Эффект таяния

      Тишина после ухода Джин была живой, плотной субстанцией, впитывающей каждый шорох, каждое прерывистое дыхание Кэйи. Дилюк стоял у окна, скрестив руки на груди и отгородившись от комнаты спиной, прямым и непроницаемым силуэтом на фоне ночного пейзажа. Он ждал. Ждал обещанного признания, готовясь к новой ловушке, к очередному витку лжи.       "Мне нужно тебе кое-что рассказать..."       Фраза повисла в воздухе, хрупкая, как первая корка льда на озере. И оттого, что в голосе Кэйи не было привычного шутливого тона или вызова, а лишь усталая, пустая решимость, винодел невольно обернулся.       Альберих лежал, устремив взгляд в балки потолка, словно ища в их привычном узоре опоры, подсказки, как лучше начать разговор. Свечи отбрасывали на его лицо прыгающие, дрожащие тени, и в их свете чёрные узоры на его коже казались ещё более жуткими, словно шевелящиеся чернильные кляксы, ползущие к вискам — к хранилищу памяти. — Ты сказал, что это яд, — начал он тихо, почти бесцветным голосом. — Но этот яд не направлен на причинение боли. Боль, конечно, есть, но она лишь следствие, сигнал тревоги, который я слышу, когда уже слишком поздно. Это... что-то более глубокое, чем просто боль. Кажется, ты был прав, что это проклятие ворует воспоминания и эмоции. Причём ворует искуснее, чем гильдия воров.       Рыцарь издал сдавленный смешок, отчего Рагнвиндр невольно напрягся, чувствуя, что парень снова прячется за своей маской беззаботного шута. Однако, когда Кэйя медленно перевёл на него взгляд, Дилюк увидел в его синем глазе, всегда таком насмешливом и ясном, не притворство, а пугающую, бездонную пустоту, отражающую его собственное смятение. — Он не крадёт жизнь. Он крадёт меня. Или и то, и другое. Крадёт по кусочкам мои воспоминания. Самые яркие, самые тёплые. Сначала они просто тускнеют. Я помню голые факты: где мы были, что делали, кто что сказал. Но я не могу вспомнить, почему это было так важно. Почему это было смешно или радостно. — Голос Альбериха дрогнул, став беззащитным, почти детским. — Помнишь, как мы прятались в том старом амбаре на виноградниках, когда началась та ужасная гроза? Я помню факты: запах влажного сена, звук дождя по крыше, темнота. Но я... Я больше не помню, почему мы смеялись до слёз. Я не чувствую того веселья и беззаботности. Осталась лишь схема события, его оболочка. Как будто кто-то вырезал из книги самую красивую иллюстрацию и оставил только подпись под ней.       Дилюк замер. Его собственное негодование, годами лелеемая обида, вдруг наткнулись на нечто чудовищное и невообразимое. Это был не просто физический недуг. Физический недуг было бы проще принять, понять. Кажется, что его было бы даже легче исцелить. Но это... Винодел даже не мог до конца упорядочить в голове всё, что на него сейчас вывалил рыцарь. Как можно объяснить и вылечить методичное, изощрённое уничтожение души, личности? Убийство, растянутое во времени. — И что же... ворует этот "вор" сейчас? — спросил Рагнвиндр, и его собственный голос прозвучал приглушённым, лишённым прежней стали, почти сдавленным. Он оторвался от окна и сделал шаг вглубь комнаты, но сохраняя дистанцию. Будто, несмотря на страх, на волнение, он всё ещё искал какого-то подвоха в словах названного брата.       Кэйя закрыл глаз, словно прислушиваясь к внутреннему опустошению, к работе невидимого механизма, пожирающего его прошлое. — То, как мы с тобой впервые тайком пробрались в винный погреб. Ты хвастался, что сможешь отличить выдержанное вино от молодого по запаху. — Его губы тронула горькая улыбка. — Я всё ещё помню факт, что ты ошибся. Но я теряю... Твоё задумчивое, насупившееся выражение лица, когда ты это понял. Моё торжество, такое яркое и злорадное. Наше общее смущённое и весёлое фырканье над этой маленькой авантюрой. Остаётся лишь вкус того вина на моём языке... И он становится таким горьким, таким металлическим, что хочется выплюнуть. Я пытаюсь ухватиться за эти чувства. Это пока немного помогает, замедляет их исчезновение, но мне кажется, что долго сопротивляться у меня не получится. Это проклятие, яд, да что бы это ни было, оно становится сильнее, крепчает.       Он умолк, собираясь с силами для главного, и, когда заговорил, в его голосе послышался неподдельный, животный страх. — Но это... это ещё не самое страшное. Я могу смириться с тем, что теряю моменты. Но я... я начинаю бояться, Дилюк. Бояться по-настоящему. До дрожи. До тошноты.       Он открыл глаз, и в нём был чистый, неконтролируемый ужас. — Я боюсь, что когда оно доберётся до... до того дня, когда мы встретились впервые... оно съест и это. И я забуду. Забуду не просто событие. Я забуду ощущение, свои чувства, что ты протянул мне руку, когда я был совершенно один. Что впервые за долгое время кто-то посмотрел на меня не как на чужака, не как на инструмент исчезнувшей нации, а как на... на ровню. Что я почувствовал, что стал кому-то почти братом. Что я часть... семьи. — Его пальцы судорожно вцепились в одеяло. — Это последнее, что есть от человека, которым я был до этих лживых игр. Самое чистое. И я это теряю. С каждым днём. С каждым часом. И скоро... скоро от меня останется только вот это... — он слабо махнул рукой, показывая на себя, — ... это тело с дырой вместо прошлого. Пустая оболочка, которая даже не вспомнит, кого и что она потеряла. Я забуду тебя. Забуду мастера Крепуса. Забуду Джин. Я просто перестану быть.       Ледяной фасад Дилюка дал глубокую зияющую трещину. Гнев, который он годами носил в себе как доспехи, вдруг показался нелепым, беспомощным и бесконечно малым перед лицом такой абсолютной, экзистенциальной потери. Он видел не манипулятора, не шпиона, а человека, который в отчаянной попытке хоть как-то закрепить ускользающую реальность выкладывал перед ним свои самые личные страхи. И впервые за долгие годы Рагнвиндр почувствовал не злорадство и не ярость, а нечто отдалённо напоминающее благодарность, смешанную с внезапно всколыхнувшимися страхом и волнением. Благодарность за эту ужасную, но всё же правду, доверенную именно ему. Страх и волнение за Кэйю, за одного из немногих оставшихся близких ему людей. — Почему... — он с трудом подбирал слова, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — почему ты говоришь это... именно мне?       Взгляд Альбериха блуждал по комнате, не желая останавливаться на фигуре Дилюка. Он стыдливо, неловко старался зацепиться взором за любую деталь интерьера, лишь бы не смотреть в глаза собеседнику. То, что сейчас рыцарь буквально распарывал и выкладывал на блюдце перед Рагнвиндром свою душу, задействуя всю свою оставшуюся искренность, было для него сродни пытке. — Потому что ты тот, кто разделяет со мной большую часть тех ярких, дорогих мне воспоминаний. Ты единственный, кто может заметить во мне изменения, когда ещё не всё будет потерянно. И пусть ты помнишь всё это из ненависти, но ты помнишь. Если вдруг с этим проклятьем, с этой заразой ничего не получится сделать, если она сожрёт меня, оставив вместо капитана Кэйи, что любил Мондштадт, его людей, свою службу и твоё вино, лишь бездумный инструмент Каэнри'ах и Бездны... Если так случится... — Он сделал судорожный вдох, словно собирая все силы для последующих слов. И то, что он сказал дальше, прозвучало резким, холодным и расчётливым тоном, не похожим на тот испуганный, чувственный, что был до этого. — Пообещай мне, что убьёшь это до того, как оно что-то натворит, до того, как оно навредит кому-либо. Это уже буду не я, а настоящий я не хочу, чтобы моими руками проливали кровь друзей или вершили грязные ритуалы.       Повисла тяжёлая тишина, уже ставшая за эти дни близкой подругой этим двоим. Кэйя, пересилив себя, всё же посмотрел в глаза Дилюка, но то, что он увидел, заставило его сердце буквально рухнуть вниз. На щеках винодела блестели влажные полосы. Он плакал? Отчего? Разве над предателями плачут? Кэйя уже ничего не понимал. — Эй... Мастер Дилюк... Ты чего? — вопрос прозвучал сдавленным полушепотом. Он хотел сказать что-то ещё, однако низкий, слегка хрипловатый голос Рагнвиндра напрочь сбил все его мысли, заставив замолчать на полуслове. — О чём ты говоришь? Убить тебя? Даже если это будешь уже не ты, я не смогу. Ты издеваешься надо мной?... Это опять шутки такие? — впервые за много лет Альбериху показалось, что он слышит нотки подкатывающей истерики в извечно ровном, спокойном и бархатном голосе Дилюка. — Ты думаешь, что я настолько жесток, раз доверил эту просьбу именно мне. Да и что ты такое говоришь вообще...       Казалось, что эмоции винодела снова подошли к тому пику, что случился во время их ссоры много лет назад. Кэйя слегка напрягся, ожидая ещё более громкой и бурной брани в свой адрес. Он уже успел много раз пожалеть, что вообще затеял этот разговор, всё-таки искренность ему не к лицу, и ни к чему хорошему она его ни разу не приводила.       Однако Рагнвиндр лишь молча развернулся и вышел из комнаты, оставив рыцаря в полном недоумении и его догадках.

***

      Дилюк покинул комнату, находясь в состоянии полного смятения. Он сам не заметил, как вышел на улицу, прошёл мимо виноградников, дошёл до озера. Всё было будто в тумане. Слишком много информации и эмоций было в этом разговоре, в голосе Кэйи. Рагнвиндр чувствовал себя обманутым, но отнюдь не названным братом. Казалось, что обманут он был самим собой. Столько лет он кормил в душе обиду и злость на Альбериха. Как только ни называл рыцаря: "предатель", "бездарь", "лодырь", "лжец". И только сейчас он понял, что совсем не знает о том, как всё это время жил Кэйя. Он убедил сам себя, что Альберих ни к кому не привязывается, что всё, что говорит капитан, нужно перепроверять, подвергать сомнению. Считал, что Монштадт для него ничего не значит, что он шпион своей родины. Как это глупо... Кэйя наверняка даже не помнил ничего о том месте, где был рождён. Кому он должен был передавать шпионские сведения? Отцу, лицо которого стёрлось в сознании, заменившись лицом Крепуса, который нашёл и приютил маленького брошенного родными мальчика? Это даже звучит абсурдно.       Дилюк пылал яростью, гневаясь на своё упрямство, на свою узколобость. Как теперь относиться к Альбериху после того, как тот попросил убить его ради защиты города. Как не утонуть в чувстве вины за то, что окрестил родного человека подлецом, не дав тому и шанса на разговор. Винодел вымещал свои эмоции на несчастных слаймах, что по обыкновению расположились подле озера. Один за другим они плавились от его алого пламени, как плавилось сейчас его сердце под лавиной смешанных чувств.       Лишь уничтожив целый выводок монстров, он смог наконец-то немного остудить свой пыл. Парень устало выдохнул и вонзил клеймор в землю, опираясь на оружие. Волосы растрепались, одежда помялась и запачкалась в слизи, на лбу выступила испарина. Сейчас Дилюк не был похож на благородного взрослого мужчину, имеющего высокий статус в обществе, он снова выглядел вспыльчивым и импульсивным мальчишкой, каким был в юности.

***

      Дилюк вернулся к Кэйе только ближе к рассвету, он выглядел уставшим и взъерошенным, но холодная ярость из его взгляда пропала, растаяла подобно последнему тонкому льду в начале весны. Он посмотрел пристально на Альбериха, и рыцарь невольно поёжился. Не от страха, не от чувства вины, а от какого-то внезапно поднявшегося из недр души смущения. Рагнвиндр смотрел на него с непривычным волнением и даже толикой тепла, едва заметной и уже забытой, но Кэйя не мог ошибиться. Он слишком хорошо читает людей. Он слишком хорошо знает Дилюка, так что читать и не приходится. Винодел присел рядом с кроватью на стул. — Неужели за всё это время ты никому больше не рассказывал о своём происхождении?.. Кэйя удивлённо вскинул бровь, совершенно не ожидая такого вопроса. Дилюк уже понимал, что, скорее всего, ответ будет отрицательным. Как Кэйя мог доверить кому-то свою тайну после показательной реакции Дилюка, обернувшейся на много лет пучиной ненависти? Однако со стороны постели послышался тихий, слегка сконфуженный голос. — Вообще-то кое-кто знает... Это Альбедо. Но я ему не рассказывал, он сам довольно быстро догадался. Дилюк резко, неожиданно даже для себя, испуганным голосом перебил его. — Ты позволил узнать об этом одному из действующих капитанов Ордо Фавониус?! Ты не подумал, что он мог сдать тебя рыцарям, объявив предателем во всеуслышание? Кэйя остановил его тираду мягким жестом ладони, и Дилюк действительно затих, позволив капитану продолжить говорить. — Во-первых, Альбедо бы в любом случае догадался, там особые обстоятельства. Во-вторых, он вовсе не посчитал меня предателем. Я могу даже назвать его своим другом. Дилюк округлил глаза. "Не посчитал предателем", "друг"... В душе словно уколола отравленная игла. То есть, Альбедо, который почти не знал Кэйю, принял рыцаря и стал ему другом, а Дилюк, который сам назывался его братом... Что же это такое. Рагнвиндр на мгновение сжал челюсть от этого неприятного ощущения. — Что ж... Полагаю, что нам лучше отправиться к Альбедо, раз ты ему доверяешь.