Плен хуже смерти

Время потеряло всякий смысл, измеряясь лишь мерными, глухими ударами кузниц в глубине твердыни, которым вторили удары сердца эльфа и нарастающее жжение в сухом горле. Феанаро так и лежал, прижавшись щекой к холодному ободу ведра, пока воспаленный разум балансировал на грани беспамятства и удушливого бреда. Скрежет засова прозвучал внезапно, заставив Феанаро вздрогнуть. Железная дверь распахнулась с оглушительным скрипом, впуская в камеру удушливый багровый свет от факелов, принесенных тремя тюремщиками. Измученного нолдорана резко замутило от зловония их немытых тел. Орки грубо загоготали, увидев скорченное тело эльфа у самого порога, и загалдели все разом на своем отвратительном, каркающем наречии. Один из них, самый крупный, шагнул вперед и с силой пнул ведро. Вода внутри плеснула, но не пролилась. Орк перехватил дужку своими когтистыми лапами, поднял... и с глумливым хохотом выплеснул густую, мутную жижу прямо на израненное тело пленника. Густой, концентрированный рассол лавиной обрушился на Феанаро прежде, чем тот успел хотя бы зажмуриться. Сначала пришла секундная, обманчивая прохлада, но уже в следующее мгновение мир вокруг перестал существовать, взорвавшись дикой, невыносимой мукой. Едкая жидкость сплошным потоком накрыла его с головы до ног... соль коснулась живого мяса, стремительной, жгучей отравой проникая в обугленные, сочащиеся сукровицей ожоги от бичей балрогов, в рваные борозды от колючей проволоки, под сорванные ногти. Мышцы свело мгновенным, чудовищным спазмом, словно через них пропустили ядовитую молнию. Феанаро исступленно забился на каменном полу, дергаясь в тесных витках колючей проволоки. При каждом судорожном рывке железные шипы только сильнее впивались в его тело, но эта боль была ничем по сравнению с лютым, невыносимым жжением, которое охватило его, словно тысячи невидимых огненных игл одновременно вонзились во все раны. Он метался по каменным плитам, извиваясь всем корпусом в безумной попытке убежать от боли. Тугие кольца колючей проволоки скрежетали, зазубрины рвали ткани еще глубже, а соль заливала новые порезы, удваивая муку. В ушах стоял сплошной, оглушительный звенящий гул, сквозь который пробивался дикий, захлебывающийся, полный смертной муки крик. Звук метался по каменному колодцу темницы, заполняя собой все пространство и отражаясь от сырых сводов подземелья. До этого мгновения Феанаро был абсолютно уверен в своей стойкости. Он полагал, что его воля безгранична, что гордость и сила его духа станут надежным щитом против любых пыток. Он был твердо уверен, что не порадует слуг Врага ни единым звуком, ни малейшим стоном слабости. Но постигшая его боль не походила ни на что, ведомое живому существу. Она была живой, яростной, разъедающей плоть до самой кости. Безумный, раздирающий уши вопль казался чужим, исходящим от какого-то растерзанного зверя, пока до угасающего сознания Феанаро не дошло, что кричит он сам. Вспышка леденящего ужаса протрезвила его разум, когда он осознал: этот жалкий, полный нечеловеческого страдания ор исторгает его же саднящее, сорваное горло. Осознание собственного позора обожгло изнутри сильнее соли. На остатках ускользающей воли, сжав всю свою гордость в один сокрушительный ментальный приказ, он совершил невозможное — заставил свои мышцы окоченеть, прекратив всякое движение. Крик оборвался на высокой, звенящей ноте, словно захлебнувшись. Феанаро замер на спине, раскинув изувеченные руки, зажатые в тисках зазубренного железа, сжав челюсти до хруста в суставах, лишь бы не выпустить наружу ни одного всхлипа, ни единого тихого стона. Он не знал, что бывает НАСТОЛЬКО больно.... Величайший из Нолдор, создатель Камней Света, лежал неподвижно среди этой адской, разъедающей плоть муки, впервые понимая, что изнанка Ангбанда превосходит любые наихудшие кошмары, которые он мог вообразить себе в благословенном Амане. Грудь ходила ходуном, нолдоран судорожно попытался поймать ртом воздух, задыхаясь в агонии. Тяжелый, окованный грубым железом сапог с размаху врезался в перемотанный колючей проволокой бок. Стальные шипы с сухим хрустом ушли глубоко под ребра, и из горла Феанаро снова вырвался резкий, захлебывающийся вскрик. Орков это лишь раззадорило. Они навалились скопом, и со смехом и бранью принялись методично отпинывать эльфа дальше от входа. Проволока при каждом ударе скрежетала по костям, рвала мясо зазубринами, ее витки и узлы, казалось, затягивались еще туже. Перекатывая его тело пинками своих обитых железом сапог, словно мешок с костями, орки загнали Феанаро в самый дальний, сырой угол камеры и сгрудились над ним, обступив со всех сторон. — Что, жжет, сука? — глумливо усмехнулся один из палачей, глядя сверху вниз на содрогающегося на полу узника. — Сейчас поможем, будь благодарен. Орк потянулся к поясу своих грязных штанов, с мерзким смешком расстегивая их и вынимая свое естество. Феанаро с внезапным, леденящим кровь ужасом осознал, что сейчас произойдет. Это было за пределами любого кошмара, который мог породить его разум. Он отчаянно попытался отвернуться, дернул головой, но в то же мгновение тяжелый сапог другого орка с силой наступил на его длинные, разметавшиеся по каменному полу волосы справа от головы, намертво прижимая их к земле. Третий надсмотрщик тут же наступил на пряди слева. Феанаро рванулся всем телом, чувствуя, как кожа на черепе трещит от натяжения волос, но отвернуться не получалось. Ему безумно захотелось зажмуриться, скрыться в темноте собственных век, но он тут же подавил этот порыв, посчитав проявлением недопустимого малодушия. Он должен был смотреть своему врагу в глаза. Нависающий над ним орк с расстегнутыми штанами прицельно пнул его кованым носком по страшным, воспаленным ожогам на плече. Эльф дугой выгнулся на полу, заходясь в новом крике, и в ту же секунду захлебнулся этим криком, когда в открытый рот и в лицо ударила вонючая, горячая и горькая струя. — Эй, ты мне на сапог попал! — недовольно вякнул один из тех, кто удерживал его за волосы, качнувшись в сторону. В ответ под сводами каземата раздался мерзкий, утробный ржач. Осквернение продолжалось — его по очереди обоссали все трое, целиком, с головы до ног, упиваясь каждым мгновением беззащитности великого мастера. Струи теплой орочьей нечистоты заливали его волосы, текли по лицу и плечам. Но в этой запредельной, извращенно жестокой мерзости крылась пугающая, парадоксальная милость. Это было изощренное, грязное унижение, но их поганая насмешка про ожидаемую от него благодарность... они имели в виду именно ЭТО?! Тепловатые, вонючие струи орочьей мочи, стекая по обгорелой и изодраной коже эльфа, отчасти смыли выжигающую раны соль. Адская боль от разъедающего раны рассола притупилась, и острая, невыносимая судорога, терзавшая мышцы, стала понемногу отпускать, уступая место тупому, ноющему изнурению. Когда они закончили и убрали сапоги с его волос, Феанаро остался лежать в грязной луже у их ног, в липкой, зловонной грязи собственного бессилия. Оскверненный, шокированный до глубины души, он почувствовал, как к горлу подступает ледяной, парализующий ужас. Величайший разум Нолдор, способный просчитывать движение звезд и структуру тончайших камней, воспитанный в безупречной чистоте и величии Благословенного Края, отказывался вмещать происходящее. До этого момента он думал, что Ангамандо — лишь место пыток металлом и огнем. Теперь он ясно и отчетливо осознал: это было лишь самое начало. Впереди его ждали недели, месяцы или годы мучений, и они будут по-настоящему страшными, грязными и невыносимо мерзкими — настолько, насколько ни одно живое существо в благословенном Амане никогда не смогло бы себе вообразить. Его дух не был сломлен, великое внутреннее пламя все еще горело, требуя мести, подпитываемое бешеной, слепой яростью от удушающего унижения, но, сквозь этот внутренний огонь, липкий страх и подступающее отчаяние впервые за всю его долгую жизнь коснулись самого сердца гордого нолдорана. Орки, утолив свою злобу, убрались прочь, шумно переговариваясь и унося с собой опустевшее ведро. Железная дверь с грохотом захлопнулась, и тяжелый засов со скрежетом встал на свое место. Оставшись один, Феанаро судорожно задергался, пытаясь отплеваться от попавшей в рот горькой, вонючей жидкости. Его замутило от орочьей гнусности, от омерзительного, удушливого запаха аммиака, который теперь исходил от его собственного тела и мокрых, слипшихся волос, каждая прядь которых теперь была пропитана этой дрянью. Ощущение липкой, чужой грязи на коже вызывало омерзение, едва ли не более сильное, чем физические пытки. Вонь была настолько острой и плотной, что забивала нос, не позволяя сделать чистый вдох, и этот смрад унижения казался осязаемым, въевшимся в саму его суть. Превозмогая подступающую к горлу тошноту, он попытался отползти хоть немного, прочь из зловонной, липкой лужи, растекшейся под ним. Извиваясь всем телом и превозмогая острую боль от потревоженных ран, Феанаро подался назад. Витки колючей проволоки тут же натянулись, скрежеща железом по костям. Острые шипы с новой силой рванули раны на бедрах и ребрах, вырывая куски плоти. Проволока держала крепко, словно живое существо, заставляя платить кровью за каждую пядь пути, но оставаться в грязи было выше его сил. С трудом отползя всего на пару шагов, Феанаро обессиленно привалился к стене, тяжело и прерывисто дыша.