Плен хуже смерти

Спустя бесконечно долгий промежуток времени засов заскрежетал вновь. Железная дверь распахнулась, впустив багровый свет факелов, и трое тюремщиков шумно ввалились в камеру. Они сразу направились к ведру, на ходу переговариваясь и тыча пальцами в мокрые пятна на полу и на теле узника. Один из орков, приземистый, с непропорционально длинными руками, грубо схватил Феанаро за волосы и вздернул его голову вверх. Твари внимательно оглядели его лицо, с которого была частично смыта вонючая грязь. — Ах ты, чистенький принц! — прорычал вожак, пинком опрокидывая ведро с остатками воды. Один из тюремщиков, тем временем, обходя эльфа по дуге, достиг того места, куда Феанаро незадолго до этого отбросил нечистоты из ведра. Под подошвой противно чавкнуло — палач с размаху вступил прямо в кусок дерьма. Орк опустил взгляд на свой измазанный сапог, и тут же разразился мерзким, бешеным ругательством. А затем что-то резко и злобно заорал своим ухохатывающимся подельникам. Двое других орков кинулись к пленнику. Один наступил сапогом на грудь нолдорана, наваливаясь всем весом, и вдавливая стальные шипы проволоки глубоко в ожоги, а второй силой вогнал пальцы в углы челюсти Феанаро. Эльф отчаянно сопротивлялся, калеча собственную плоть о витки колючих пут, но измученное тело не могло противостоять натиску трех тяжелых тварей. Он пытался стиснуть зубы, но грубые, когтистые пальцы с силой надавили на челюстные суставы, заставляя рот приоткрыться. Вступивший в говно орк подцепил полурастоптанную массу с подошвы своего сапога... и затолкал глубоко в рот Феанаро, продвигая пальцем к самому горлу. Эльфа захлестнул сильнейший рвотный позыв, но орки крепко держали его за горло, не давая вздохнуть или закашляться. Тут же челюсти Феанаро с силой сжали обратно, сдавив и удерживая их мертвой хваткой, чтобы он не мог ничего выплюнуть. Вступивший в грязь, самый злой из орков не собирался на этом останавливаться. Вытащив из-за пояса ржавые клещи, он откусил несколько кусков острой стальной проволоки. Удерживая голову пленника неподвижно, орк принялся протыкать его губы, продевая металл сквозь живую ткань и намертво закручивая концы. Острая, пронзительная боль прошила лицо, но это было лишь начало. Кровь хлынула по подбородку Феанаро, смешиваясь со слюной, пока орк зашивал ему рот железными стежками, лишая всякой возможности разомкнуть губы и избавиться от находящейся внутри мерзости. Пленник был поставлен перед чудовищным выбором: задыхаться, держа эту гадость во рту и горле, или совершить последнее падение, проглотив ее, чтобы освободить дыхание сквозь нос. Твари, шумно дыша, поднялись на ноги. Оглядев дело рук своих, они разразились новой волной гогота. Закончив издевательство, орки принялись пинать распростертого на полу короля, целясь окованными железом сапогами прямо в открытые раны, видневшиеся между натянутыми витками колючей проволоки. Израненный король немо содрогался под их ударами. Закрытый рот не позволял ему даже вздохнуть, внутренности выворачивало наизнанку, и жестокие, неудержимые рвотные спазмы начали душить его. Феанаро бессильно задыхался, его легкие разрывались, но зашитый рот не пропускал нечистоты наружу, и вонючая жижа шла носом, заливая лицо. Напоследок мучители вновь встали полукругом и, хохоча и улюлюкая, шумно обоссали скорченного, истекающего кровью нолдорана с головы до ног, заливая и старые раны, и свежие швы на лице едкой уриной. А затем подхватили пустое ведро и удалились. Дверь захлопнулась. Факельный свет исчез, оставив Феанаро в абсолютной, звенящей темноте. Он лежал на боку, судорожно дергаясь в путах из колючей проволоки, а из его намертво зашитого рта доносился лишь глухой, клокочущий хрип. Воздуха критически не хватало. В запертом пространстве рта, затянутом ржавыми стежками, едкая мерзость перекрывала гортань, вызывая непрекращающиеся, судорожные позывы к рвоте. Каждый такой спазм отзывался дикой болью в губах — проволока натягивалась, кровь сочилась сквозь проколы, капая на грязный пол. Удушье подступало к самому горлу, рвотные массы давили изнутри, грозя заполнить легкие. Внутри него, глубже физических страданий, шла скорая и страшная борьба. Феанаро заставил свое избитое тело замереть, силой воли подавляя очередной рвотный рефлекс, шедший из самого желудка. Глаза его, скрытые темнотой, широко раскрылись. Дух Пламени внутри него отказывался умирать от удушья, но и уступать воле рабов Моринготто он не собирался. Проглотить эту дрянь означало признать, что палачи Черного Врага сумели опустить его до уровня самого грязного раба в подземельях Ангбанда. Оставить все как есть — означало задохнуться собственной рвотой и кровью здесь же, во тьме, бесславно завершив свой поход еще до того, как его воинство успело закрепиться в Белерианде. Феанаро понимал, что умирает самой позорной смертью, какую только можно вообразить. Превозмогая подступающий к горлу удушливый занавес беспамятства, он собрал последние крохи сил, и все же сумел дотянуться лицом до собственного плеча, где из витков проволоки торчал острый, загнутый узел металлических шипов. Зацепив окровавленные швы за железный зубец, он резко, с диким усилием рванул голову в сторону. Раздался мокрый, страшный треск рвущейся живой ткани. Стальная нить с треском прорезала плоть, изодрав его губы в клочья и превратив их в рваные полосы. Освободив рот ценой ужасного увечья, Феанаро наконец-то смог судорожно, яростно отплеваться. Он кашлял, изрыгая из себя остатки грязи, крови и нечистот, задыхаясь, жадно ловя ртом смрадный воздух вонючей камеры. Когда приступ кашля утих, он бессильно повалился на бок, уткнувшись изуродованным лицом в холодный камень. Тело больше не повиновалось ему — его трясло непрекращающегося, крупной дрожью. Тьма вокруг сгустилась, превратившись в монолитную, удушливую стену, сквозь которую пробивался лишь запах его собственной крови, орочьей мочи и прочей мерзости. Каждое крупное содрогание измученного хроа заставляло зазубрины железа глубже вгрызаться в разодранные мышцы, но эта телесная мука сейчас казалась эльфу чем-то далеким и вторичным по сравнению с тем, что творилось в его сознании. Внутренний мир Феанаро, всегда бывший средоточием слепящего, яростного света, теперь превратился в обугленное пепелище, по которому гулял ледяной ветер отчаяния. Тело продолжало содрогаться в конвульсиях, но мысли, наперекор этой немощи, лениво и тяжело ворочались в воспаленном мозгу, собираясь вокруг одной, самой страшной точки. «Они осквернили меня, — эта мысль пульсировала в такт ударам сердца, отдаваясь тупой болью в разорванных губах. — Не просто ранили, не просто сожгли плоть. Меня, перед кем склонялись величайшие из Нолдор, кого Валар призывали к своему престолу... Втоптали в грязь. Смешали с нечистотами. Своими вонючими, жалкими лапами». Ему казалось, что эта темнота вокруг пропитана не только вонью мочи и кала, но и самим духом его окончательного, непоправимого падения. В памяти, как издевка, вспыхнул залитый светом Древ Валинор, безупречная белизна мраморных чертогов Тириона, тончайший шелк одежд, прохлада чистой воды из фонтанов и благоговейный шепот толпы, собиравшейся у его кузни. То была прошлая жизнь, которая теперь казалась чужим, прекрасным и безвозвратно утерянным сном, разбившимся о суровую, зловонную реальность Ангбанда, где он лежал голый, изорванный железом, захлебывающийся собственной кровью и орочьими нечистотами. «Зачем? Зачем они оставили меня жить? — с глухой, бессильной яростью думал он, пытаясь сглотнуть набегающую соленую слюну, которая обжигала свежие раны на губах. — Лучше бы секира балрога расколола мой череп там, на холме. Лучше бы мое пламя выжгло эту плоть дотла, оставив врагу лишь горсть серого пепла. Они сохранили мне жизнь только для того, чтобы забрать мою гордость. Чтобы сделать из величайшего мастера забаву для своих рабов». И впервые за все эпохи его существования, сквозь монолитную броню его гордыни и гнева, пробился подлинный страх. Это не был страх перед смертью — смерти он теперь желал как высшего блага. Это был ужас перед бесконечностью того, что еще с ним могут сделать. Орки — лишь ничтожные слуги, мелкая сошка, которой позволено забавляться с ним у самого порога. Что же тогда сделает с ним сам Враг, когда решит взяться за него всерьез? Сколько веков продлится этот кошмар и какие еще грязные, противоестественные пытки способна породить извращенная фантазия Черного Валы? Если то, что произошло сегодня — лишь первые шаги по долгой, ведущей вниз лестнице унижений... «Это только начало, — билось в его голове, пока холодный пот смешивался со стекающей по шее кровью. — Завтра они вернутся. Или придет их Хозяин. И я снова содрогнусь. Снова закричу... Нет. Нельзя. Если я сдамся здесь, в мыслях, от меня не останется ничего. Сильмариллы... Мои Камни... Они смотрят на это? Они видят своего создателя в этой луже?» Феанаро попытался стиснуть зубы, но разрушенные губы отозвались новой вспышкой боли, заставив его мысленно заскулить. Огонь его духа, Феа, все еще слабо тлел под ворохом пепла и страха, но теперь это был не чистый свет созидания, а темное, уродливое пламя, питающееся исключительно жаждой мести и ужасом перед следующим скрипом тюремной двери. — Нет… я не сдамся… — сквозь пелену отчаяния, словно из глубокого колодца, начала пробиваться его первородная, иссушающая ярость. — Пусть они смешают меня с грязью, пусть зашьют рот, пусть выжгут глаза. Мой дух рожден из пламени Илуватара, его не утопить в орочьих испражнениях. Они ждут, что я сломаюсь, что я буду умолять о пощаде или сойду с ума от позора. Не бывать этому. Эта злая, ядовитая гордыня стала его единственной опорой во тьме, за которую он ухватился из последних сил. Он заставил себя думать о сыновьях, об оставленном войске, которое сейчас, возможно, штурмует эти проклятые горы. Они должны победить, они должны сжечь это гнездо порока до самого основания. Время тянулось серой, липкой лентой, лишенной ориентиров. Гул молотов за стеной то затихал, то возобновлялся с новой силой. Феанаро лежал, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое, вопреки всему, продолжало упрямо гнать кровь по истерзанным жилам, ожидая, что предпримут его мучители дальше.