыми. — Дилюк, неужели ты всерьёз полагаешь, что стоит нам приблизиться к Драконьему хребту, как я мгновенно превращусь в жуткую ледяную глыбу или крио-попрыгунью? — Альберих приподнял бровь, но голос его прозвучал глуше — шарф уже скрыл половину лица. — Ты ведь помнишь, что лёд — это моя стихия? — Не ворчи, — Рагнвиндр затянул узел, возможно, чуть туже, чем требовалось. — Или ты хочешь, чтобы к нашей нынешней проблеме прибавилась ещё и простуда одного несносного капитана?       В его голосе была наигранная строгость, но Кэйя слишком хорошо знал это лицо. Знал каждую чёрточку, каждое мимолётное движение бровей. И сейчас, в уголках губ Дилюка, он уловил нечто давно забытое. Тень. Отголосок. Искру того самого мальчишеского веселья, что когда-то вспыхивало между ними. Не холодная усмешка — а почти улыбка. "Показалось", — решил он. Или захотел так думать.       Они ещё не успели отойти далеко от крыльца винокурни, и Аделинда, вышедшая на улицу вслед за ними, не удержалась и тихо рассмеялась. Смех был мягким, как треск поленьев в камине, и таким же уютным. Она смотрела на них — двух высоких, напряжённых мужчин, один из которых сейчас напоминал нахохлившегося птенца, — и в её глазах светилось что-то тёплое. Что-то, чего Кэйя не видел уже много лет. — Берегите себя, — сказала она просто. — И возвращайтесь. Оба.       Дилюк коротко кивнул, не оборачиваясь. Кэйя, напоследок подмигнув Аделинде, двинулся следом — но внутри у него всё сжалось. Возвращайтесь. Оба. Когда-то это было само собой разумеющимся. Теперь звучало как молитва.

***

      Дорога через Долину Ветров была знакома им обоим до последнего камня. В детстве они носились по этим тропам, играя то в рыцарей, то в разбойников. В юности — тренировались, скрещивая мечи под шум ветра. Теперь они шли молча, разделённые расстоянием в пару шагов и пропастью в несколько лет.       Сначала Кэйя держался бодро. Он даже попытался напевать какую-то мелодию — старую, из тех, что пели в тавернах Мондштадта. Но звук вышел хриплым, сорванным, и он замолк. Что-то было не так.       Не в воздухе. Не в холоде. В нём самом.       Сначала боль пришла как напоминание. Лёгкая, тупая — не более, чем эхо прошлых мучений. Она поселилась где-то под левой лопаткой и пульсировала в такт шагам. Кэйя стиснул зубы и продолжал идти, надеясь, что движение разгонит её. Но боль не уходила. Она росла.       Через час пути она уже не была тупой. Она стала острой, сверлящей — словно кто-то проворачивал ледяное сверло в его плечевом суставе. А оттуда, от эпицентра, по венам растекался холод. Не его, не крио — а тот самый, липкий, безжизненный холод Бездны.       Кэйя споткнулся.       Всего лишь на мгновение. Нога зацепилась за выпирающий корень, и он пошатнулся. Этого было достаточно, чтобы Дилюк, шедший впереди, резко обернулся. — Что такое? — Ничего, — Альберих выпрямился, поправляя шарф. — Засмотрелся на пейзаж. Ты не замечал, какая сегодня особенно унылая погода? Прямо как твоё лицо по утрам.       Дилюк не купился. Его взгляд скользнул по бледному лицу капитана, по капелькам испарины на висках, по тому, как тот едва заметно прикусил губу. Но он ничего не сказал. Лишь развернулся и пошёл дальше — однако теперь его шаг стал медленнее. Он подстраивался.       Кэйя это заметил. И от этого стало только хуже.       "Зачем он это делает?" — Мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. "Чего он хочет добиться, притворяясь вновь заботливым братом?"       Он не мог принять эту заботу. Не после всего. Не после того, как сам разрушил всё, что между ними было. Забота Дилюка ощущалась как незаслуженный подарок — или как ловушка. Альберих слишком привык, что мир ничего не даёт просто так. За всё нужно платить. И цена обычно оказывалась непомерной.       Боль снова напомнила о себе. Теперь она поползла вверх, к затылку, и запустила ледяные пальцы в основание черепа. Кэйя сжал челюсти так, что заныли зубы. Он не подаст виду. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним.

***

      К полудню они достигли подножия Драконьего Хребта. Горы выросли перед ними внезапно — величественные, равнодушные, покрытые вечными снегами. Их вершины терялись в низких облаках, и от этого казалось, что они уходят прямо в небо. В другое время Кэйя залюбовался бы этим видом. Но сейчас он стоял и смотрел на белые склоны, и его сердце сжималось от паники.       Он не мог вспомнить название.       Горы. Высокие. Холодные. Он знал их. Он бывал здесь десятки раз — с миссиями, с патрулями, с Альбедо. Но слово... слово исчезло. Будто кто-то стёр его из памяти, оставив лишь зияющую дыру. "Ну же", — мысленно подстегнул он себя. "Драконий... Драконий что-то... Или не Драконий..." — Кэйя? — Голос Дилюка прозвучал откуда-то сбоку. — А? — Он вздрогнул, выныривая из омута собственного сознания. — О, прости, задумался. Решал, не притвориться ли мне умирающим, чтобы ты понёс меня на руках. Но, увы, моя гордость не позволяет.       Улыбка вышла почти идеальной. Почти. Дилюк смотрел на него, и в его красных глазах мелькнуло что-то — не гнев, не раздражение. Беспокойство. Настоящее, глубокое, тщательно скрываемое.       "Не смотри на меня так. Я не заслужил".       Кэйя отвёл взгляд первым. Он не мог выдержать этого нового, непривычного теперь выражения на лице человека, который столько лет смотрел на него с презрением. Это было слишком. Слишком похоже на прошлое. На то, что они потеряли.       И тут боль ударила.       Не волной — копьём. Она пронзила плечо, грудь, левую руку — острая, ослепительная, стирающая мысли. Кэйя согнулся пополам, хватая ртом воздух. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Шарф, заботливо повязанный Дилюком, вдруг показался удавкой — он сорвал его с шеи, задыхаясь.       И в этот момент — на грани боли и беспамятства — он увидел.       Образ был ярким, как вспышка молнии. Алое. Горячее. Движущееся. Крылья. Огромные, расправленные, сотканные из пламени — но не обжигающие, а... тёплые. Защищающие. Они поднимались из пепла, и в их свете что-то рождалось заново.       Видение длилось лишь мгновение. Моргнув, Кэйя снова увидел только снег и камни. И склон горы, уходящей в облака. — Что с тобой? — Дилюк уже был рядом. Его рука легла на плечо Альбериха — твёрдо, но не грубо. — Отвечай. — Ничего... — Кэйя выпрямился, смаргивая остатки наваждения. Его голос был хриплым. — Просто... голова закружилась. Горный воздух, знаешь ли. Непривычно после ваших винных подвалов.       Он заставил себя улыбнуться. Заставил себя дышать ровно.       Но в голове билась мысль: "Что это было?"       Он не знал. Не понимал. Образ был чужим — и в то же время странно знакомым. Как песня, которую слышал в детстве и забыл слова. Как лицо, которое выдел во сне и не можешь вспомнить. Это совсем не было похоже на огненного феникса Дилюка. Точнее на феникса похоже, но не на того самого, что обычно выпускает Рагнвиндр. — Мы можем сделать привал, — сказал Дилюк. Это прозвучало почти как приказ. Почти. Но Кэйя услышал в его голосе то, чего не было много лет — неуверенность. Дилюк не знал, как помочь. Но он пытался. — Нет, — Альберих покачал головой. — Чем быстрее дойдём, тем лучше. Я в порядке.       Он двинулся вперёд, не дожидаясь ответа. Шаг. Другой. Третий. Боль никуда не ушла — она затаилась, сжалась пружиной в груди, готовая ударить снова. Но он шёл.       И с каждым шагом Драконий Хребет становился ближе.

***

      Дилюк смотрел ему в спину.       Смотрел, как Альберих идёт — всё с той же показной, отточенной годами грацией. Как он держит спину прямо, несмотря на дрожь в пальцах. Как он прячет лицо, не позволяя увидеть то, что на нём написано.       И винодел чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не разом. Не с треском. Медленно, неумолимо — как лёд, подточенный тёплым течением. Стена, которую он возводил годами. Крепость, построенная из гнева, обиды и боли. Она всё ещё стояла. Но в неё появились трещины. И сквозь них просачивалось то, что он так долго отрицал.       Беспокойство. Страх. И — самое опасное — надежда.       Надежда на то, что ещё не всё потеряно. Что человек, идущий впереди, всё ещё где-то там, внутри, остаётся его братом.       Дилюк тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, и ускорил шаг.       К тому моменту, как солнце начало клониться к закату, они успели подняться достаточно высоко, чтобы воздух стал режуще-холодным. Снег здесь уже не таял даже под редкими лучами солнца — он лежал плотным настом, хрустящим под ногами. Ветер завывал между скалами, и в его голосе Кэйе слышалось что-то знакомое. Что-то, что он предпочёл бы забыть.       Дилюк выбрал место для короткого привала — небольшую расщелину, защищённую от ветра нависающей скалой. Он сбросил сумку и, не тратя лишних слов, принялся разводить костёр. Его пиро-энергия вспыхнула легко, послушно — алое пламя лизнуло собранный хворост, и через минуту в расщелине стало тепло.       Кэйя опустился на камень, стараясь не показывать, как дрожат ноги. Боль теперь была постоянным спутником — она уже не уходила, лишь меняла интенсивность. Сейчас она напоминала тупую, ноющую зубную боль, только разлитую по всей левой стороне тела. От плеча до бедра. И глубже — до самых костей.       Он сидел, обхватив себя руками, и смотрел на огонь. Шарф Дилюка валялся рядом, скомканный и уже припорошенный снегом. Кэйя не стал его поднимать. Не из гордости. Просто забыл. Или заставил себя забыть. — Выпей, — Дилюк протянул ему флягу с водой. Тёплой, подогретой на огне.       Кэйя принял её, их пальцы на мгновение соприкоснулись. У Дилюка они были горячими — пиро-энергия бурлила под кожей, как всегда. У Кэйи — ледяными. Не от крио. От той, другой стужи, что поселилась внутри. — Спасибо, — сказал он тихо. И это, пожалуй, было самым честным, что он произнёс за весь день.       Дилюк сел напротив. Он не задавал вопросов. Не допытывался. Просто сидел и смотрел в огонь, и в его профиле, очерченном пламенем, Кэйя увидел того мальчика, которым он когда-то был. Задолго до той ночи. Задолго до правды, что разрушила всё.       Тишина между ними была тяжёлой, но уже не враждебной. Скорее усталой. Как у двух воинов после долгой битвы, которые уже не помнят, за что сражались, но всё ещё не могут опустить оружие. — Мы дойдём к ночи, — сказал наконец Дилюк. — Если не будем задерживаться. — Дойдём, — согласился Кэйя.       Он не добавил: "Если я смогу идти". Но оба знали это без слов.       Когда они поднялись и двинулись дальше, Кэйя снова споткнулся. На этот раз — не о корень. Просто нога отказалась слушаться, и он рухнул бы лицом в снег, если бы Дилюк не подхватил его под локоть. — Я в порядке, — выдохнул Альберих прежде, чем винодел успел что-то сказать. — Ты не в порядке. — А ты стал удивительно проницательным. Поздравляю.       Дилюк не ответил. Он просто не отпустил его локоть. И они пошли дальше — рядом, плечом к плечу.       Где-то в глубине сознания Кэйи, за пеленой боли и страха, тихо пульсировал образ. Крылья. Пламя. И голос — древний, неразборчивый, но странно знакомый. Слова, похожие на "кровь", "возрождение", "феникс". И ускользающее: "последняя надежда освободит нас".       Он не понимал, что это значит. Но он чувствовал, что это важно. Возможно, важнее всего остального.

***

      Драконий хребет встретил тишиной. Той особенной, мёртвой тишиной, что бывает только высоко в горах, где даже ветер, казалось, замирает в нерешительности, прежде чем коснуться заснеженных склонов. Снег здесь не был мягким и пушистым, как на открытках, которые рисовали уличные художники Мондштадта. Он был жёстким, слежавшимся, покрытым тонкой коркой наста, что предательски хрустела под ногами, разнося звук шагов на многие метры вокруг.       Они поднимались по старой тропе — той, что вела к лагерю алхимика, обустроенному Альбедо ещё несколько лет назад. Тропа петляла между нагромождениями камней и заледенелыми остовами деревьев, чьи ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы мертвецов. Кэйя знал эту дорогу. Он ходил здесь десятки раз — один, с патрулями, с докладами к Альбедо и Сахарозе, приносил им гостинцев из города, зная, что эти "безумные учённые" снова увлеклись очередным исследованием и напрочь забыли про еду, забирал Кли, чтобы провести с ней время, порыбачить и просто порадовать маленькую Искорку. Он мог бы пройти эту дорогу с закрытыми глазами.       Мог бы. Раньше.       Теперь каждый шаг давался с трудом. Не из-за снега. Не из-за разреженного воздуха, что обжигал лёгкие. Из-за того, что тропа, знакомая до мельчайших деталей, вдруг стала чужой.       Кэйя ловит себя на том, что не узнаёт ориентиры. Вот этот валун, похожий на голову хиличурла, — он всегда был здесь? Или его принесло лавиной? А этот поворот — разве за ним не должно быть замёрзшего ручья? Он точно помнил ручей. Помнил, как однажды поскользнулся на нём и вымок до нитки, а Альбедо потом читал ему лекцию о теплоизоляционных свойствах алхимической ткани. Помнил факты. Но само воспоминание — живое, яркое — ускользало. Оставалась лишь сухая оболочка, как у высохшей мухи в паутине.       "Я же знаю это место", — билось в голове. "Я знаю его. Почему я его не узнаю?"       Он не подавал виду. Шёл, глядя прямо перед собой, и даже насвистывал что-то — тихо, сквозь зубы. Мелодию он забыл через минуту, но продолжал выдувать воздух, просто чтобы заполнить тишину. Чтобы Дилюк, идущий впереди, не обернулся и не спросил снова: "Что?"       А Дилюк оборачивался. Не часто — каждый пятый, каждый десятый шаг. Короткий, быстрый взгляд через плечо. Достаточно, чтобы убедиться, что спутник всё ещё идёт. Всё ещё держится. Всё ещё... существует.       Кэйя ненавидел эти взгляды. Не потому, что они были злыми или подозрительными. Нет — они были другими. Тёплыми. Встревоженными. Такими, какими смотрят на раненого зверя, не зная, можно ли подойти ближе или лучше держаться на расстоянии. И от этого было только хуже.       "Не смотри так, — хотелось крикнуть ему. — Не делай вид, что тебе не всё равно. Ты же сам говорил, что я отвратителен тебе. Ты сам называл меня предателем. Так смотри, как прежде. С презрением. С холодом. С этим я хотя бы умею жить".       Но он молчал. Улыбался. И шёл.       Боль, что притихла было во время короткого привала, вернулась с новой силой. Теперь она не была острой — она была вездесущей. Она поселилась не только в плече, где зияла рана, и не только в левой руке, что онемела до локтя. Она расползлась по всей левой стороне тела — от виска до бедра, — как расползается чернильное пятно по промокашке. Медленно. Неумолимо. Глубоко.       Хуже всего было то, что она пульсировала. Не в такт сердцу — в другом ритме. Медленном, чужом. Словно внутри него билось что-то, чему не место в человеческом теле.       И холод — тот другой, липкий, могильный холод — стал сильнее. Теперь он не просто исходил от раны. Казалось, что он сочится из самой земли, на которую ступает Кэйя. Из камней. Из снега. Словно Хребет резонировал с тем, что сидело внутри Альбериха, и отвечал ему — тёмным, низким гулом на грани слышимости.       "Ты слышишь это?" — хотел спросить он Дилюка. Но не спросил. Потому что прекрасно знал: Дилюк не слышит. Это только для него. Только для его крови.              Он стиснул зубы и пошёл дальше.       Первый крупный провал случился внезапно.       Они миновали старый мост — узкий, заледенелый, перекинутый через глубокую расщелину. Дилюк прошёл первым, легко, даже не глядя под ноги. Кэйя замешкался. Не из-за страха высоты — он никогда не боялся высоты, — а из-за того, что на секунду забыл, зачем они здесь.       Вот стоит мост. Вот снег. Вот впереди — высокий мужчина в тёмном плаще, с алыми волосами, развевающимися на ветру. Красивый, отметил мозг Кэйи где-то на периферии. Опасный, судя по тому, как он двигается — экономно, хищно, словно готовый в любой момент выхватить оружие. Кто он? Враг? Союзник? И почему он ждёт? — Кэйя? — Голос мужчины был резким, но в нём слышалась... тревога?       Кэйя моргнул.       Красные глаза. Волосы цвета киновари, собранные в высокий хвост. Тяжёлый клеймор за спиной, рукоять которого выглядывает из-за плеча. Сюртук, украшенный золотой вышивкой и ажурной пелериной на плечах. Знакомое до боли, до спазма в горле лицо. Дилюк.       Дилюк.       Воспоминание вернулось рывком, почти болезненным. Как будто кто-то дёрнул за шнурок, и занавес, на мгновение опустившийся на сознание, взлетел обратно. Они идут на Драконий Хребет. К Альбедо. Проклятие. Тени. Долина Ветров. — Что? — голос Дилюка прозвучал громче. Он уже не шёл вперёд — он стоял в паре шагов, и его рука лежала на рукояти клеймора.              Кэйя заставил себя улыбнуться. — Задумался, — ответил он, переходя мост с той небрежной грацией, на какую только был способен. — Не замёрз ли ты в своём плаще. Выглядишь как мокрый кот. Или, точнее как мокрая сова. Мокрая, очень злая сова.       Дилюк приподнял бровь. Его взгляд остался пристальным, изучающим. Он явно не поверил — но не стал настаивать. Лишь когда Кэйя поравнялся с ним, винодел коротко бросил: — Иди первым. — О, так ты доверяешь мне вести? Я польщён. — Я хочу видеть тебя перед собой.       Это было сказано без эмоций, ровно и сухо. Но Кэйя услышал то, что скрывалось под этими словами: "Я хочу убедиться, что ты не упадёшь. Что ты не исчезнешь. Что я успею подхватить".

***

      Боль пришла волной — не сразу, не вдруг. Сначала лёгкое покалывание в пальцах левой руки, будто он отлежал её во сне. Потом — тяжесть в плече, словно кто-то положил на него ледяную ладонь и медленно надавил. Потом — резь под рёбрами. Потом — всё сразу.       Кэйя остановился.       Он не хотел останавливаться. Он приказал своим ногам идти. Но тело больше не слушалось. Мышцы свело судорогой, колени подогнулись, и он рухнул в снег, даже не успев выставить руки.       Боль была не просто физической. Она шла изнутри — из самого центра груди, — и расходилась по телу раскалёнными иглами. Казалось, что сердце сжимают в ледяном кулаке, и каждый удар отдаётся вспышкой агонии. Фиолетовые узоры на коже — он чувствовал это даже сквозь одежду — начали пульсировать, наливаться светом, словно кто-то раздувал угли в очаге. — Кэйя!       Голос Дилюка донёсся словно сквозь толщу воды. Далеко. Приглушённо.       А потом всё исчезло.       Тёмный зал. Он не знал, где находится, но знал, что это место — древнее. Камни, из которых были сложены стены, казались старше самого Тейвата. На них были выбиты символы — незнакомые, угловатые, горящие тусклым золотым светом. В центре зала возвышался алтарь. Чёрный, гладкий, как застывшая смола.       На алтаре лежала фигура.       Кэйя не видел лица. Только очертания — человеческие, но слишком неподвижные, слишком бледные. Вокруг алтаря стояли тени. Те самые. Из Долины Ветров. Их было больше — десятки, а может сотни. Они не двигались. Они смотрели на фигуру, и в их безликих капюшонах мерцали золотые звёзды — одно из напоминаний о грязном наследии его павшего народа.       Один из них — самый высокий, чья тень казалась гуще прочих, — поднял руку. В ней блеснул кинжал.       И голос. Низкий, рокочущий, произнёс на древнем языке:       "Кровь истинного наследника да откроет врата. Сердце принца, что восстал из пепла, да освободит нас..."       Кинжал опустился.       И мир взорвался алым. — Очнись!       Кэйя распахнул глаз.       Он лежал на снегу, и его тело всё ещё сводило судорогой. Дилюк склонился над ним — его лицо было бледным, напряжённым, а руки, что держали Альбериха за плечи дрожали. Едва заметно, но Кэйя заметил. — Тише, — выдохнул винодел, увидев, что он пришёл в себя. — Тише. Ты упал. — Я... — Альберих попытался заговорить, но горло не слушалось. Он закашлялся, чувствуя во рту металлический привкус крови. — Я в порядке. — Ты НЕ в порядке! — в голосе Дилюка прорвалось то, чего Кэйя не слышал много лет. Гнев. Кэйя невольно напрягся, чувствуя подступающий страх от этого тона. Однако следом он понял, что гнев этот горячий, почти отчаянный. Такой, каким кричат на близкого, когда он делает что-то опасное. — Ты теряешь сознание. Ты весь горишь. Твои раны...       Он осёкся. Отвёл взгляд. Его пальцы всё ещё сжимали плечи Кэйи — слишком сильно, до синяков. Он осознал это и разжал хватку. Но не отстранился. — Что ты видел? — Спросил он тихо. — Там, когда упал. Ты говорил на языке. На том самом, что тогда, в бреду, когда приходил в себя на винокурне.       Кэйя замер. — Что я сказал? — Я не понял, — голос Дилюка был глухим. — Но одно слово ты повторял на общем языке. "Феникс". Или что-то похожее.       Внутри у Альбериха всё оборвалось. Феникс. Значит, это было не просто видение. Не просто бред. Что-то внутри него — или вне его — пыталось достучаться. Но зачем? И почему именно сейчас? — Я не помню, — солгал он. — Всё как в тумане.       Дилюк долго смотрел на него. Потом кивнул. То ли поверил. То ли решил, что сейчас не время для допроса. — Мы почти дошли, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку Кэйе. — Ещё полчаса. Сможешь идти?       Кэйя посмотрел на его ладонь. Широкую, тёплую, покрытую старыми шрамами от тренировок с мечом. Когда-то — целую вечность назад — эта рука помогала ему подняться после падений с дерева или дружеских спаррингов. Теперь она предлагала помощь вновь.       Он принял её. — Смогу, — ответил он, вставая. — Я же капитан. Мы, капитаны, не падаем. Мы... эффектно приземляемся.       Дилюк фыркнул — то ли смешок, то ли вздох раздражения. Но руку не отпустил.       К тому моменту, как вдалеке показались огни лагеря Альбедо, состояние Кэйи ухудшилось настолько, что он уже не мог этого скрывать. Он шёл, но каждый шаг был пыткой. Боль в плече пульсировала, и теперь она распространилась на грудь, на спину, на левую ногу. Фиолетовые узоры, видимые даже сквозь одежду, светились тусклым, недобрым светом — словно гнилушки на болоте.       Но хуже всего было не это.       Хуже всего было то, что он начал забывать.       Не события. Не названия. Лица. Он смотрел на Дилюка — и на долю секунды видел не его, а кого-то другого. Кого-то высокого, с добрыми глазами и сединой на висках. Мастер Крепус. Потом видение рассеивалось, и он снова видел Дилюка — мрачного, сосредоточенного, с тревогой во взгляде. Но эти секунды неузнавания становились всё длиннее.       И ещё — имена. Простые, обыденные слова. "Драконий Хребет". Он знал, куда они идут. Знал, что там, впереди, их ждёт алхимик, его друг. Но само название... оно ускользало. Как вода сквозь пальцы.       "Горы... Как называются эти горы?.. Почему я не могу вспомнить? Я же знаю это. Знаю".       Он не говорил об этом Дилюку. Шёл. Терпел. Улыбался. Но где-то внутри — там, куда ещё не добралось проклятие, — ему было страшно. Так страшно, как никогда в жизни.       "Если я забуду это, — думал он, глядя в спину Рагнвиндра, — что я забуду следующим? Его имя? Его лицо? Себя?"       Огоньки лагеря приближались — два тусклых, дрожащих огонька, что горели в стеклянных алхимических лампах у входа в главную палатку. Кэйя видел их сквозь пелену, застилавшую глаз, — два размытых пятна, которые то сливались в одно, то снова расходились. Он уже не шёл — он переставлял ноги, повинуясь не мышцам, а чистой, упрямой воле. Боль в теле стала фоновым гулом — огромным, всепоглощающим, как шум водопада. Он уже не мог сказать, где болит. Болело всё. И одновременно — ничего. Тело немело, отказываясь слушаться, и где-то на грани сознания Альберих понимал: это плохой знак. — Ещё немного, — голос Дилюка доносился словно со дна колодца. — Держись.       "Держусь", — хотел ответить Кэйя, но губы не разомкнулись. Язык стал чужим, неповоротливым, будто примёрз к нёбу. Он сделал ещё шаг. Ещё один. А потом земля ушла из-под ног — резко, без предупреждения, — и он полетел в темноту.       Дилюк подхватил его прежде, чем тело успело удариться о мёрзлую землю. Поднял на руки — легко, как ребёнка, — и ускорил шаг. Кэйя не чувствовал этого. Он уже был где-то далеко — в том тёмном зале, где на алтаре лежала фигура, а тени шептали слова на древнем, забытом языке.

***

      Альбедо стоял у алхимического стола, когда услышал шаги. Не размеренную поступь патрульного или суетливую походку Сахарозы, явившейся за очередной партией реактивов. Эти шаги были другими — тяжёлыми, быстрыми, и в них слышалось что-то, что заставило алхимика оторваться от записей и нахмуриться. Он отложил перо, вытер пальцы о край рабочего фартука и вышел из палатки — как раз вовремя, чтобы увидеть, как из снежной пелены, подсвеченной закатным солнцем, появляется Дилюк.       Винодел шёл быстро, почти бежал. Его сюртук был распахнут, волосы растрепались, а на лице — таком обычно бесстрастном, замкнутом — читалось выражение, которого Альбедо никогда раньше не видел. Страх? Нет. Скорее — отчаянная, сдерживаемая из последних сил паника. А на руках у него...       Альбедо похолодел. — Что произошло? — Он оказался рядом в три шага, и его голос, обычно ровный и спокойный, прозвучал резче, чем он сам ожидал. — Кэйя? Кэйя, ты меня слышишь?       Ответа не было. Лицо капитана было бледным до синевы, глаз закрыт, губы — почти белые, искусанные в кровь. Из-под воротника рубашки, съехавшего набок, виднелись фиолетовые узоры — они пульсировали, светились, и от них исходил тот самый холод, который Альбедо научился распознавать за годы изучения аномалий. Холод Бездны. — В палатку, — скомандовал он, отбрасывая полог. — Быстро. На койку. Объяснения — потом.       Дилюк молча повиновался. Он внёс Кэйю внутрь, осторожно, словно хрустальную вазу, опустил на узкую походную кровать, застеленную грубым одеялом. Альбедо уже был рядом — он отодвинул винодела плечом, не грубо, но настойчиво, и склонился над пациентом. Его пальцы, быстрые и точные, пробежались по шее Кэйи, нащупывая пульс, потом — по запястью, потом — по виску, где узоры были особенно густыми. — Давно это с ним? — Спросил он, не поднимая головы. Его голос звучал глухо. — Три дня. Может, четыре, — Дилюк стоял у входа, сжимая и разжимая кулаки. — Яд Бездны. Не поддаётся обычному лечению. Я пытался... травы, отвары, алхимия. Ничего. Оно пожирает его. Воспоминания, эмоции — всё. И ещё боль. Она становится сильнее. Альбедо нахмурился, оттягивая веко Кэйи и всматриваясь в расширенный, не реагирующий на свет зрачок. То, что он увидел, ему не понравилось. Очень не понравилось. — Я вижу, — пробормотал он. — Печать Пустоты. Очень древняя. Я видел упоминания о ней в записях Рэйндоттир, но никогда... никогда не видел её вживую. Она считалась утерянной ещё до падения Каэнри'ах.       Он выпрямился, отбросил со лба мешающую прядь волос и быстро прошёл к рабочему столу. Склянки, инструменты, пучки сушёных трав — всё пришло в движение. Он работал быстро, почти лихорадочно, но руки не дрожали. Руки у Альбедо никогда не дрожали — даже когда внутри у него всё сжималось от тревоги. — Это лечится? — Голос Дилюка прозвучал напряжённо. — Я не знаю, — честно ответил алхимик, не оборачиваясь. Он толок в ступке какие-то кристаллы, и звук этот — резкий, скрежещущий — заполнял палатку. — Я знаю, что это. Но как с этим бороться... — он осёкся, потом добавил тише: — Но я выясню. Обязательно выясню.       Он вернулся к койке с чашкой, полной густой, пахнущей травами и чем-то металлическим пасты, и принялся наносить её на края фиолетовых узоров. Его движения стали медленнее, осторожнее — почти нежными. Кончики пальцев, испачканные в алхимической смеси, едва касались воспалённой кожи. — Ты не знал, что мы идём? — Спросил Дилюк, наблюдая за ним. — Нет, — коротко ответил Альбедо. — Вы появились как снежная буря — внезапно и некстати. Я вообще-то работал.       Он бросил взгляд на Кэйю — на его бледное, искажённое болью лицо, на тёмные круги под глазом, — и его голос смягчился. — Хотя... это даже хорошо, что пришли. Если бы он тянул ещё день-два... — он не договорил. Вздохнул. Покачал головой. — Глупый, безрассудный капитан. Вечно он так. Сначала влипает в неприятности, а потом делает вид, что всё в порядке. Сколько раз я ему говорил: «Обращайся, если что-то случится. У меня есть ресурсы. У меня есть знания». Так нет же. Он же у нас гордый. Он же у нас сам.       В его голосе звучала досада — та особенная, тёплая досада, что бывает только между близкими людьми. Та самая, с которой отчитывают нерадивого, но любимого родственника.       Дилюк слушал молча. Он смотрел на Альбедо — на то, как тот ворчит, не переставая работать. На то, как его пальцы, точные и аккуратные, наносят пасту на воспалённые узоры. На то, как он поправляет одеяло, подтыкая его Кэйе под бок. И винодел вдруг понял то, чего не осознавал раньше: за те годы, что они с Кэйей были в ссоре, у капитана появился кто-то ещё. Кто-то, кто знает его секреты. Кто-то, кто называет его «глупым» и «безрассудным» с той же интонацией, с какой Аделинда когда-то называла их «несносными мальчишками». Кто-то, кто стал ему почти братом.       И от этого понимания внутри у Рагнвиндра что-то сжалось. Не ревность. Скорее — острое, горькое сожаление. Он потерял те годы. Потерял время, которое мог бы быть рядом. А этот алхимик — странный, замкнутый, вечно погружённый в свои исследования, — это время был там. — Ты сказал «Печать Пустоты», — произнёс Дилюк, возвращаясь к делу. — Что это значит? Почему она на нём?       Альбедо на мгновение замер. Потом вздохнул, отряхнул руки и повернулся к виноделу. Его лицо было бледным, но глаза — ясные, цепкие — смотрели прямо. — Это ритуал, — сказал он тихо. — Древний, очень тёмный. Его использовали жрецы Каэнри'ах — те, кого называли «Безмолвными». Они верили, что через Печать Пустоты можно «очистить» душу — стереть всё лишнее, всё человеческое, — и подготовить тело к принятию воли Бездны. По сути, это не убийство. Это... опустошение. — Они хотят сделать его сосудом? — Голос Дилюка стал жёстким. — Я не уверен, — Альбедо покачал головой. — Возможно. А возможно, и нет. Тот, кто наложил эту печать, преследует какую-то цель. Печать не просто стирает личность — она избирательна. Она питается самыми светлыми воспоминаниями, самыми тёплыми чувствами. Как будто её задача — не просто уничтожить человека, а убрать всё, что делает его... собой. Оставить только то, что нужно заказчику.       Он замолчал, глядя на Кэйю. Тот лежал неподвижно, и лишь слабое, прерывистое дыхание говорило о том, что он ещё жив. — Ты сказал, что видел упоминания о Печати в записях своей наставницы, — напомнил Дилюк. — Что ещё там было?       Альбедо ответил не сразу. Он подошёл к столу, выдвинул ящик и извлёк оттуда старую, потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. Страницы были исписаны мелким, угловатым почерком — записи на языке, который давно уже никто не использовал. — Рэйндоттир изучала историю Каэнри'ах глубже, чем кто-либо из известных мне учёных, да и сама была её частью, — начал он, перелистывая страницы. — Она считала, что падение подземной цивилизации было не просто катастрофой. Это было... следствием внутренней войны. В Каэнри'ах существовало несколько фракций. Одни хотели использовать силу Бездны, чтобы расширить своё влияние. Другие искали способ исцелить проклятие, которое поражало их народ — то самое проклятие, что превращало людей в монстров. И были третьи... те, кто верил в пророчество. — Пророчество? — Дилюк напрягся. — Да. — Альбедо нашёл нужную страницу и провёл пальцем по строчкам. — Здесь говорится о «принце, что возродится из пепла». О том, что «кровь истинного наследника освободит павших» — снимет проклятие с тех, кто был превращён в чудовищ. Вернёт им человеческий облик. Буквально воскресит утраченную цивилизацию.       Он оторвал взгляд от тетради и посмотрел на Кэйю. Его глаза, обычно такие спокойные и отстранённые, сейчас были полны тревоги. — Я не знаю, связано ли это с Кэйей напрямую. Легенды — это всего лишь легенды. Но... он Альберих. Его род — один из древнейших в Каэнри'ах. Он носит кровь королей, хотел он того или нет. И если «Истинные сыны» наложили на него Печать Пустоты... значит, им нужно от него нечто большее, чем просто смерть. — Его сердце, — глухо произнёс Дилюк. — В бреду, там, на подъёме, он сказал что-то про сердце. «Сердце принца, что восстал из пепла...» Это были его слова.       Альбедо замер. Потом медленно кивнул. — Я не могу утверждать наверняка, но... да. Возможно, «Истинным сынам» нужно его сердце. Для ритуала. Вот только я не понимаю — для какого именно. Вариантов два. Либо они хотят завершить пророчество и возродить Каэнри'ах... либо, наоборот, хотят помешать ему. Взять под контроль Бездну, оставив себе всю власть над ней. И в том, и в другом случае Кэйя — ключ.       Он захлопнул тетрадь. В палатке повисла тишина — густая, тяжёлая, нарушаемая только слабым, прерывистым дыханием капитана. — Я многого не знаю, — признался Альбедо тихо. — У меня есть обрывки. Записи Рэйндоттир — это не полная картина, а лишь фрагменты. Она не рассказала мне и половины того, что знала сама. Но то, что я могу сказать точно: Печать Пустоты не снимут ни травы, ни зелья. Это магия древних. Магия, которая подчиняется только тому, кто её наложил. Или тому, кто сильнее. — И что нам делать? — спросил Дилюк.       Альбедо посмотрел на него. В его глазах, синих, как ледники на вершинах гор, была решимость, смешанная с тревогой. — Для начала — стабилизировать его. Я могу попробовать запечатать проклятие — временно, на несколько дней. Это не исцеление, а барьер. Он замедлит распространение Печати, но не остановит его. А потом... нам нужно найти того, кто это сделал. И заставить его снять проклятие. Или найти другой способ. Но для этого мне понадобится время. И, возможно, доступ к архивам, о которых Ордо Фавониус предпочли бы забыть.       Он отвернулся к столу и начал собирать инструменты — кристаллы, колбы, мешочек с алхимическим серебром. Его движения снова стали быстрыми, отточенными, деловитыми. Но в том, как он иногда бросал взгляд на Кэйю, читалось не просто профессиональное беспокойство. Там было что-то глубже. Что-то, что он предпочёл бы не показывать. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — когда он только начал работать со мной, я думал, что он просто очередной рыцарь. Самоуверенный, болтливый, вечно со своими шуточками. Я даже раздражался. А потом... — он замолчал, подбирая слова. — У него уникальная способность: он умеет делать вид, что ему никто не нужен. Убеждает всех, что он сам по себе. А на деле...       Он покачал головой. — На деле он один из самых одиноких людей, которых я знаю. И если ты думаешь, что я позволю какой-то древней магии забрать его просто так... ты ошибаешься. Дилюк ничего не ответил. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, и смотрел на алхимика. И в его собственных глазах — красных, как тлеющие угли, — разгоралась та же решимость.

***

      Кэйя лежал без сознания. Он не слышал ни этого разговора, ни того, что последовало за ним. Не видел, как Альбедо склонился над ним с кристаллом, наполненным мягким золотистым светом, и начал чертить на его коже символы — те самые, что были описаны в древних манускриптах. Не чувствовал, как холод в его венах отступил на волосок, притих, сжался, словно зверь, почуявший более сильного хищника.       Он был далеко.       В видении, где алое пламя поднималось из пепла, и чей-то голос — низкий, древний, незнакомый — звал его по имени. Не по тому имени, которое он носил. По другому. Настоящему.       «Ты не потерян, — говорил голос. — Ты просто забыл, кто ты. Но скоро... скоро ты вспомнишь. И тогда они увидят. Все увидят».       Кэйя не мог ответить. Не мог пошевелиться. Но где-то в глубине его груди, под слоями боли, страха и лжи, что-то отозвалось на этот зов. Что-то древнее. Что-то, что было там всегда.       Его сердце ударило сильнее.       И на мгновение — одно короткое, украденное у вечности мгновение — фиолетовые узоры на его коже потускнели.       К вечеру буран усилился. Ветер завывал за стенами палатки, швыряя в ткань пригоршни колючего снега. Внутри было тепло — горели алхимические лампы, и маленькая жаровня, заправленная Дилюком, распространяла сухой, уютный жар. Кэйя всё ещё не пришёл в сознание, но его дыхание стало ровнее, а лицо — чуть менее бледным. Узоры на коже потускнели, хотя всё ещё пульсировали слабым, недобрым светом.       Альбедо сидел у койки, подперев голову рукой. Он устал — ритуал запечатывания отнял много сил, — но не позволял себе заснуть. Вместо этого он смотрел на Кэйю и думал. Думал о записях Рэйндоттир. О странных, обрывочных упоминаниях «феникса» и «возрождения». О том, что Кэйя, сам того не зная, мог быть наследником чего-то гораздо большего, чем просто проклятая кровь.       И ещё он думал о том, что будет, если они не успеют.       Дилюк сидел у входа, положив клеймор на колени. Он не спал. Он смотрел на огонь в жаровне — и на лицо Кэйи, освещённое неровным светом. И в его груди, под слоями старой обиды и новой тревоги, зрело странное, почти забытое чувство.       Надежда.       Надежда, что ещё не поздно.       Надежда, что брат, которого он потерял, ещё может вернуться.       Скрипнула ткань палатки — порыв ветра. Альбедо поёжился и поправил одеяло на Кэйе. И в этот момент — тихий, едва слышный — из груди капитана вырвался вздох. Не стон. Не кашель. Вздох. Как у человека, который наконец-то нашёл покой после долгого, изматывающего бега. — Кэйя? — Альбедо подался вперёд.       Веки капитана дрогнули. Раз. Другой. И затем — медленно, с усилием, словно поднимая непомерную тяжесть, — он открыл глаз.       Первое, что он увидел, было лицо Альбедо — бледное, осунувшееся, но с тёплой, почти незаметной улыбкой в уголках губ. — Доброе утро, — произнёс алхимик, и в его голосе слышалось облегчение, которое он даже не пытался скрыть. — Хотя, строго говоря, уже вечер. Ты проспал почти сутки. Как самочувствие? Только не говори «в порядке», я всё равно не поверю.       Кэйя моргнул. Его взгляд был мутным, расфокусированным. Он обвёл палатку — жаровню, склянки на столе, фигуру Дилюка в углу, — и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. — Альбедо... — прохрипел он. — Ты выглядишь... ещё хуже, чем обычно. Ты вообще спишь когда-нибудь?       Алхимик фыркнул. Получилось почти как смешок. — О, Архонты. Он приходит в себя и первым делом отпускает комментарий о моём внешнем виде. Определённо, тебе лучше. — Я серьёзно, — Кэйя слабо шевельнул пальцами. — У тебя круги под глазами... как у енота. Ты что, всю ночь работал? — Во-первых, сейчас вечер. Во-вторых, я работал, потому что ты, дорогой мой капитан, решил заявиться ко мне в гости без приглашения с самым жутким проклятием из всех, что я видел. И в-третьих... — Альбедо вздохнул, и его голос стал мягче. — Я рад, что ты очнулся. Правда рад.       Он положил ладонь на лоб Кэйи, проверяя температуру, и нахмурился. — Жара нет. Уже хорошо. Боль чувствуешь? — Меньше, — честно ответил Кэйя. — Было хуже. Намного. — Это временно, — предупредил Альбедо. — Я наложил печать — не на тебя, а на проклятие. Она сдерживает его, но не лечит. У нас есть несколько дней, может — неделя. Потом печать падёт, и всё начнётся заново. И, скорее всего, будет хуже. — Ты всегда умел подбодрить, — Кэйя криво усмехнулся. — Я не подбадриваю. Я информирую. — Альбедо поправил одеяло и сел прямее. — А теперь рассказывай. Кто это сделал? Где? И почему ты не пришёл ко мне сразу, как только понял, что с тобой что-то не так?       Кэйя закрыл глаз. — Я не мог. Я... был не в том состоянии, чтобы принимать решения. — Он приполз ко мне, — глухо произнёс Дилюк от входа. — Три дня назад. Без сознания. С этим на плече.       Альбедо перевёл взгляд с одного на другого. Что-то промелькнуло в его глазах — удивление, затем понимание, затем что-то похожее на грусть. Он знал. Знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов о том, почему Кэйя оказался у Дилюка, а не у него. Знал об их истории — Кэйя сам рассказывал, обрывками, нехотя. И теперь, глядя на то, как винодел сидит у входа, не сводя глаз с капитана, Альбедо понял: что-то изменилось. Что-то сдвинулось в этой застывшей на годы войне. — Понятно, — только и сказал он. — Что ж. Тогда у нас много работы.       Он встал и подошёл к столу, где лежала та самая старая тетрадь в кожаном переплёте. — Я начну расшифровывать записи Рэйндоттир. Там есть раздел о «Печатях Пустоты» — возможно, я найду способ снять её, а не просто сдерживать. Но мне нужно время. И тишина. Так что если вы оба собираетесь сверлить друг друга взглядами, делайте это беззвучно.       Кэйя тихо рассмеялся — получилось хрипло, с кашлем, но это был смех. Настоящий. Дилюк лишь хмыкнул и отвернулся к огню.       Альбедо, уже углубившись в тетрадь, позволил себе незаметную улыбку.       Они здесь. Они оба здесь. И, несмотря ни на что, это давало надежду.