Эффект таяния

      Холод сковывал движения, но это был не его холод, не привычная прохлада родного крио, ласково обволакивающая клинок. Этот холод был иным — липким, безжизненным, он будто вытягивал всё тепло и надежду. Он исходил от них.       Трое. Очертаниями они напоминали простых людей, но тени под их капюшонами были гуще самой ночи, а движения — слишком бесшумны, словно они не шли, а скользили по промёрзшей, покрывшейся инеем, земле. Кэйя отступал, его дыхание вырывалось клубами пара, каждый вдох и выдох отдавались огненной болью в повреждённых рёбрах. Он позволил загнать себя в тупик. Грубая ошибка. Глупая смерть. Абсурд, — едва успел мелькнуть в голове знакомый защитный механизм. — Предатель, — голос первого был похож на отвратительный, режущий слух, скрежет. В нём не было ни гнева, ни ненависти — лишь пустота, куда более пугающая. — Кровь Каэнри'ах в твоих жилах взывает к долгу. А ты носишь символ поработителей. У тебя ещё есть шанс исправить эту досадную ошибку. Отринь всё, что держит тебя здесь и следуй за нами, исполни своё предназначение.       Палец Кэйи нервно дрогнул на рукояти меча. Орден Бездны. Они знали. Они всегда знали. — Лестное предложение, — парировал он, заставляя голос звучать непринуждённо, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Но я, пожалуй, откажусь. Мне не к лицу ваш...стиль.       Второй, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него заплыл маревом, и Альберих почувствовал, как его собственная крио-энергия, всегда такая послушная, дрогнула и ослабла. Подавители. Они использовали алхимию Бездны, чтобы нейтрализовать его силу.       Бой был коротким, яростным и невероятно тихим. Не было лязга стали, только свист клинков, рассекающих воздух и приглушённые вскрики от боли. Он дрался отчаянно, изящно, как кот, загнанный в угол. Его клинок нашёл свою цель, и одна из теней с тихим стоном осела на землю, рассыпаясь пеплом. Но против искажающей саму реальность магии его фехтовальное искусство было беспомощно.       Клинок второго пронзил его плечо. Боль была острой и обжигающей, но куда страшней было ощущение, последовавшее за ней — ледяное онемение, ползущее по венам. Не холод Крио, а нечто обратное — абсолютный вакуум, высасывающий жизнь.       Он пошатнулся, пытаясь создать ледяной щит, но из ладони вырвалась лишь жалкая искорка, тут же поглощённая тьмой. — Ты принадлежишь нам по праву крови, Альберих, — сказал главный, как подумал Кэйя, из этой троицы, его голос прозвучал прямо у него в голове. — Мы заберём то, что наше. Даже если придётся вырезать это из твоего ещё дышащего тела.       Сильный удар в спину заставил его громко выдохнуть. Он упал на колени, мир поплыл перед глазами. Он чувствовал, как по спине растекается горячая кровь. Тень наклонилась над ним, и он увидел в глубине её капюшона не лицо, а лишь мерцающую золотую звезду — точь-в-точь как на его собственном, тщательно скрываемом глазу. — Дилюк... — имя сорвалось с его губ беззвучным шёпотом. Не сознательный призыв о помощи, а последний, отчаянный щит. Имя, которое стало якорем, и кинжалом в его сердце.       И тут же, будто в ответ на его слабость, пространство вокруг исказилось. Тени замерли, почуяв нечто. Откуда-то издалека, еле слышно донёсся звук — чьи-то тяжёлые шаги. И, хоть звук и был еле различим, отчётливо чувствовалась сильная пиро-энергия, исходящая от идущего. По какой-то причине теням совершенно не нравилось проявление огненной стихии, пусть даже это и был лишь элементальный отголосок, а не сам огонь. Даже это малейшее проявление пиро явно вредило отродьям бездны.       Тени отступили на шаг, их бесстрастие впервые нарушила осторожность. Этого мгновения хватило.       Инстинкт выживания, сильнее боли, сильнее стыда, заставил Кэйю двинуться. Он поднялся, оттолкнулся от окровавленного подножия скалы и побежал. Не думая, не видя, повинуясь лишь глухой, животной памяти о том, где можно найти спасение от этой древней всепоглощающей тьмы.       Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, оставляя за собой след из алых пятен. Высокие шпили винокурни "Рассвет" выросли перед ним сквозь пелену в глазах как мираж. Силы покинули его на каменных ступенях крыльца. Последнее, на что хватило воли — ударить костяшками пальцев о тяжёлую, тёплую от огней внутри дверь.       Он услышал скрип засова. Дверь открылась, и в проёме, залитая светом, возникла высокая, строгая и до боли знакомая фигура. В глазах Дилюка, куда он успел бросить взгляд, не было ни капли удивления. Лишь холодное, бездонное озеро презрения. "Ирония судьбы достигла своего апогея" — успел подумать Кэйя прежде, чем тьма, наконец, настигла его.

***

      Сознание возвращалось к Альбериху обрывками, как тихие волны, накатывающие на берег беспамятства. Сначала — звук. Глухое, ритмичное потрескивание. Огонь. Потом — запах. Строгий аромат старого дуба, воска и... чего-то горьковатого, лекарственного. И под всем этим — едва уловимый запах крови и металла, который, казалось, въелся в саму кожу.       Боль пришла последней, заявив о себе не криком, а тихим, настойчивым гулом, заполонившим всё тело. Он попытался сделать вдох, и грудь ответила резкой, колющей болью в рёбрах. Кашель, который попытался вырваться наружу, оказался беззвучным болезненным спазмом. Жив, — констатировал он мысленно, без радости, с одним лишь принятием факта. — Какая досадная оплошность.       Он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, открыл глаза. Высокий, сводчатый потолок, знакомые тёмные балки. Спальня на винокурне. Не гостевая. Та самая, где он ночевал, когда Крепус был ещё жив, и его голос наполнял эти стены теплом. Теперь комната была такой же, как и нынешний хозяин поместья — безупречно чистой, строгой и холодной.       Шорох сбоку. Он повернул голову, и боль, острая и ясная, пронзила шею. В кресле у камина, освещённый неровным светом пламени, сидел Дилюк. Он не читал. Он не спал. Он просто сидел, уставившись в огонь, его профиль был резким и неумолимым. В его позе не было ни капли расслабленности — лишь собранная, напряжённая энергия хищника, притаившегося в засаде.       Их взгляды встретились. В красных глазах Рагнвиндра не было ни сочувствия, ни любопытства. Лишь плоская, безразличная поверхность озера, под которой скрывались глубины, куда Кэйя боялся заглянуть. — Два дня, — голос Дилюка прозвучал низко и глухо, нарушая тишину, словно удар топора по мёрзлому дереву. — Лихорадка отступила четыре часа назад. Ты пил воду и отвар, но не приходил в сознание.       Он говорил не как человек, делящийся информацией, а как учёный, зачитывающий отчёт о неудачном эксперименте.       Кэйя попытался сглотнуть, но горло было сухим и разодранным. — Что, — его голос был хриплым шёпотом, — Уже успел пожалеть... что я не сдох... у тебя на пороге с концами? Извини, что разочаровал.       Дилюк медленно поднялся с кресла. Его тень, огромная и искажённая, поползла по стене, накрывая собой Кэйю. Он подошёл к кровати, его движения были беззвучны и полны скрытой силы. Он не протянул руку, чтобы помочь. Он просто стоял и смотрел. — Твой юмор так же неискренен, как и всё остальное, Альберих, — отрезал он. — Экономь силы. Они тебе понадобятся.       Он наклонился, и его пальцы, быстрые и безжалостно точные, схватили край одеяла. Резким движением он откинул его.       Капитан замер, почувствовав себя обнажённым и уязвимым не только физически. Он был одет в чистую, просторную рубашку, явно из гардероба Дилюка. Когда винодел откинул одеяло, Кэйя увидел не просто перевязанное плечо. Кожа вокруг повязки и по всей груди была испещрена причудливым узором, напоминающим морозный папоротник на стекле. Но это был не узор инея, а нечто живое и пульсирующее — тёмно-фиолетовые, почти чёрные разводы, которые слабо переливались изнутри неестественным, тусклым свечением. Они разрослись по коже, будто ядовитые корни. — Что...это? — прошептал рыцарь, и в его голосе впервые звучал не наигранный ужас, а подлинный, леденящий страх. Он попытался приподняться, чтобы лучше разглядеть это, но мышцы отказывались повиноваться его порыву, будто парализованные странным холодом, исходящим от ран.       Дилюк, стоявший рядом, наблюдал с лицом учёного, изучавшего опасный аномальный образец. — Это не инфекция. Это не магия крио, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжённое внимание. — Это нечто иное. Оно сопротивляется исцелению.       Он медленно, почти осторожно, протянул руку. Его пальцы не касались кожи, но ладонь, несущая в себе сдерживаемое тепло пиро способности, остановилась над самой тёмной частью узора.       В тот же миг тёмные "ветви" на коже Кэйи резко сжались и пошевелились, словно испуганные змеи. Тусклое свечение вспыхнуло ярко-лиловым, почти ослепительным светом, и на поверхности кожи выступили капельки чёрной, маслянистой субстанции.       Но самой ужасной была боль.       Это не было похоже на жар от огня. Было ощущение, будто сама плоть и энергия внутри него взрываются. Яд Бездны, встретившись с очищающей силой пиро, вступил в яростную, разрушительную реакцию. Кэйя вскрикнул — коротко, сдавленно, и его тело выгнулось в неестественной судороге. Ему показалось, что его изнутри разрывают на части ледяные когти, раскалённые добела. — Довольно! — он выдохнул, падая обратно на подушки, весь обмякший и дрожащий. Его лицо покрылось испариной, дыхание стало прерывистым.       Дилюк резко отдёрнул руку, словно обжёгшись. Его глаза, всегда такие холодные, расширились на долю секунды. Он видел не просто боль — он видел физическое отторжение. Его собственная сущность, его сила, была ядом для того, что заразило Кэйю. — Так, — он произнёс это слово тихо, больше для себя. В его взгляде мелькнуло не просто понимание, а стратегический расчёт, смешанный с отголоском шока. — Значит так. Оно не просто ненавидит жар. Оно с ним враждует. На физическом уровне. Он отошёл к камину, его взгляд стал отстранённым. Он анализировал. Собирал данные. Этот новый факт менял всё. Он не мог использовать свою силу для помощи. Фактически, его присутствие могло усугублять состояние Альбериха. — Значит исцеление придётся искать иными путями, заключил он вслух, и в его голосе впервые зазвучала не холодность, а нечто иное — решимость столкнуться с неизвестным.       Винодел, вынырнув из пучин своих раздумий, вновь обратил свой взор на израненного капитана. Отчего-то его взгляд совсем не понравился Кэйе, в нём читалось, будто Рагнвиндр — судья, и он уже мысленно вынес свой приговор. — Говорить будешь ты, — тихо произнёс Дилюк, наливая в кружку воды из кувшина на тумбочке. И Альберих в этот момент уже успел перебрать в голове множество вариантов той полуправды-полулжи, которую мог рассказать названному брату, дабы наиболее безопасно увильнуть от этого разговора, однако вставить слово ему не дали. — Но сначала я расскажу, что знаю сам.       Он протянул кружку. Рыцарь, с ненавистью глядя на свою дрожащую руку, с трудом взял её и сделал несколько мелких глотков. Вода была прохладной и невыносимо вкусной. — Я нашёл тебя на пороге своего дома, — голос Дилюка прозвучал приглушённо. Он подошёл к камину и бросил в огонь новое полено. Искры взметнулись вверх. — Ты был почти без сознания, проделав долгий путь и оставив за собой чёткий след.       Он повернулся, и в его руке показался странно выглядящий пучок травы. Травинки были чёрные и ломкие, как обугленное дерево. — Я вышел, услышав шум. Сначала я не понял, что это у порога. Потом увидел тебя. И этот комок травы, — он бросил растения на одеяло рядом с Кэйей. — Он был зажат в твоей руке.       Кэйя смотрел на почерневшие стебли, и в глазах у него вспыхнуло понимание, смешанное с ужасом. — Я пошёл по твоему следу, — продолжал Дилюк, его голос был ровным и неумолимым. — Капли крови, неестественно чёрные, вели не в город, а прочь от него. В Долину Ветров.       Он сделал паузу, давая Кэйе осознать масштаб проблемы. — Там на опушке, я нашёл место, где тебя ранили. Круг выжженной, мёртвой земли. Трава вокруг была не просто примята — она была обращена в пепел. И стояла тишина. Такая, что бывает после применения магии, настолько чужой, что даже ветер замирает. Ни птиц, ни животных. Ничего.       Дилюк скрестил руки на груди, его взгляд стал тяжёлым. — Они не стали тебя преследовать. Они даже не попытались. Потому что были уверены — их яд сделает своё дело. Они просто оставили тебя умирать.       Он подошёл ближе, и его тень снова накрыла Альбериха. — Так что не обманывай себя. Я видел место битвы. Я видел мёртвую траву в твоей руке. Я вижу эти узоры на твоей коже. Вопрос не в том, что произошло. Вопрос в том, кто они и почему их магия выедает тебя изнутри, как червь, точащий дерево. И собираешься ли ты унести это знание с собой в могилу, которую сам для себя выкопал.       Тишина, последовавшая за словами Дилюка, была не просто густой — она была ядовитой, наполненной призраками их прошлого. Кэйя смотрел на почерневшие травинки, словно видел в них отражение собственной души. Он чувствовал на себе взгляд Рагнвиндра — тяжёлый, как надгробие, под которым было похоронено их детство. — Они назвали себя... "Истинными сынами Каэнри'ах", — выдохнул рыцарь, и эти слова прозвучали, как приговор самому себе. Он не смотрел на Дилюка, не мог вынести того, что увидит в его глазах. — Говорили, что пришли вернуть "заблудшего наследника". Что моя кровь — их собственность. А моя служба Мондштадту — позор, который нужно смыть.       Он ожидал немедленного взрыва. Ожидал, что Дилюк в ярости схватит его за горло, как в тот роковой день, когда правда впервые всплыла наружу. Но в ответ была лишь звенящая тишина, хуже любого крика.       Когда Кэйя рискнул поднять взгляд, он увидел не гнев. Он увидел нечто куда более острое: ледяное, полное отвращения узнавание. Лицо Дилюка было бледным и напряжённым, будто высеченным из мрамора. Его пальцы с такой силой впились в спинку кресла, что костяшки побелели. — И они, — голос винодела был тих, острее отточенной стали, — просто решили напомнить тебе о твоей...принадлежности? Прислать весточку от той самой тьмы, что ты так старательно прячешь за улыбкой капитана?       В его словах не было вопроса. Было обвинение, сотканное за годы молчания. Оно висело в воздухе между ними, тяжёлое и неоспоримое. — Их магия... — попытался продолжить Кэйя, но его голос предательски дрогнул. — Она не просто ранит. Она...разлагает душу. Она ощущается как сама суть той пустоты, что... — Хватит! — Дилюк резко выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то обратил их прочную связь в пепел. — Не пытайся описать мне "пустоту"! Я видел её в твоих глазах в тот день, когда узнал, кто ты на самом деле! Ты — ходячее напоминание о том, что даже самого близкого человека можно не знать. И теперь эта твоя сущность, это наследие пришло за тобой с клинками. Ирония просто восхитительна.       Он сделал резкий шаг вперёд, и Кэйя невольно отпрянул, ожидая, что старые раны, нанесённые когда-то рукой Дилюка, снова разорвутся. Но винодел замер, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Альбериха не как на человека, а как на воплощение лжи, которая отравила его прошлое и теперь в виде кровавых теней ломилась в его настоящее. — Зачем? — прошипел Рагнвиндр, и в его голосе впервые звучала не просто ярость, а сбитое с толку, ядовитое недоумение, граничащее с болью. — Почему ты приполз именно сюда? Чтобы я стал свидетелем того, как проклятие твоей крови окончательно тебя добьёт? Чтобы я... — он запнулся, сжав кулаки так, что кожа на них натянулась, — ...снова был вынужден это видеть? Видеть, как рядом со мной умирает человек...       Кэйя закрыл единственный видимый глаз. Ему нечего было ответить. Никакие хитросплетения слов не могли оправдать тот факт, что он снова принёс эту тень на порог человека, чью семью однажды осквернил своим существованием. — Я не знал, куда идти, — прошептал он, и это была не уловка, а последняя, жалкая правда, выжженная болью и страхом. — И ты...единственный кто знает. Знает, кто я.       Дилюк резко развернулся и отошёл к окну, отрезав себя от Кэйи стеной собственного напряжения. Его силуэт на фоне ночного неба выглядел одиноким и невероятно уставшим от этой бесконечной войны с призраками, которые являлись в облике человека, когда-то бывшего ему братом.       Тишина затянулась, став почти невыносимой. Когда он наконец заговорил, ярость в его голосе потухла, сменившись тяжёлым, усталым признанием. — Эта "пустота"... — его голос был приглушённым, обращённым скорее к собственному отражению в стекле, чем к рыцарю. — Она враждует с самой жизнью. И она сейчас под моей крышей.       Он медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глубине красных глаз, можно было уловить не гнев, а невыносимую усталость от этой боли, что длилась годами. — Я не стану тебя выгонять, — отчеканил он, и в этих словах не было милосердия, а лишь холодная констатация его личных границ. — И даже больше, я не выпущу тебя отсюда, пока эта зараза не будет под контролем. Не для твоего спасения. Ради спокойствия Мондштадта. И... — он сделал паузу, словно спотыкаясь о собственное признание, — ...чтобы это проклятие не забрало ещё одну жизнь на моих глазах. Даже твою.       В его словах не было прощения. Не было и намёка на былую теплоту. Но и безжалостности в них тоже не было. Это был суровый долг — долг человека, который не может отступить, но не может и нанести последний, решающий удар. Долг, в котором призрачная тень старой привязанности проявлялась лишь как категорический отказ стать палачом. — Отдыхай, — бросил он через плечо, уже направляясь к двери.       Дверь закрылась с тихим, но твёрдым щелчком. Кэйя остался один, придавленный грузом тех слов, что остались несказанными. Он был пленником отрицаемой боли того, кто его пленил. И в этом жёстком, безрадостном милосердии, в этом отказе и отомстить, и спасти, таилась странная, искажённая надежда.

***

      Дни в комнате с высокими потолками текли, как густой мёд — медленно, сладко от бездействия и горько от беспомощности. Рана на плече Кэйи была живым существом: она дышала, пульсировала, по ночам её фиолетовые узоры расползались по коже, а к утру немного бледнели, оставляя после себя лишь ломоту и отвратительный холод.       Их взаимодействие с Дилюком было отлаженным ритуалом отчуждения. Три раза в день дверь открывалась, и входил винодел с подносом. Он не смотрел на Альбериха. Его движения были экономичными, как у машины: поставить поднос, забрать пустую посуду от предыдущего приёма пищи, поправить заслонку в камине. Он был тенью, исполняющей долг.       Но Кэйя, чьё существование всегда зависело от умения видеть то, что другие предпочитали скрывать, начал замечать "сбои в программе".       Однажды утром на прикроватной тумбочке, рядом с кувшином воды, появилась книга. Толстый кожаный фолиант без опознавательных знаков. Капитан провёл пальцами по корешку. Он открыл её. Страницы пахли пылью и старой бумагой. Это был трактат по архаичной алхимии, со сложными схемами преобразования элементов и главой, озаглавленной "О подавлении аномальных энергий".       Альберих фыркнул, откинувшись на подушки. "Очевидно, — мысленно прокомментировал он, — оставил по ошибке. Или надеется, что я сам себя изучу и составлю для него отчёт".       Он сделал вид, что книга ему неинтересна. Но когда солнце сместилось и комната погрузилась в сумерки, его пальцы вновь потянулись к ней. Он читал, вглядываясь в сложные термины, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы объяснить тлен, разъедающий его изнутри. Это было не ради спасения. Это было попыткой понять оружие, которое против него использовали.       Когда Дилюк принёс ужин, его взгляд на секунду задержался на раскрытой книге. Он ничего не сказал. Но когда он ушёл, Кэйя поймал себя на мысли: а если это не ошибка? Если это... намеренный жест? Попытка помочь? Он тут же отогнал эту мысль, как предательскую слабость. "Он просто использует меня как живой учебник. Ни больше, ни меньше".

***

      Кошмары стали его постоянными спутниками. В эту ночь ему снова снились они — безликие тени с глазами-звёздами, их шёпот, сквозь который пробивался низкий, спокойный голос Дилюка: "Я должен был убить тебя тогда...".       Он резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело покрылось липким потом. Одеяло сбилось на пол. Он тяжело дышал, пытаясь прогнать остатки сна, и в этот момент увидел: в щели приоткрытой двери в коридоре стояла тёмная фигура.       Дилюк.       Он не входил. Не спрашивал, всё ли в порядке. Он просто стоял и смотрел. Его лицо было скрыто тенью, но в позе читалась не просто бдительность, а... напряжённое ожидание. Словно он оценивал степень угрозы — как для себя, так и для самого Кэйи.       Их взгляды встретились на секунду в полумраке. Затем Дилюк, не сказав ни слова, развернулся и ушёл. Следом донёсся тихий щелчок дверного замка со стороны его собственной комнаты.       На следующее утро Кэйя чувствовал себя опустошённым и злым. Злым на себя за свою слабость, злым на Рагнвиндра за этот безмолвный надзор. "Проверяет, не свихнулся ли я от яда и не собираюсь ли поджечь дом, — язвительно думал он, когда Дилюк принёс завтрак. — Или просто ждёт, когда я перестану дышать, чтобы наконец выбросить тело и забыть, как страшный сон".       Он не сказал ни слова благодарности. Он лишь молча принял поднос, демонстративно углубившись в ту самую книгу, пока винодел был в комнате.       Перелом случился на третий день такого молчаливого противостояния. Дилюк принёс очередной отвар. Запах был особенно едким и горьким. Альберих, уже привыкший к "экспериментам", сделал глоток и почувствовал, как по жилам растекается не просто горечь, а странное, едва уловимое тепло, которое на мгновение отогнало уже въевшийся в его организм могильный холод.       Это было ново. И это было эффективно.       Он поставил кружку, всё ещё чувствуя на языке привкус трав и чего-то металлического. Дилюк уже поворачивался к выходу. — Ты добавил порошок из пламенного цветка, — тихо сказал Кэйя. Его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо после дней молчания.       Винодел замер на полпути к двери. Он медленно обернулся. В его глазах не было удивления, лишь привычная настороженность. — Его свойства описывают, как "Очищающий огонь" для заражённых ран, — рыцарь говорил, глядя в стену, не в силах выдержать этот взгляд. — Но в сочетании с туманным цветком...это яд для нервной системы. Ты что, хотел проверить, что убьёт меня быстрее — их порча или твоё зелье?       Он ожидал колкости в ответ. Ждал, что Дилюк холодно согласится. Но вместо этого тот, скрестив руки на груди, ответил с ледяной учтивостью: — Пропорция была рассчитана так, чтобы создать анальгетик, а не яд. Туманный цветок гасит избыточную активность пламенного, направляя его энергию не на разрушение, а на подавление. Похоже, мои расчёты были верны, раз ты способен заметить разницу.       Он не стал спрашивать, откуда Кэйя знает о свойствах этих редких растений. Они оба понимали — знания, накопленные за годы лжи и выживания, были обширны.       Альберих не нашёл, что ответить. Его собственная колкость разбилась о каменную стену фактов. Дилюк не пытался его отравить. Он... искал. И он поделился с ним ходом своих мыслей, как с коллегой по несчастью. — В библиотеке штаба, — наконец выдавил Кэйя, снова отводя взгляд, на этот раз к пылающему камину. — Есть манускрипты. Запретные. О... первоисточниках силы Каэнри'ах. Там могут быть... принципы их магии и многое другое про мою родину.       Он говорил это, чувствуя, как предаёт последний оплот своей защиты. Он выдавал тайны, которые хранил годами.       Дилюк несколько секунд молча изучал его. — Зачем? — его вопрос прозвучал ровно, без намёка на подозрение или благодарность.       Кэйя горько усмехнулся, на этот раз глядя прямо на него. — Потому что я устал быть для тебя непосильной ношей. И потому что... — он сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как мольба, — ... если кто-то и должен меня добить, так это ты. А не какое-то наследие моего проклятого прошлого.       Это была не просьба о доверии. Это был вызов. Признание их старой вражды как чего-то более предсказуемого и честного, чем та тьма, что грызла его изнутри.       Дилюк медленно кивнул, его лицо не выдавало никаких эмоций. — Я учту это, — сказал он и вышел.       На этот раз дверь осталась приоткрытой. И Кэйя, прислушиваясь к удаляющимся шагам, понимал, что они оба только что обменялись не словами, а кинжалами, завёрнутыми в намёки. И этот опасный танец был единственным языком, на котором они ещё могли говорить.       Шаги Дилюка затихли в глубине коридора, но приоткрытая дверь оставалась молчаливым свидетелем их странного, нового перемирия, скреплённого не доверием, а взаимным признанием угрозы.       Кэйя остался один. Эхо его собственных слов — "Если кто-то и должен меня добить, так это ты" — звенело в ушах навязчивым, иступлённым аккордом. Что он наделал? Он впустил волка в самое святилище своих секретов, указал ему дорогу к запретным знаниям, которые хранил даже от самого себя. Рухнула последняя стена, отделявшая его от Дилюка, и теперь они стояли друг напротив друга на голом, выжженном поле, где единственным укрытием была общая, ненавистная им обоим правда.       Он откинулся на подушки, чувствуя, как фиолетовые узоры на плече пульсируют в такт учащённому сердцебиению. Это не было облегчением. Это было похоже на предательство — предательство самого себя, своих лет выживания, своих принципов. Он половину жизни строил крепость из лжи и отчуждения, а теперь собственными руками подписал ей смертный приговор. "Глупец, — прошипел он сам себе, сжимая край одеяла. — Вечный, наивный глупец. Он воспользуется этим. Обернёт это против тебя. Он всегда это делал".       Но другая, более тихая его часть, измученная болью и одиночеством, шептала: "А что, если нет? Что, если это единственный способ?".

***

      Дилюк не вернулся до вечера. Солнце за окном медленно угасало, окрашивая стены в багровые тона, когда Кэйя снова услышал его шаги. Они были такими же твёрдыми и размеренными, но сегодня в них не было прежней отточенной резкости. Они звучали... задумчиво. Дверь открылась беззвучно. Винодел вошёл с подносом, на котором стояла тарелка с простой похлёбкой и ломтем хлеба. Ничего лишнего. Никаких новых зелий, никаких новых книг. Он поставил еду на тумбочку, его взгляд на секунду скользнул по Кэйе, но не задержался. Он уже поворачивался, чтобы уйти, когда его рука, лежавшая на дверной ручке, замерла. — Библиотека штаба, — произнёс он, глядя в щель приоткрытой двери, а не на Альбериха. Его голос был низким и лишённым эмоций, но слова были чёткими. — Я отправляюсь туда завтра на рассвете.