Плен хуже смерти

Тьма вокруг была плотной, весомой и пропитанной удушливым запахом серы, горелой плоти и старой крови. Первым, что вернулось к сознанию, была оглушительная, пульсирующая боль в затылке, которая с каждым ударом сердца накатывала тяжелыми волнами. В такт ей где-то далеко, за толщами камня, мерно и жутко ухали подземные молоты, сотрясая пол. Перед глазами плыли багровые круги, а кожа на груди и руках горела так, словно огонь балрогов все еще пожирал ее. Феанаро попытался пошевелиться, но резкая, пронзительная вспышка новой, острой боли по всему телу заставила его замереть, едва сдержав стон. Израненое тело пронзили десятки мелких, острых игл. Вначале ему показалось, что он запутался в многолетних зарослях ежевики, но колючие плети кустарника скользили по телу не древесным теплом а холодным металлом. Его тело от плеч до лодыжек опутывали гибкие, свитые между собой металлические нити, усаженные длинными, зазубренными шипами. При малейшем усилии эти шипы глубже уходили в живое мясо, бередя обожженную плоть, и раздирая едва схватившуюся корку ран. Железо было холодным, грубым, выкованным в подземных горнах Врага, и оно словно впитывало в себя тепло его тела. Феанаро замер, тяжело и хрипло дыша через нос. Воздух обжигал пересохшую глотку. — Неужели… поймали? — едва слышно прошелестел он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Живым. Меня. Он осторожно шевельнул запястьями. Оков не было. Его удерживали только тугие витки жесткой, зазубренной проволоки, чьи частые иглы ранили его тело, причиняя боль, но не нанося глубоких, опасных ран. Мысли ворочались медленно, словно пробиваясь сквозь серую накипь. В памяти вспыхнул последний бой: отчаянный прорыв вперед, кольцо огненных бичей, багровые отсветы на скалах, торжествующий рев Готмога, тяжелый замах секиры и внезапная мгла, поглотившая и взошедшие звезды, и крики его сыновей. Его не убили. Его оставили дышать, чтобы притащить сюда, в самое чрево Ангбанда. Феанаро стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Ненависть вспыхнула внутри него, временно заглушая физическое страдание. Могучий дух, пылавший в его груди, отказался признавать немощь тела. — Червь, — прошептал Феанаро в пустоту камеры, чувствуя, как сквозь невыносимую боль и слабость в груди разгорается привычный, иссушающий огонь гордыни и ярости. — Думаешь, железо и шипы смогут меня удержать? Ты запер меня здесь, Моринготто. Но ты не запер мой гнев. Он яростно дернулся, пытаясь разорвать путы, но не преуспел — рывок принес лишь новые страдания. Зазубрины вонзились в мышцы, прорывая кожу и цепляясь друг за друга. Из свежих проколов медленно заструилась теплая кровь, смешиваясь с сукровицей от ожогов, оставленных огненными бичами демонов. Проволока держала крепко, свитая с умыслом причинять муку при каждом вздохе. — Не выйдет, — прохрипел он в пустоту, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и слабым. — Металл... черная сталь Ангамандо. Враг вплел свою ненависть в каждую нить... Но нет... Ты думаешь, что сломал меня, Моринготто? — мысленно обратился он к невидимому хозяину этих глубин. — Я не стану твоим рабом, Бауглир! Слышишь ли ты меня в своих чертогах? Ты смог поймать мое тело, но не мою волю. Мой дух не сковать этой ржавчиной. Я найду способ. Я вырвусь, даже если мне придется оставить здесь свою плоть. Он снова попытался осторожно повернуть кисть руки, нащупать хотя бы один узел, найти конец этой зловещей ленты, но пальцы натыкались лишь на бесконечные, переплетенные между собой колючие нити. Путы шуршали и позвякивали, реагируя на каждое движение новым уколом. иллюстрация https://cdn.phototourl.com/free/2026-07-12-e59af7ca-51a4-4a07-a6d2-ca103f932391.jpg Феанаро заставил себя расслабить мышцы, сберегая остатки сил. Величайший из мастеров Нолдор лежал, обнаженный и поверженный, ожидая, когда тюремщики явятся посмотреть на свою добычу. Он понимал, что его долгое, мучительное противостояние с Врагом в этих подземельях только начинается.