Плен хуже смерти

В дальнем конце подземелья, где плотная тьма казалась чуть менее густой, послышался скрежет — где-то там, на другом краю каземата, в замке повернулся огромный ключ. Железная дверь приоткрылась с глухим, протяжным скрипом, впустив в камеру тусклый, багровый отсвет факелов из коридора. Феанаро не увидел лиц тюремщиков, — лишь их массивные, угловатые силуэты, окутанные дымом и запахом гари. Орки переглянулись, глухо зарычали, обмениваясь короткими, лающими фразами на своем уродливом наречии. Они не стали подходить ближе. В камеру скользнула грубая тень, с глухим металлическим стуком опустив на грязный пол, у самой двери, тяжелое окованное ведро. Плеск воды в нем эхом отозвался в замкнутом пространстве, и этот звук показался узнику прекраснее любой музыки, что он когда-либо слышал в Валиноре. Дверь захлопнулась, и засов с лязгом встал на место. Шаги слуг Врага затихли в лабиринте переходов. Мрак снова сомкнулся, став еще тяжелее, но теперь в нем отчетливо слышался тонкий, сводящий с ума запах затхлой, попахивающей подземным илом и железом, но все равно бесконечно желанной... воды. Жажда, до этого момента скрытая за яростью и шоком, вспыхнула с новой силой. Запах воды дразнил иссушенные губы, язык распух и прилип к нёбу, а воспаленное горло сводило судорогой от невыносимой жажды. Ведро стояло у самого порога, в нескольких саженях от его израненного тела. Расстояние до заветной цели казалось огромным, хотя до двери было не больше десятка шагов. Феанаро попытался приподняться на локте, но первое же усилие принесло невыносимую муку. Железные зубья тут же глубоко ушли в предплечье, заставляя его содрогнуться от пронзительной боли. Попытался подтянуть колено, чтобы оттолкнуться от пола. Металлические шипы вгрызлись в бедро и поясницу. Эльф сжал зубы, сдерживая рвущийся наружу стон. Феанаро уперся ладонями и локтями в холодный гранит, стараясь шевелиться как можно медленнее. Первый же толчок вперед отозвался вспышкой невыносимой, ослепляющей боли в груди и животе. Колючая проволока, обвивавшая его торс, натянулась и глубоко вошла в свежие ожоги, оставленные огненными бичами. Витки проволоки сместились, шипы с треском пропороли кожу, и эльф почувствовал, как по его бокам заструилась новая, горячая кровь. — Я доберусь... — выдохнул он в пустоту темницы, сжимая челюсти до хруста в суставах. — Вы не увидите моей смерти от жажды в этой грязи. Он сделал еще одно движение, изгибая хребет и продвигаясь на ладонь вперед. Железо вонзилось в кожу на бедрах и ребрах. Шип на уровне груди зацепился за неровность пола, рванул плоть и застрял, намертво удерживая короля на месте. По каменнои плите поползла темная, липкая полоса. Феанаро замер, ловя ртом воздух, чувствуя, как сознание почти гаснет от болевого шока, а липкая влага заливает ребра. Ему пришлось качнуться назад, преодолевая новую вспышку боли, чтобы высвободить металл из трещины, а затем снова двинуться к двери. Воля, сотворившая Сильмариллы, оказалась сильнее немощи плоти. Он снова толкнул свое измученное тело вперед. Приходилось замирать после каждого мизерного продвижения, пережидая, пока утихнет самая острая судорога в истерзанных мышцах. Проволока цеплялась за неровности каменного пола, натягивалась и сдирала лоскуты кожи. Каждая пядь пути давалась ценой мучительных усилий и новых рваных ран, но Феанаро не останавливался. Он толкался обломками ногтей, упирался окровавленными коленями в шероховатый камень и полз, оставляя за собой широкий темный след на пыльном полу. Запах сырости становился все ближе. В темноте Феанаро уже различал слабое, едва заметное колыхание жидкости в ведре. Он сделал еще одно судорожное усилие, и его лоб уперся в холодный, грубо выкованный бок тяжелого ведра. Феанаро судорожно приподнялся, превозмогая боль от шипов, которые при этом движении с новой силой впились в шею и ключицы. Во мраке невозможно было разглядеть поверхность, но лицо ощутило слабую, спасительную прохладу. Кое-как зацепившись подбородком за мокрый, склизкий край ведра, он опустил лицо вниз, ловя пересохшими, потрескавшимися губами долгожданную влагу, и сделал первый, огромный глоток. В ту же секунду рот и воспаленное горло обожгло обожгло так, словно он глотнул жидкого пламени. Вода была горькой, густой от растворенной в ней соли. Намеренно отравленная тюремщиками влага мгновенно разъела искусанные губы, каждая капля, попавшая на пересохший язык и в воспаленное горло, отозвалась мгновенной, выжигающей изнутри болью. Страшный кашель сотряс все его тело. Феанаро резко отпрянул, едва не захлебнувшись, и выплеснувшаяся из ведра жидкость попала на свежие, сочащиеся кровью ожоги на груди. Из его груди вырвался глухой, хриплый звук, похожий на утробный рык раненого зверя. Горло сдавило спазмом. Феанаро тяжело повалился на бок, чудом не опрокинув ведро. Издевательски соленая жижа плеснулась внутри посудины, дразня и мучая пленника своим присутствием. Витки колючей проволоки снова натянулись, скрежеща по камню и вырывая куски плоти, но эта боль сейчас казалась ничтожной по сравнению с той яростью и разочарованием, что захлестнули его разум. Нолдоран бессильно опустил голову на край ведра, задыхаясь и содрогаясь от рвотных позывов. Каждое судорожное движение заставляло стальные зазубрины впиваться еще глубже, разрывая мышцы, но огонь в груди заглушал физическую муку. Его обманули, над ним посмеялись самые жалкие рабы Моргота, и это осознание ранило гордость величайшего из эльфов сильнее, чем каленые иглы Ангамандо. — Твари... — выплюнул он назад в ведро вместе с соленой слизью и кровью, чувствуя, как по подбородку стекают тяжелые капли. Феанаро неподвижно лежал у самого порога, уткнувшись лбом в холодный металл ведра, и чувствуя, как соль засыхает на его лице, стягивая кожу. Жажда, которая лишь на мгновение отступила перед надеждой, вернулась с удвоенной силой, выжигая все внутри. Соль на губах горела, а в шаге от него, прямо под носом, колыхалась полная бадья воды, которую нельзя было пить. Внутри него, под ребрами, разливался тяжелый, сухой жар, ставшая еще более невыносимой жажда требовала влаги, но ведро перед ним было лишь издевкой врага. — Трус, — едва различимо прохрипел Феанаро, устремив невидящий взор в глухой потолок темницы. — Подлая тварь… Низкий, жалкий раб собственного страха. Ты боишься меня даже в цепях, боишься моей силы, раз опускаешься до пытки жаждой. Даже в своей победе ты остаешься мелким вором и мучителем, Моринготто. Физическая мука отступала перед тем ледяным, яростным пламенем, которое разгоралось в его душе. Дух Феанаро, созданный для великих свершений, ковался заново в этой кромешной тьме, превращая страдание в чистую, неразбавленную ненависть к Врагу Мира. Он заставил себя отвернуться от соленой воды и замер, экономя дыхание и вслушиваясь в далекий гул подземного царства.