Плен хуже смерти

Прошло много времени, прежде чем тишину коридора вновь нарушили тяжелые шаги. Скрежет дверного засова заставил Феанаро непроизвольно сжаться, вжимаясь израненной спиной в холодный камень в ожидании продолжения глумлений и новой вспышки муки. В ту же секунду его пронзила бешеная ярость на самого себя. Он возненавидел собственное тело за это минутное, малодушное содрогание перед рабами Моргота. Король Нолдор не имел права выказывать страх даже наедине с собой. Однако орки на этот раз не шагнули вглубь камеры. При свете факела один из них просто шваркнул на пол другое ведро, поставив его у самой двери, после чего они сразу же удалились, заперев за собой замок. В камере снова воцарилась тишина. Пленник остался один на один с новым испытанием. Он повернул голову в сторону двери. Там, в десятке шагов, стояло новое ведро. Что в нем? Новая порция едкой соли, призванная продлить его агонию, или все же, на этот раз, питьевая вода, оставленная ради того, чтобы узник не подох слишком рано? Нолдоран стиснул зубы. Даже если там был рассол, Феанаро твердо знал, что поползет туда. В нем горело удушающее, невыносимое желание смыть с лица и тела зловонную гнусь. Даже если там снова окажется соль — пусть ему придется снова терпеть дикую боль в ранах... Пусть и жгучим рассолом, но стереть с себя вонючую мерзость — и то лучше, чем лежать, утопая в орочьих испражнениях! А может, там все же вода?... Он уперся локтями в склизкий пол и, превозмогая новую волну боли от впившихся шипов, медленно пополз обратно к двери. Извиваясь всем корпусом и превозмогая сопротивление колючей проволоки, которая с каждым движением все глубже перепахивала его плоть, он полз к порогу. Каждая пядь пути давалась с хрипом и кровью, но воля вела его вперед. Путь казался бесконечным. Феанаро полз сквозь густую, зловонную тьму, и каждый толчок тела вперед отзывался сухим треском рвущейся кожи. Мысли его были сосредоточены лишь на одном — преодолеть эти несколько метров, отделяющие его от ведра. Величественный дух Нолдор теперь был сужен до размеров этой темной камеры, до единого, яростного желания смыть с себя орочью нечистоту, превышающего даже жажду — притупившуюся (он содрогнулся от омерзения) после той самой орочьей экзекуции. Пальцы наконец коснулись холодного, влажного дерева. Напрягая последние силы, Феанаро подтянулся, цепляясь подбородком за край ведра, и заглянул внутрь. Глаза, привыкшие к полумраку Ангбанда, уловили слабое отражение багровых отсветов, пробивающихся из-под щели двери. Вода. На этот раз это была настоящая, пресная вода. От нее веяло долгожданной прохладой, и удушливый смрад в камере на мгновение отступил перед этим чистым, влажным ароматом. Жажда вспыхнула в груди Феанаро с новой, утроенной силой. Сердце забилось чаще, он уже потянулся губами к спасительной влаге, как вдруг взгляд выхватил темный, уродливый силуэт, покачивающийся на самой поверхности. В центре ведра плавал кусок орочьего кала. Тюремщики Тангородрима не были бы слугами Моринготто, если бы не отравили даже этот короткий миг надежды. Они дали ему то, чего он так отчаянно жаждал, но превратили это в очередное, изощренное глумление. Выбор был прост и ужасен: умереть от жажды в углу или опуститься до уровня скота, хлебая нечистоты из оскверненного сосуда. Феанаро замер. Его губы находились всего в паре сантиметров от водной глади. Дыхание пленника колебало жидкую поверхность, заставляя плавающую грязь медленно дрейфовать от одного края ведра к другому. Внутри него боролись два начала — измученное, иссыхающее тело, требующее влаги для выживания, и гордый, несокрушимый дух короля, для которого подобное унижение было хуже тысячи смертей. — Твари... — глухо, едва слышно выдохнул он, и в этом шепоте не было слез, а лишь глухая, леденящая ненависть. Внутри Феанаро поднялась волна жестокой борьбы. Мог ли он, взращенный в сиянии Валинора, прикасаться к этому? Гордость и брезгливость кричали о невозможности переступить через себя, требуя отпрянуть, не прикасаться к этому оскверненному сосуду, но холодный разум твердил иное: без влаги его тело погибнет, лишив его малейшего шанса на месть. Чтобы не сдохнуть в этой яме на радость Бауглиру, чтобы выжить и сохранить силы для борьбы, ему нужно было переступить через себя. Превозмогая дикую боль в предплечье, раздирая запястья о колючую проволоку, он сумел немного высвободить кисть. Пальцы, объятые стальными зазубринами, опустились в воду. Колючая проволока на запястье натянулась, шип глубоко распорол ладонь, и в чистую воду потянулись тонкие, темные струйки его собственной крови. Подцепив пальцами склизкую мерзость, Феанаро резким движением выбросил ее из ведра, постаравшись отшвырнуть как можно дальше в темноту. Набрав в горсть немного воды с самого края, где она казалась чище, он резким движением плеснул ее себе на лицо, смывая вонючую орочью мочу с глаз и щек. Горстями он черпал воду, бережно смывая с лица, шеи и обожженных плеч липкие следы прошлого унижения. Пресная вода приятно холодила раны, принося долгожданное облегчение. Затем, подавляя подступающие к горлу рвотные спазмы, он опустил лицо в воду. Он пил большими, жадными глотками, заставляя себя не думать о том, что оскверняло эту влагу мгновение назад. Внутри него горел незатихающий пожар ярости и стыда от осознания того, какую цену ему приходится платить за каждый глоток жизни в плену. Закончив пить, Феанаро стал мотать головой из стороны в сторону, расплескивая воду на плечи и грудь, смывая следы орочьего издевательства и заставляя себя дышать сквозь зубы, пока очищающая влага стекала по его истерзанной коже.