Эффект таяния

      Альбедо не спал.       Он бы и хотел — тело ныло от усталости, веки наливались свинцом, а в висках поселилась тупая, ноющая боль, верный спутник слишком долгих бдений над манускриптами, — но сон не шёл. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед внутренним взором всплывали строчки из тетради Рэйндоттир. Обрывочные, спутанные, они жглись, как искры от костра, и не давали покоя.       «...Печать Пустоты налагается не на тело, но на сущность. Она не убивает — она подготавливает. Сосуд должен быть чист. Воля жертвы должна быть сломлена, но не уничтожена — ибо сердце, изъятое из мёртвой плоти, теряет силу. Лишь добровольно отданное — или вырванное из груди ещё живым — оно откроет Врата...»       Дальше страница была повреждена. Кто-то — возможно, сама Рэйндоттир — уничтожил следующие строки, оставив только рваный край бумаги и несколько неразборчивых букв. Альбедо до рези в глазах всматривался в них, пытаясь восстановить утраченное, но тщетно. Он откинулся на спинку походного стула и потёр переносицу.       «Сердце, изъятое из мёртвой плоти, теряет силу».       Значит, им нужен живой Кэйя. Не просто живой — доведённый до такого состояния, чтобы он сам отдал то, что они хотят. Или чтобы его воля была сломлена настолько, что он не смог бы сопротивляться.       Алхимик перевёл взгляд на койку, где спал капитан. Тот лежал на боку, укрытый двумя одеялами, но даже во сне его лицо не было спокойным. Брови хмурились, губы едва заметно шевелились — он что-то шептал, беззвучно и быстро, словно вёл с кем-то отчаянный спор. Ресницы дрожали. Пальцы, высунувшиеся из-под одеяла, сжимались в кулак и разжимались снова — ритмично, нервно, как у человека, который пытается ухватиться за что-то ускользающее.       Альбедо смотрел на это — и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. Он привык анализировать. Привык раскладывать проблемы на составляющие и решать их по порядку. Но сейчас перед ним лежал не алхимический феномен и не научная загадка. Там, на койке, лежал Кэйя. Не капитан Ордо Фавониус. Не объект исследования. Просто Кэйя — человек, который за эти годы стал ему ближе, чем кто-либо.       Тот, кто приносил ему горячий чай в лабораторию, когда Альбедо забывал поесть. Тот, кто сидел с Кли, когда у алхимика не было времени, и рассказывал ей дурацкие истории про пиратов и сокровища. Тот, кто однажды — поздно ночью, после тяжёлой миссии — признался ему, что боится, что однажды его прошлое настигнет его и уничтожит всё, что он построил.       И вот оно настигло.       Альбедо вздохнул и снова склонился над тетрадью. Он найдёт ответ. Обязательно найдёт. Даже если для этого придётся перерыть все записи Рэйндоттир до последней буквы.

***

      Дилюк проснулся первым — по привычке, выработанной годами. Ещё затемно. Ещё до того, как первые лучи солнца позолотили снежные вершины за стенами палатки.       Он сел, поправил плащ, служивший ему одеялом, и бросил короткий взгляд на койку. Кэйя спал — или, по крайней мере, был в том состоянии, которое у него сейчас называлось сном. Дышал неровно. Ворочался. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазом — единственным видимым, потому что второй скрывала повязка, которую Альбедо сменил вчера вечером.       Дилюк отвёл взгляд. Поднялся, бесшумно пересёк палатку и занялся жаровней. Угли почти прогорели, но внутри ещё теплилась пара алых искр — достаточно, чтобы раздуть огонь. Он добавил сухого мха, подул, и через минуту над жаровней уже плясали язычки пламени, разгоняя утренний холод. — Ты слишком громко дышишь, — раздался хриплый сонный голос с койки. — Разбудил.       Дилюк обернулся. Кэйя приоткрыл глаз и смотрел на него — мутно, с остатками сна, но в уголках губ уже пряталась слабая, едва заметная улыбка. — Я разводил огонь, — ровно ответил винодел. — Огонь — это тоже громко. Ты когда-нибудь задумывался, какой шум издаёт пламя? Особенно в четыре утра. — Сейчас шесть. — Тем более. В шесть утра пламя должно вести себя тише.       Дилюк хмыкнул. Это было почти похоже на прежнего Кэйю — на того, кто мог превратить в балаган даже самую мрачную ситуацию. И от этого сходства на душе у винодела стало чуть легче. — Завтрак через десять минут, — сказал он, отворачиваясь к походному котелку. — Если, конечно, ты не планируешь комментировать каждый мой вдох. — Посмотрим на твоё поведение, — отозвался Кэйя и сел на койке, морщась от боли в плече. — Если будешь вести себя прилично — возможно, ограничусь только выдохами.       Он говорил легко, почти невесомо — но Дилюк, который знал его слишком хорошо, уловил фальшивую ноту. Голос капитана был бодрым, но глаза оставались тусклыми. А пальцы, поправлявшие одеяло, дрожали.

***

      Альбедо присоединился к завтраку, когда солнце уже поднялось над вершинами и залило палатку холодным, серебристым светом. Он выглядел... не то чтобы плохо. Скорее — как человек, который провёл ночь в бою с тенью и пока не уверен, кто победил. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — поинтересовался Кэйя, принимая из рук Дилюка миску с разогретой похлёбкой. — Сплю, — коротко ответил алхимик, усаживаясь за стол и разворачивая тетрадь. — Но в моём случае это неэффективное использование времени. У нас его мало. — У нас всегда его мало, — философски заметил Кэйя. — Это не повод превращаться в разваливающегося хиличурла. — Ты тоже выглядишь не лучшим образом, капитан, — парировал Альбедо, не поднимая глаз от страницы. — Так что давай договоримся: ты не комментируешь мой внешний вид, я не комментирую твой. Идёт? — Идёт. Но учти — я делаю это исключительно из вежливости. — Разумеется.       Дилюк, сидевший у жаровни, переводил взгляд с одного на другого. Эта пикировка — быстрая, лёгкая, почти незаметная для постороннего — была для них привычной. Он видел её раньше, в штабе Ордо Фавониус, когда Кэйя заходил к Альбедо с отчётами. Видел, но не придавал значения. А теперь вдруг понял: это и есть дружба. Не та, показная, что Кэйя демонстрировал всему Мондштадту, а настоящая. Тихая. Построенная на общих тайнах и взаимном понимании.       И на секунду — всего лишь на секунду — он почувствовал укол чего-то, что не хотел называть. Того, что раньше принадлежало ему.       Он отвёл глаза и уставился в огонь.       Завтрак проходил в почти уютной тишине, нарушаемой лишь звоном ложек да редкими репликами. Альбедо, казалось, напрочь забыл о еде — он листал тетрадь, останавливался на отдельных страницах, бормотал что-то себе под нос и делал пометки на полях. Его пальцы, испачканные чернилами, порхали над бумагой с той особой нервной быстротой, которая выдавала крайнюю степень сосредоточенности. — Что ты ищешь? — спросил наконец Дилюк. — Ответ, — вновь не поднимая головы, бросил Альбедо. — Рэйндоттир писала о Печатях Пустоты, но её записи... фрагментарны. Словно кто-то намеренно уничтожил часть страниц. Или она сама не хотела, чтобы эта информация попала в чужие руки. — И что удалось выяснить?       Алхимик оторвался от тетради и посмотрел сначала на Дилюка, потом на Кэйю. Его лицо было серьёзным. — Печать Пустоты — это не среднестатистическое проклятие. Это ритуал, который использовался в Каэнри'ах задолго до её падения. Его накладывали на избранных — тех, кто должен был стать «сосудами» для воли Бездны. Жрецы верили, что через опустошение души можно достичь абсолютной чистоты — и тогда в пустой сосуд войдёт нечто большее. Нечто... древнее. — Древнее? — переспросил Кэйя. Его голос звучал спокойно, но пальцы, сжимавшие ложку, побелели. — Я не знаю точно, что именно, — признался Альбедо. — В текстах это называют «Гласом» или «Волей». Возможно, это какая-то сущность, которой поклонялись жрецы Каэнри'ах. Возможно — что-то иное. Но факт остаётся фактом: печать не просто стирает личность. Она готовит тело к принятию... чего-то. И тот, кто её наложил, хочет довести процесс до конца. — Но зачем? — голос Дилюка прозвучал резче, чем он хотел. — Зачем им Кэйя? Они могли выбрать любого.       Альбедо помедлил. Его взгляд скользнул по Кэйе — оценивающий, но не холодный. Скорее — осторожный. — Я пока не знаю наверняка. Но предполагаю, что дело в крови. Род Альберихов древний. Один из первых в Каэнри'ах. Если «Истинные сыны» верят в какое-то пророчество, связанное с наследником этого рода... Тогда Кэйя нужен им не просто как сосуд. А как ключ. — Ключ к чему? — спросил Кэйя.       Его голос был почти беззвучным. — К Бездне, — просто ответил Альбедо. — Или к тому, что за ней.       В палатке повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Дилюк смотрел в огонь, и на его скулах ходили желваки. Кэйя отставил миску с недоеденной похлёбкой — аппетит пропал. Альбедо, заметив это, добавил — мягче, чем обычно: — Но это только гипотеза. Мне нужно больше информации. И ещё — мне нужны ингредиенты для усиления защитной печати. Та, что я наложил вчера, продержится несколько дней, но если проклятие начнёт адаптироваться... Нам потребуется что-то сильнее. — Что именно? — спросил Дилюк. — Серебряный мох. Он растёт только в глубине Хребта, в пещерах у самого сердца горы. И багровый агат — редкий минерал, который образуется на стыке льда и магмы. Без них новая печать будет нестабильной. — Я иду с тобой, — Дилюк поднялся. — Нет, — Альбедо покачал головой. — Ты останешься с Кэйей. Ему нельзя оставаться одному. — Почему? — голос капитана прозвучал резче, чем он хотел. — Я вроде не ребёнок и не арестант.       Алхимик посмотрел на него пристально, без вызова, но с той спокойной настойчивостью, которая всегда бесила Кэйю и одновременно вызывала уважение. — Потому что Печать Пустоты воздействует не только на тело и память, — сказал он ровно. — Она воздействует на волю. Я видел записи: на поздних стадиях жертва начинает слышать голоса. Ей кажется, что она принимает решения сама, но на деле её подталкивают. Направляют. Если ты останешься один... — Я не сбегу, если ты об этом, — перебил Кэйя. — Я ведь не настолько безнадёжен. — Я знаю, — Альбедо вздохнул. — Но я также знаю, что проклятие сильнее человеческой воли. И я не хочу рисковать. Ни тобой. Ни последствиями.       Кэйя хотел возразить — что-то колкое, язвительное уже вертелось на языке. Но он осёкся. Не потому, что не нашёл слов. А потому, что увидел лицо Альбедо. Тот смотрел на него не как учёный на объект. Не как на проблему, которую нужно решить. А как... как на друга. На брата. На человека, которого он боялся потерять.       И Кэйя замолчал. — Ладно, — сказал он наконец, отводя взгляд. — Иди за своим мхом. Только возвращайся до темноты. Не хочу, чтобы Дилюк читал мне сказки на ночь. — Я не читаю сказок, — сухо отозвался винодел. — Вот именно. Поэтому я и не хочу.       Альбедо едва заметно улыбнулся. Он поднялся, собрал инструменты — походную сумку, маленький алхимический фонарь, ледоруб — и направился к выходу. У порога задержался. Обернулся. Его взгляд скользнул по Кэйе, потом по Дилюку. — Берегите друг друга, — сказал он просто. — Оба. И вышел.

***

      Когда полог палатки опустился за спиной алхимика, тишина стала другой. Не уютной, как за завтраком, — а звенящей. Наполненной невысказанным.       Кэйя сидел на койке, обхватив колени руками. Он смотрел в огонь, и его лицо, освещённое неровным светом пламени, казалось старше, чем обычно. Более уставшим. Дилюк сидел напротив, у жаровни, и правил клеймор — точильный камень ходил по лезвию с мерным, успокаивающим звуком. — Ты правда считаешь, что я могу сбежать? — спросил вдруг Кэйя.       Дилюк не поднял головы. — Я считаю, что с тобой происходит что-то, с чем ты не можешь справиться в одиночку, — ответил он. — И я не хочу, чтобы ты оставался один. Я не думаю, что ты решишь действительно что-то подобное сделать. Я думаю про...       Он замолчал, подбирая слова. — Про что? — Кэйя приподнял бровь. — Про то, что я не хочу тебя терять, — глухо закончил Дилюк. — Снова.       Кэйя замер. На секунду. На две. Потом отвёл взгляд и усмехнулся — криво, горько. — Странно слышать это от тебя. — Знаю, — Дилюк отложил клеймор и посмотрел прямо на капитана. Его красные глаза, обычно холодные и отстранённые, сейчас были... другими. — Я много чего говорил. И делал. И много о чём жалею. Но сейчас — не время для старых обид. Сейчас — время спасать твою шкуру, Альберих. Нравится тебе это или нет.       Кэйя ничего не ответил. Он снова уставился в огонь. И в тишине палатки, нарушаемой лишь треском поленьев, снова — тихо, едва различимо — зазвучал голос. Тот самый.       «Он говорит красивые слова, правда? Но слова — это только слова. Посмотри на него. Он держит клеймор ближе, чем тебя. Он не доверяет тебе. Он никогда не будет доверять. Ты же знаешь это».       Кэйя зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не ответил голосу. Но и не прогнал его.

***

      К полудню Альбедо всё ещё не вернулся.       Солнце, поднявшееся над пиками, заливало снежные склоны ослепительно-белым светом, от которого резало в глазах. В палатке было тепло, даже душно, и Кэйя, сбросив одно из одеял, сидел на койке, рассеянно перебирая края бинта на левом плече. Его пальцы двигались машинально, без участия сознания — он смотрел сквозь ткань палатки, куда-то вдаль, где холод и ветер гнали позёмку по заснеженному насту.       Дилюк, сидевший у входа, изредка бросал на него короткие взгляды. Внешне всё было спокойно. Но внутри у Кэйи шла война.       «Ты ведь понимаешь, что он остался с тобой не по своей воле? Алхимик приказал. „Останься с ним.“ Ты проблема, опасность, которую нужно сторожить».       Голос был тихим. Вкрадчивым. Он невзначай нашёптывал, и от этого было хуже.       «А ты сидишь тут и делаешь вид, что всё в порядке. Что вы снова братья. Что он простил тебя. Но посмотри правде в глаза: он не простит никогда. Он не умеет прощать. Ты сам сказал ему об этом — и был прав».       Кэйя прикрыл глаз. Он хотел возразить — голосу или самому себе, — но слова не шли. Вместо этого внутри поднималась мутная, тяжёлая волна раздражения. Беспричинного. Иррационального. Но такого сильного, что зубы сводило. — Ещё отвара? — спросил Дилюк, поднимаясь. Его голос был ровным, спокойным — слишком спокойным, как показалось Кэйе. Как будто он разговаривал с умалишённым. — Нет, — ответил капитан резче, чем хотел.       Дилюк замер на полпути к котелку. — Альбедо сказал давать каждые три часа. — Я помню, что сказал Альбедо. Я не глухой. — Тогда в чём дело? — Ни в чём, — Кэйя откинулся на подушку и уставился в потолок. — Просто не хочу. Мне надоело хлебать эту дрянь. Она воняет, как тухлые водоросли, и вкус у неё такой же.       Дилюк медленно поставил кружку обратно на стол. Его лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — тень, отголосок старых обид. — Ты в своём репертуаре, — произнёс он тихо. — В каком именно? — Кэйя повернул голову. — Делаешь вид, что ничего не происходит. Отшучиваешься. Огрызаешься. — Дилюк скрестил руки на груди. — Я думал, что после всего, что случилось, ты хотя бы попытаешься... — Что? — перебил Кэйя. — Попытаюсь что? Измениться? Стать удобным? Таким, чтобы тебе было легче меня простить? — Я этого не говорил. — Тебе и не нужно. У тебя всё на лице написано. Ты смотришь на меня и думаешь: «Когда это закончится? Когда он снова станет прежним — тем, кого можно игнорировать?»       Дилюк сжал челюсти. — Ты ошибаешься. — O? Правда? — Кэйя сел, спустив ноги с койки. — Тогда скажи мне, Дилюк. Вот прямо сейчас. Скажи, что ты простил меня. Скажи, что ты не считаешь меня предателем. Скажи это, и я заткнусь.       Тишина, повисшая в палатке, была ответом громче любого крика.       Дилюк стоял неподвижно, и его лицо — такое обычно бесстрастное — сейчас было открытой книгой. Он хотел сказать. Он правда хотел. Но слова застревали в горле, как кость, и не шли наружу. Потому что простить — да, он пытался. Он убеждал себя, что простил. Но сказать это вслух, прямо глядя в глаза Кэйе...       Это было всё ещё слишком трудно.       Кэйя смотрел на него — и видел эту внутреннюю борьбу. И голос внутри торжествующе шептал: «Ну вот. Видишь? Он не может. Потому что это неправда. Он не простил. И никогда не простит. Ты всегда будешь для него предателем». — Вот и поговорили, — Кэйя откинулся обратно и закрыл глаз. Его голос звучал устало, почти безжизненно. — Можешь не отвечать. Я уже всё понял.       Дилюк стоял ещё несколько секунд. Потом резко развернулся и вышел из палатки, оставив Кэйю одного.       Снаружи дул ледяной ветер. Винодел прошёл несколько шагов от входа и остановился, подставив лицо колючему холоду. Его руки дрожали — не от мороза. От бессилия. От того, что он хотел сказать так много, но не смог выдавить ни слова. «Я не считаю тебя предателем».       Почему это так сложно? Почему, когда дело доходит до правды, до той самой, главной правды, он запирается в себе, как в крепости, и не может открыть ворота даже тому, кто когда-то был ему братом?       Он сжал кулаки. Нет. Он не позволит этому повториться. Не сейчас.       Вечером он поговорит с Кэйей. Спокойно. Честно. Без старых обид и новых колкостей. Он скажет то, что должен был сказать ещё тогда, много лет назад. И будь что будет.       Он ещё постоял немного, вдыхая морозный воздух, и вернулся в палатку. Кэйя лежал с закрытыми глазами и не шевелился.       Дилюк сел на прежнее место, молча взялся за клеймор, и точильный камень запел свою мерную, успокаивающую песню.

***

      Вечер подкрался незаметно, как зверь на мягких лапах.       Солнце, весь день висевшее низко над горизонтом — бледное, равнодушное, — окончательно скатилось за пики, и Хребет погрузился в синие, густые сумерки. Ветер, дремавший последние часы, проснулся с новой силой: он выл в расщелинах, швырял в стены палатки пригоршни колючего снега и трепал полог так, что тот хлопал, как парус на штормовом ветру. Внутри было тепло, но это тепло уже не ощущалось уютным — скорее душным, спёртым, как воздух в комнате больного, которую давно не проветривали.       Дилюк подбросил в огонь новое полено и сел обратно на табурет. Его спина, прямая и напряжённая, говорила о том, что он не расслаблялся ни на минуту. Весь день прошёл в этом странном, изматывающем ритме: короткие перемирия сменялись вспышками раздражения, тихие разговоры — колючим молчанием. К вечеру Дилюк чувствовал себя так, будто шёл по минному полю. Каждое неверное слово, каждый неосторожный жест — и раздастся взрыв.       Он бросил взгляд на Кэйю. Тот сидел на койке, поджав под себя одну ногу, и смотрел в костёр. Его лицо — бледное, с заострившимися скулами — было почти спокойным, но в глазу, устремлённом на пламя, стояло что-то лихорадочное. Что-то, что Дилюк не мог расшифровать, как ни старался. — Есть хочешь? — спросил он, нарушая тишину. — Нет, — коротко ответил Кэйя, не поворачивая головы. — Альбедо сказал, что тебе нужно есть. — Альбедо много чего сказал. Он ещё сказал, что у нас мало времени. Но сам где-то шляется уже несколько часов. Может, замёрз где-нибудь в пещере. Или нашёл свой мох и решил, что мы тут прекрасно справимся без него. — Не говори так, — ровно произнёс Дилюк. — Он старается и рискует ради тебя. — Ради меня? — Кэйя наконец повернул голову, и в его глазу мелькнуло что-то острое, недоброе. — Ты правда в это веришь? Он рискует ради науки. Ради своих исследований. Я для него — ходячий эксперимент. Уникальный образец. Живой артефакт древней цивилизации. Разве не так? Да и вообще, все всегда делают всё только ради себя, Альбедо не исключение, я полагаю.       Дилюк нахмурился. Это было... неожиданно. Альбедо — тот самый Альбедо, что сидел над Кэйей всю ночь, что ворчал на него с теплотой матери, что оставил все свои дела, чтобы помочь, — теперь обвинялся в холодном, бездушном расчёте. Это было дико. — Ты сам знаешь, что это неправда, — сказал он тихо. — Он волнуется за тебя. Я это вижу. — Ты видишь? — Кэйя усмехнулся. — Что ты вообще видишь, Дилюк? Ты, который годами смотрел на меня как на пустое место? Ты, который не замечал, жив я или мёртв? Ты вдруг прозрел? Стал проницательным? Или просто нашёл удобный повод поиграть в благородство?       Винодел сжал зубы. В висках застучало. Каждое слово било под дых — точно и больно. Но он держался. Он твердил себе: «Он не в себе. Это говорит печать. Это не он». — Я не играю, — ответил он, стараясь сохранять ровный тон. — И я не хочу ссориться. Мы уже проходили это. Сегодня утром. — Ах, сегодня утром! — Кэйя театрально всплеснул руками. — То самое утро, когда ты не смог сказать, что простил меня. Помню-помню. Очень трогательный момент. У меня аж слеза навернулась, как только подумал об этом. — Кэйя... — Что «Кэйя»? Что ты хочешь мне сказать? — капитан подался вперёд, его глаз горел. — Что тебе жаль? Что ты хочешь всё исправить? Что я тебе дорог? Ну давай! Скажи! У тебя был весь день, чтобы подобрать слова. Неужели не справился?       Дилюк молчал. Его горло перехватило. Слова — те самые, что он репетировал весь день, стоя на морозе, — сейчас казались пустыми, глупыми, ненужными. Как можно говорить о прощении, когда на тебя смотрят такими глазами? Когда каждое твоё слово перекручивают и бросают обратно, как отравленный дротик? — Вот и всё, — Кэйя откинулся обратно, и его лицо исказила горькая, кривая усмешка. — Как всегда. Как всегда, Дилюк. Ты не можешь. Не умеешь. Твоя гордость для тебя важнее всего. Важнее меня. Важнее семьи. Важнее любой правды. — Не смей, — голос винодела дрогнул впервые за весь вечер. — Что — не смей? Правду говорить? — Кэйя склонил голову набок, как хищная птица. — А ты попробуй меня остановить. Ты ведь умеешь. У тебя отлично получается затыкать людей. Особенно тех, кто говорит то, что тебе не нравится.       Голос внутри аплодировал.       Кэйя зажмурился. На секунду. Всего на секунду. Где-то в глубине сознания — там, где ещё теплился он сам, настоящий, — билась мысль: «Что я делаю? Зачем я это говорю? Это же неправда. Это всё неправда».       Но остановиться было уже невозможно.       Дилюк сидел, вцепившись пальцами в колени. Его лицо побледнело, но глаза — обычно холодные, отстранённые — сейчас горели. Горели болью — старой, застарелой, которую он носил в себе годами и которая сейчас, под градом обвинений, снова открылась и кровоточила. — Ты думаешь, мне легко? — его голос прозвучал низко, глухо, с той сдерживаемой силой, что бывает у человека на пределе. — Ты думаешь, я не пытался? Все эти годы я пытался. Пытался забыть. Пытался простить. Пытался хотя бы не ненавидеть. Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, я видел ту ночь. Видел отца. Видел его кровь. И знал — знал, — что ты мог это предотвратить. А потом ещё и вывалил на меня правду о себе. Ещё и заявил, что испытал чувство облегчения после смерти отца.       Он замолчал, переводя дыхание. Его грудь тяжело вздымалась. — Я не виню тебя в его смерти, — продолжил он тише. — Я давно уже не виню. Но я винил тебя в другом. В том, что ты не доверял мне. Что ты годами носил в себе этот секрет, как бомбу, и она взорвалась в самый страшный момент. Ты лишил меня выбора. Ты лишил меня брата. А теперь ты сидишь тут и обвиняешь меня в том, что я не могу простить?       Он поднял глаза. Красные, влажные, полные такого отчаяния, какого Кэйя никогда в них не видел. — Я здесь, Кэйя. Я здесь, с тобой. Я бросил всё — винокурню, дела, гордость. Я не сплю ночами. Я слушаю твои колкости и терплю твои истерики. Я делаю всё, что могу, чтобы ты выжил. Если этого недостаточно — скажи. Что ещё я должен сделать?       Кэйя замер.       Внутри у него что-то надломилось. Слова Дилюка — не гневные, не обвиняющие, а полные усталой, горькой честности — пробили защиту, которую голос выстраивал весь день. Перед ним сидел не враг. Не судья. Не холодный, бездушный мститель, образ которого так старательно рисовал шёпот в голове.       Перед ним сидел человек. Измученный. Растерянный. Его брат. — Дилюк... — начал он. Но голос внутри взревел.       «Нет! Не смей! Это просто притворство! Как всегда! Разве ты не видишь? Он говорит о своей боли — но разве он спросил о твоей? Он говорит, что старается, — но разве он сказал, что простил? Это всё слова. Слова, слова, слова. А правда в том, что он ждёт. Ждёт, когда ты исцелишься, чтобы снова запереть тебя в клетку „предателя“ и выбросить ключ».       Кэйя схватился за голову. Боль — острая, ослепительная — пронзила висок, и перед глазом поплыли тёмные пятна. Он застонал, сгибаясь пополам.       Дилюк тут же оказался рядом. — Кэйя? Что? Что с тобой? — Ничего... — выдохнул капитан, отмахиваясь. — Голова. Просто голова. — Ты весь горишь. Выпей отвар. Пожалуйста. Просто выпей.       Дилюк протянул кружку. Ту самую, что приготовил ещё час назад и подогревал на углях, ожидая, пока Кэйя соизволит принять лекарство. Он держал её осторожно, двумя руками, и на его лице — обычно непроницаемом — сейчас читалась только тревога. Только страх. Только желание помочь.       И это стало последней каплей.       Кэйя смотрел на кружку. На руки Дилюка. На его лицо. И внутри у него всё кипело — ярость, боль, отчаяние, — и он уже не понимал, кому принадлежат эти чувства: ему самому или голосу. Они слились в один ядовитый поток, и остановить его было выше его сил. — Забери, — сказал он тихо. — Кэйя... — Забери!       Он выбил кружку из рук Дилюка.       Глиняный сосуд ударился о деревянный настил и разлетелся на осколки. Тёмная жидкость — горький, пахнущий травами отвар, который Альбедо готовил несколько часов, — растеклась по полу, смешиваясь с пылью и пеплом. Осколки разлетелись в стороны, один из них чиркнул по щиколотке Дилюка, но тот даже не шелохнулся.       Дилюк смотрел на осколки. На разлитый отвар. На свои пустые руки, всё ещё державшие невидимую кружку. Его лицо застыло. Он не кричал. Не двигался. Он просто стоял, глядя на то, во что превратились его попытки помочь.       А потом он медленно поднял глаза на Кэйю. — Хорошо, — произнёс он тихо. Таким тихим, страшным голосом, какого Альберих не слышал со времён той самой ночи. — Значит, так. Я понял.       Он развернулся и вышел из палатки, не взяв ни плаща, ни клеймора.       Кэйя остался один.       Тишина обрушилась на него, как лавина. Тяжёлая. Удушающая. Он сидел на койке, глядя на осколки кружки, на растекающуюся лужу отвара, на свои дрожащие руки. В голове стоял звон — но голос молчал. Будто насытился. Будто сделал своё дело и отступил, оставив Кэйю одного — с тем, что он натворил. — Чёрт... Люк, я... — прошептал он.       Но никто не ответил.       Он сполз с койки, опустился на колени и начал собирать осколки. Пальцы не слушались, дрожали, и острый край чиркнул по ладони — выступила кровь. Он даже не заметил. Он собирал осколки и думал только об одном: «Зачем? Зачем я это сделал? Зачем я это сказал? Он же хотел помочь. Он правда хотел помочь. А я...»       Голос снова зашептал — тихо, удовлетворённо:       «Вот видишь. Он ушёл. Снова. Ты был прав. А теперь послушай меня. Послушай внимательно...»       Но в этот раз — впервые за весь день — Кэйя не стал слушать.       Он поднялся, шатаясь, подошёл к жаровне и высыпал осколки в ведро с пеплом. Затем вернулся к койке, упал на неё лицом в подушку и замер.       Он не плакал. Не кричал. Он просто лежал, закрыв глаз, и слушал, как где-то вдали затихают шаги Дилюка. Он впервые за долгое время признался самому себе — без улыбок, без масок, без лжи: «Я боюсь. Я боюсь, что он правда уйдёт. Боюсь, что он останется. Боюсь, что простит. Боюсь, что не простит. Я боюсь всего — и больше всего я боюсь, что это говорю не я. Что это уже не я. Что меня осталось так мало, что скоро не останется совсем».       А голос — терпеливый, ласковый, неумолимый — ждал.       «Скоро, — шептал он. — Скоро ты поймёшь. Скоро ты придёшь ко мне. Сам. По своей воле. И тогда всё закончится».       Кэйя зажмурился. Сжал кулаки.