Эффект таяния

      Рассвет застал Кэйю в полудрёме. Весь его сон до этого был мучительным и прерывистым, он так и не смог полностью погрузиться в сладкую и такую манящую негу. Фиолетовые узоры на плече, казалось, впитывали предрассветную тьму, пульсируя тусклым, недобрым светом. Полоска света в дверном проёме, оставленная Дилюком после его ухода, померкла, но её призрак всё ещё витал в комнате — немой свидетель шаткого перемирия.       Тишина в поместье была гробовой. Винодел, как и сказал, исчез на рассвете. И это одиночество в стенах, где ему было запрещено появляться, ощущалось особенно остро  — как преступление, которое ещё не раскрыли.       Внезапно его слух, обострённый слабым, беспомощным состоянием, уловил нарастающий шум из прихожей. Приглушённые, но полные искренней взволнованности голоса. Голос Хилли, одной из служанок, пытавшейся что-то объяснить, и... другой. Певучий, тёплый, но полный безграничного удивления и лёгкого возмущения. Сердце Кэйи упало куда-то в пятки, а потом рванулось в глотку. Он узнал бы этот голос из тысячи.       Дверь в комнату распахнулась так, что её створка с грохотом ударилась о стену. В проёме, залитая светом из коридора, стояла она.       Аделинда.       Сколько они не виделись, не разговаривали, как прежде в детстве, когда эта чуткая женщина буквально была для Дилюка и Кэйи матерью? Пожалуй, долго. С того момента, как начал действовать жестокий, но нерушимый запрет на появление Альбериха здесь. Нет, рыцарь, конечно, бывал на винокурне за эти годы и не раз. Однако все его визиты были официальными, от лица Ордо Фавониус, и общался он исключительно с Эльзером, который был практически правой рукой Рагнвиндра в делах, касающихся бизнеса.       Лицо главной горничной, обычно такое мягкое и умиротворённое, было искажено шоком. Широко распахнутые глаза смотрели точно на капитана. Бледного, исхудавшего и с той самой, чужеродной и отвратительной повязкой на плече.       Воздух застыл. Аделинда замерла на пороге, её рука сжала дверную ручку так крепко, насколько это вообще было возможно для такой нежной женщины. Хотя она никогда и не была хрупкой и слабой, её внутреннему стержню и твёрдому характеру мог позавидовать каждый второй рыцарь в Мондштадте. Кэйю позабавила эта мысль, но сейчас было не до смеха. Сердце щемило от вновь увиденного родного лица, хотелось просто протянуть руки и заключить её в объятия. Без слов выразить все сожаления о том, что столько лет избегал встречи. Во взгляде Аделинды читалось не просто удивление — это было полное непонимание, смешанное с вспыхнувшей материнской тревогой.  — Кэйя?  — его имя сорвалось с её губ тихим, почти беззвучным шёпотом. Она сделала шаг вперёд, неуверенный, будто боялась, что видение развеется.  — Архонты... Кэйя? Что ты...       Он не находил слов. Все его защитные механизмы, все колкости, готовые сорваться с языка, растаяли от её растерянности. Перед Аделиндой он снова стал тем самым мальчишкой, которого она когда-то оттирала от грязи, которому обрабатывала ссадины и читала сказки перед сном. — Аделинда... — голос его прозвучал хрипло и виновато. — Я... Всё сложно. — Сложно? — она наконец перевела дух, и её изумление сменилось стремительно нарастающей бурей. Она вошла в комнату, захлопнув дверь, и подошла к кровати. Её взгляд прилип к жутким фиолетовым разводам на его коже. — Что случилось? И как ты... почему ты... — она запнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не от жалости, а от переполнявших её чувств. — Он тебя пустил? Дилюк? После всего?...       Кэйя отвёл взгляд, чувствуя, как жжёт щёки. Стыд был гуще и горше любой физической боли. — Он не совсем пустил. Скорее... не выбросил обратно, — это было самое честное, что он мог сказать.       Аделинда изучала его лицо, и он видел, как в её глазах мелькают обрывки мыслей, догадок, воспоминаний. Она видела не просто рану. Она видела всю ситуацию целиком. И её материнское сердце, всегда знавшее их обоих лучше, чем они сами, складывало пазл с пугающей скоростью. — Так, — выдохнула она, и её голос приобрёл стальные нотки, сквозь которые пробивалась дрожь. — Значит, так. — Она резко повернулась, схватила со стола пустой кувшин и направилась к двери. На пороге она обернулась. Её взгляд был твёрдым. — Никуда не уходи. Не смей даже думать исчезнуть. Понял?       Он молча кивнул, парализованный её напором.       Через пятнадцать минут она вернулась не с кувшином, а с подносом. На нём дымилась тарелка наваристого бульона, пахнущего лавровым листом и тимьяном — точь-в-точь таким, каким она лечила все их детские хвори. Она поставила еду на тумбочку, её движения были резкими, выдающими все её переживания. — Ешь, — скомандовала она коротко, глядя на него так, будто он был всё тем же семилетним сорванцом, упавшим с дерева в попытках достать самые спелые и красивые яблоки. — Пока ешь, будешь рассказывать. Всё. И про эту рану, и про то, что здесь делаешь. Потому что я, милый мой, до сих пор не верю своим глазам.       Кэйя послушно взял ложку. Под её пристальным, любящим взглядом все его стены рушились в прах. Он был на территории, где его хитрости и умение переводить всё в шутку были бесполезны. Аделинда вернулась. И своим появлением она не просто нарушила их хрупкое перемирие с Дилюком. Она вернула в игру самое опасное и самое целительное оружие — память о том, что они когда-то были семьёй.       Ложка в руке Альбериха дрожала, издавая тихий, раздражающий звон о край тарелки. Он сделал глоток бульона. Вкус был таким знакомым, что на глаза навернулись предательские слёзы, которые он тут же прогнал, судорожно сглотнув.       Аделинда стояла у камина, скрестив руки на груди. Её молчание было красноречивее любых расспросов. Она ждала. — Я не хотел, чтобы ты меня видела сейчас. В таком состоянии, — начал он, всё ещё глядя в тарелку. — Я знал, что ты вернёшься... И что тебя не обрадует этот сюрприз. — Отпуск, который мастер Дилюк мне настоятельно рекомендовал, подошёл к концу, — сухо констатировала она. — Он сказал, что я слишком много работаю. Что мне нужно отдохнуть, повидать сестру в Ли Юэ. — Она горько усмехнулась. — А теперь я возвращаюсь и нахожу тебя в его спальне, заражённого какой-то... дьявольщиной. И он даже не предупредил меня. Не написал ни строчки.       Кэйя закрыл глаза. Так вот почему её не было на винокурне. Рагнвиндр не просто отослал её — он сделал это с заботой, обеспечив ей настоящий, полноценный отдых. — Он не мог тебе написать, — тихо сказал Альберих. — Потому что тогда ему пришлось бы объяснять, почему я здесь. А это... это не та информация, которую можно доверить бумаге.       Он медленно, с трудом начал рассказывать. Упрощённую, выхолощенную версию. Про нападение в Долине Ветров. Про неизвестных противников. Про странную, разъедающую энергию, которая не поддаётся обычному лечению. Он не упомянул «Истинных сынов Каэнри'ах». Не говорил о проклятой крови. Он говорил о яде, о клинках, о том, что не мог пойти в Ордо Фавониус, не вызвав волнения и пересудов.       Аделинда слушала, не перебивая. Её взгляд был пристальным, будто она читала между строк, видя несказанное. — И он... — она медленно выдохнула, — принёс тебя сюда, перевязал и ищет лекарство?       Кэйя кивнул, отводя взгляд к пляшущим в камине языкам пламени. — Кажется да. — «Кажется», — она с печальной усмешкой повторила его слово. — И в то же время отослал меня подальше, чтобы я не мешала этому... благородному порыву? Или чтобы я не видела, во что это превратится?       Она подошла к кровати и забрала у него из рук пустую тарелку. Её движения снова стали мягче. — Глупые, гордые мальчишки, — прошептала она с нежностью, в которой сквозила бесконечная усталость. — Оба. Один носит свою боль как доспехи, а другой — как кинжал у горла. И оба думают, что справятся в одиночку.       Она наклонилась и неожиданно обняла его. Крепко, не боясь запачкаться его болью. На секунду капитан застыл, весь сжавшись, а потом его тело обмякло, и он бессильно уткнулся лбом в её плечо, позволяя себе на мгновение эту роскошь — быть просто ребёнком, которого обняли. — Всё будет хорошо, птенец мой, — твёрдо сказала она, отпуская его и вытирая влажные глаза уголком фартука. — Теперь я здесь. И я никуда не уйду. Пусть только господин Дилюк попробует мне снова заикнуться об отпуске.       Она взяла поднос и двинулась к двери. На пороге обернулась. Удивительно, но в её взгляде читалась твёрдость и нежность одновременно. Таким он становился, когда она в детстве отчитывала их за очередную шалость. — Вы может и забыли, что когда-то были братьями. Но я-то помню. И буду помнить за вас двоих. А теперь отдыхай.       Дверь закрылась, и Кэйя оказался в одиночестве, но теперь оно не тяготило его. В тишине слышались отголоски её слов, прикосновений и безграничной веры в то, что было раньше.

***

      Когда Аделинда ушла, тишина стала густой, как наваристый бульон. Альберих лежал, вслушиваясь в новые звуки дома. Он слышал ритмичный стук её практичных башмаков по деревянному полу коридора, слабый звон посуды из кухни и её твёрдый, но тихий голос, раздающий указания горничным. Винокурня «Рассвет», всего день назад пустая и безжизненная, ожила. Она наполнилась звуками и движением.       Он ощущал себя одновременно в безопасности и уязвимее. Аделинда была словно тёплое одеяло, укрывающее его от ледяного одиночества, но это же одеяло могло его задушить. Её любовь была безусловной и требовала ответной честности. Эта честность была для него опаснее любого оружия.       Через пару часов дверь снова открылась. На пороге стояла старшая горничная с охапкой свежего белья и глиняной кружкой, от которой поднимался лёгкий пар. — Переоденься, — приказала она строго. — И выпей это. Это поможет от головокружения.       Она ловко, почти не глядя, сменила простыни, её движения были отточены многолетней практикой. Когда она добралась до его помятой и пропотевшей рубашки, её пальцы на секунду застыли на застёжке. — Позволь мне, — тихо сказала она, и Кэйя сжал зубы, но позволил ей помочь. Её взгляд остановился на фиолетовых узорах, расходящихся от раны, но она не задала ни одного вопроса. Её губы плотно сжались, а в глазах мелькнула решимость, как у Дилюка, но в ней чувствовалась не холодная ярость, а горячая материнская любовь. — Он пошёл в город? — спросила она, отходя и давая ему возможность выпить приготовленный отвар.       Кэйя кивнул, делая глоток. Настой оказался на удивление приятным, с мятной прохладой. — Да, с утра. В библиотеку штаба. — Значит, ищет ответ в книгах, — заключила она, подбирая с пола его старую рубашку. — Это хорошо. Однако книги не скажут ему самого главного. — А что главное? — не удержался Альберих.       Она посмотрела на него прямо, её взгляд был глубоким и мудрым, как у женщины, которая видела жизнь во всех её проявлениях. — Рана на теле — это только следствие. Чтобы её исцелить, нужно понять, что ранило душу. Правду об этом не найдёшь в книгах. Её можно только… — она задумалась, подбирая слово, — увидеть или услышать.       Она ушла, оставив его размышлять над её словами. Он понял, о чём она говорила. Она говорила о нём. О боли, которая терзала его с детства, задолго до того, как на теле появились фиолетовые узоры.

***

      Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в багряные тона, в поместье вернулся Дилюк.       Кэйя узнал шаги — тяжёлые, усталые, но всё же уверенные. Они стихли в прихожей, а затем раздался голос Аделинды. Он был негромким, но твёрдым, как сталь. Альберих не слышал слов, но тон её голоса говорил сам за себя.       Диалог длился недолго. Дверь в его комнату распахнулась, и на пороге возник Рагнивиндр. На нём был дорожный плащ, пахнущий холодным ветром и пылью древних фолиантов. На его лице отразилось сдерживаемое раздражение, смешанное с растерянностью от происходящего. — Ты сказал ей, — это не было вопросом. В его голосе звучало холодное, обвиняющее изумление.       Кэйя встретил его взгляд, не опуская глаз. — Она спросила. Я не мог солгать. — Не мог? — Дилюк фыркнул, срывая плащ и бросая его на кресло. — Ты десятилетиями вил из лжи кружева, а теперь внезапно не можешь солгать старой горничной? — Она не «старая горничная»! — Альберих сорвался на крик, пытаясь преодолеть хрипоту. В его голосе впервые прозвучала не защитная колкость, а искренняя, обжигающая обида. Винодел уже понял, что сказал глупость, и прикусил язык. Он мысленно попросил прощения у Аделинды. — И ты это знаешь. И да... Ей я не могу.       Они замерли, пристально глядя друг на друга через всю комнату. Воздух вновь наполнился напряжением, но на этот раз старые раны столкнулись с новыми воспоминаниями, которые принесла Аделинда. — Что ты нашёл? — спросил капитан, чтобы разрядить обстановку.       Дилюк отвернулся, подошёл к камину и с силой швырнул в огонь новое полено. — Ничего существенного, что могло бы нам помочь. Туманные аллегории о «тьме, пожирающей саму себя». Теории, не подкреплённые практикой. — Он помолчал. — Но кое-что... наводит на мысли. — Какие? — не удержался Кэйя. — Что эта энергия... пожирает. Не плоть. Не кровь. — Рагнвиндр повернулся, и его взгляд был пристальным, изучающим. — Она питается воспоминаниями и эмоциями.       Слова повисли в воздухе, обжигая своей точностью. Альберих ощутил, как отметины на его плече будто зашевелились, откликаясь на эту мысль. Оно питается его воспоминаниями. Звучало жутко, но ещё страшнее было думать о последствиях проклятия.       В дверь постучали, но ответа не последовало. Аделинда вошла без приглашения, держа поднос с двумя тарелками горячего рагу. — Ужин, — коротко объявила она, ставя еду на стол. Она окинула обоих уничтожающим взглядом. — И не вздумайте отказываться, упрямцы вы этакие. Господин Дилюк, выпейте хотя бы виноградного сока, выглядите хуже, чем наш самый кислый виноград.       Она ушла, хлопнув дверью, оставив их в ошеломлённом молчании. Две тарелки. Она принесла ужин на двоих. Этот простой, бытовой жест был мощнейшим актом неповиновения и примирения одновременно. Она не просто кормила их. Она заставляла их находиться в одной комнате. Нарушала установленные Рагнвиндром правила их холодной войны.       Дилюк стоял, глядя на вторую тарелку, словно видел перед собой скорпиона. Он колебался. Вся его сущность восставала против этой вынужденной близости. Кэйя, превозмогая слабость и боль, медленно приподнялся на подушках. — Видимо, это был приказ выше твоего, господин Рагнвиндр, — произнёс он с намёком на старую, знакомую иронию, лишённую, однако, привычной язвительности.       Винодел резко вздохнул. Сражённый, но не побеждённый, он подошёл к столу, взял одну из тарелок и бокал с соком. Он не сел на стул у кровати. Он устроился в кресле у камина, повернувшись к Альбериху спиной, но он остался. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием огня и тихим звоном приборов, они начали свой первый за долгие годы совместный ужин. Молча. Непримиримо. Но вместе. Аделинда, стоя в коридоре и прислушиваясь к доносящейся тишине, позволила себе едва заметную улыбку.       Однако их трапеза была внезапно прервана настойчивым, мелодичным звоном, прозвучавшим из прихожей. Это был не грубый удар в дверное кольцо, а звук хрустального колокольчика — сигнал, что на пороге винокурни кто-то стоит.       Дилюк замер с бокалом у губ, его взгляд насторожился. Шаги Аделинды на лестнице были быстрыми, почти бегущими. Она появилась в дверях слегка взволнованная. — Господин Дилюк, — выдохнула она, — магистр Джин настаивает на встрече. Говорит, что не уйдёт, пока не поговорит с вами.       Рагнвиндр медленно обернулся. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по Кэйе, будто взвешивая его вину за это вторжение. — Скажи, что я занят, — отрезал он. — Я пыталась, — Аделинда беспомощно развела руками. — Она не слушает. Капитан Альберих не выходит на связь третий день. Она... Она очень обеспокоена.       Кэйя прикрыл веки, стараясь отгородиться от надвигающейся бури, но стены комнаты оказались слишком тонкими, чтобы удержать звуки, доносившиеся снизу.       Когда шаги Дилюка затихли внизу, наступила звенящая тишина, и сквозь неё пробился сдержанный голос Джин. — Дилюк. Прости за беспокойство в такой час. — Магистр, — его ответ прозвучал вежливо, но отстранённо. — Чем я могу быть полезен? — Пожалуйста, не нужно формальностей. Для меня ты всегда будешь просто Дилюком. — В её голосе слышалась усталость, смешанная с тревогой. — Я... Я не знаю, куда ещё обратиться. Кэйя исчез.       Собственное имя, произнесённое с такой откровенной заботой и волнением, кольнуло Альбериха острее иглы. Он почувствовал прилив горячей благодарности к Джин, за эту верность, которую, как ему казалось, он совершенно не заслуживал.       И тогда это случилось.       Сначала лёгкое, почти щекотливое потягивание в глубине раны, будто невидимая пасть прильнула к этой тёплой, светлой эмоции. И благодарность... стала приглушённой, отдалённой, будто это чувство никогда не принадлежало ему. А на смену ей, из самого эпицентра раны выползла знакомая, тлеющая боль. Проклятие взымало свою цену за каждую сильную эмоцию. — Мондштадт не так велик, чтобы в нём можно было бесследно пропасть, — парировал Рагнвиндр, его голос был ровным, почти бесстрастным. — Уверен, у капитана Альбериха есть свои причины оставаться в тени. У него всегда были свои секреты. — Это не просто секреты, Дилюк! — Джин произнесла это, словно находилась в отчаянии. — Он не отвечает на письма. Не появился на двух совещаниях по безопасности города. Это на него не похоже. Даже в самых рискованных операциях он всегда находил способ связаться. Я проверяла все возможные варианты... — её плечи напряглись, но она тут же взяла себя в руки. — Я боюсь, что с ним случилось нечто, с чем он не может справиться в одиночку. — И что заставляет тебя думать, что я могу быть как-то связан с его исчезновением? — в голосе винодела послышалась опасная, стальная нотка. — После всего, что было между мной и ним?       Наступила пауза. Кэйя представил, как Джин, стоя в прихожей, сжимает руки в беспомощном жесте. — Вот именно поэтому, — наконец сказала она, и её голос стал тихим, но уверенным. — Потому что я знаю тебя. Знаю, что, несмотря на всё, что произошло, ты не стал бы равнодушно наблюдать, если бы ему грозила настоящая, смертельная опасность. Я видела, как ты смотришь на него, даже когда делаешь вид, что его не замечаешь. — Дилюк хотел было возразить, но Джин, сделав глубокий вдох, заговорила снова, в её тоне появилась странная, ностальгическая грусть. — Помнишь, как мы втроём в детстве прятались от грозы в старом амбаре на виноградниках?       И Кэйя вспомнил.       Яркая, живая картина пронеслась в его сознании: запах сена и пыли, грохот грома за стенами, тёплое плечо Дилюка, прижатого к нему в тесном пространстве, и его собственный, сдавленный смех, который он пытался заглушить ладонью. Ощущение счастья. Чувство полной безопасности, братства. — Ты тогда сказал, что, пока ты здесь, ни одна молния в нас не попадёт, — продолжала Джин, и теперь в её голосе слышалась не только грусть, но и настойчивость.       Но воспоминание Кэйи резко начало блекнуть.       Краски стали тусклыми, звуки — приглушёнными, словно кто-то набросил на них полупрозрачную серую ткань. Тёплое ощущение безопасности испарилось, оставив после себя лишь пустоту. Светлая, живая картина превратилась в размазанную акварель, смытую дождём. А из глубины его тела, в такт этому исчезновению, поднялась новая, более острая волна боли — она была такой яркой, такой реальной на фоне угасшего воспоминания. Казалось, что проклятие пожирало саму суть того счастливого момента, оставляя лишь пустую оболочку, и за эту трапезу оно платило ему агонией. — И Кэйя... Он так смеялся, что чуть не выдал наше укрытие мастеру Крепусу, — договорила Джин. — Мы были семьёй. И мне кажется... Нет, я уверена, что где-то в глубине эта связь никуда не делась. Я прошу тебя как друг. Если ты что-то знаешь... Если он в беде... Просто дай мне знать. Дай мне знать, что я не ищу его в пустоте в одиночку.       Тишина внизу затянулась, стала густой и тяжёлой. Альберих почти физически ощущал, как Дилюк колеблется. — Он жив, — наконец произнёс винодел, и это прозвучало тихо, будто слова дались ему невероятным усилием. — Это всё, что я могу сказать. — Спасибо, — Джин выдохнула это слово с таким облегчением, что Кэйя снова почувствовал тот самый щемящий привкус благодарности. И снова — лёгкое потягивание в ране и новая волна боли, гасившая это чувство. — Он... он в безопасности? — Насколько это возможно в текущих обстоятельствах. Больше я ничего сказать не могу. И ты не должна спрашивать. Ради его безопасности. И... ради твоей.       Когда дверь внизу наконец закрылась, Дилюк поднялся наверх. Он не смотрел на Кэйю, подойдя к окну. Его профиль на фоне сумеречного неба был резким и отстранённым. — Она ушла, — произнёс он, вглядываясь нечитаемым взглядом куда-то вдаль. — Но теперь она знает, что ты здесь. И знает, что дело плохо.       Кэйя не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и пытался заставить себя снова пережить тот момент в амбаре. Попытаться ощутить то самое доверие, тот смех. Но это было похоже на попытку обнять дым. Память была, но она стала плоской, безжизненной, как засохший цветок в книге — сохранивший форму, но утративший аромат и краски. А в его плече сыто и спокойно пульсировала боль — яркая, живая, единственно настоящая вещь в этом водовороте утрат.       Он понял. Это была не болезнь. Это был молчаливый грабёж. Нечто внутри него методично, по крупице, пожирало его самого, оставляя лишь бледную тень, которая с каждым днём всё больше походила на ту самую пустоту, что скрывалась за его вечной улыбкой. Хорошенько всё обдумав, он с трудом дрожащим голосом признался: — Дилюк, мне нужно тебе кое-что расказать...