Плен хуже смерти

Дверь распахнулась с металлическим скрежетом, и в камеру ворвался багровый свет факелов. Орки, шумно дыша, обступили распластанного на полу Феанаро. Вожак поднес факел к лицу нолдо, с недовольством рассматривая разорванные в лоскуты губы пленника. Поняв, что пленник сумел сорвать швы и избавиться от того, что ему запихнули в рот, они злобно зарычал и со всей силы пнул строптивого эльфа кованым сапогом под ребра. Колючая проволока с хрустом врезалась в бок Феанаро. Переругиваясь на своем лающем наречии, орки развернулись и вышли, оставив дверь приоткрытой. Мучители ушли, но отсутствие их было недолгим. Вскоре они вернулись, вдвоем волоча за собой тяжелый чугунный казанок, от которого по камере мгновенно пополз густой, тошнотворный смрад свежего орочьего кала. Третий тюремщик грубо волок за собой маленького эльфа из племени Авари. Ребенок, ростом едва доходивший до пояса взрослому, судорожно всхлипывал, размазывая грязь и слезы по бледному лицу. Его маленькие плечи мелко дрожали. Один из орков с мерзким смешком вытащил из-за пазухи ржавую железную ложку, сунул ее прямо в казанок с дерьмом и повернулся к плачущему Авари. — Неважно, кто из вас это съест, — прохрипел тюремщик, наклоняясь к испуганному ребенку так близко, что его гнилое дыхание коснулось лица мальчика. — Или сам жри, или вон его корми. Увидим, что вылили или расплевали — сожрем твою мать у тебя на глазах. Живьем. Так что честно жрать. Или ты, или он. Твари оглушительно заржали, довольные своей новой выдумкой, и вывалились из камеры, с грохотом заперев за собой тяжелую дверь. В наступившей темноте смрад от казанка казался почти осязаемым. Маленький Авари стоял посреди камеры, глядя на колыхающуюся вонючую массу. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, он отчаянно давил в себе рвотные позывы, судорожно глотая воздух. Ребенок даже не посмотрел в угол, где лежал изувеченный, скованный колючей проволокой Феанаро. Дикий лесной эльф не знал, кто этот израненный, оскверненный чужак, и совершенно не надеялся, что тот разделит с ним этот позор или защитит его мать. Дрожащими пальцами мальчик потянулся к торчащей из казанка ложке и зачерпнул мерзкую жижу. Пересиливая себя и зажмурив глаза от подступающей к горлу тошноты, сын Авари попытался поднести ложку ко рту, готовясь сделать первый глоток ради спасения матери. Феанаро смотрел на эту сцену сквозь пелену горячки и боли, и в его сознании происходил страшный, переламывающий тектонический сдвиг. Вся его былая гордость, все величие создателя Сильмариллов и короля Нолдор сейчас сузились до размеров этой ржавой ложки в руках испуганного ребенка, готового принести себя в жертву ради матери. — Положи... ложку, — хрипло, едва различимо выдохнул Феанаро сквозь разорванные губы, и в его надтреснутом голосе на мгновение звякнула прежняя, королевская властность. Мальчик вздрогнул от неожиданности, ложка едва не выпала из его рук. Он впервые поднял полные слез глаза на скованного нолдо. С ложки капнула темная, вонючая жижа. — Они... они убьют маму, — наконец выдавил из себя ребенок, и новые слезы проложили светлые дорожки по его грязным щекам. — Я должен. Феанаро перевел взгляд с казанка на хрупкую фигуру лесного эльфа. Перед ним был ребенок из тех, кто никогда не видел сияния Древ, кто остался в диких лесах Средиземья и теперь гнул спину под тенью Тангородрима. Оставить его один на один с этим кошмаром означало признать, что Бауглир победил саму суть эльфийской природы. — Корми меня, — глухо, но отчетливо произнес Феанаро, глядя прямо в расширенные от страха глаза мальчика. Ребенок судорожно сглотнул, не веря тому, что слышит. В его понимании этот пришлый воин должен был защищать в первую очередь себя. Но в этом надтреснутом, слабом голосе, лишенном прежней силы, все еще звенела безумная, несокрушимая воля, перед которой невозможно было устоять. — Не смей… — Феанаро с трудом сглотнул подступающую к горлу соленую слюну. — Не оскверняй своих губ этим, дитя лесов. Неси ложку сюда. Слышишь меня? Твоя мать будет жить. Корми. Маленький Авари стоял, словно пригвожденный к месту этими словами. Ложка в его руке крупно дрожала, а из глаз снова покатились беззвучные слезы. Он никогда не видел этого нагого, истерзанного эльфа, опутанного колючей проволокой, но подсознательно почувствовал, какая бездонная, пугающая гордыня и жертвенность скрывались за этим страшным приказом. Ребенок сделал первый нерешительный шаг к нему, крепко сжимая ржавый черенок ложки, наполненной вонючей жижей. Феанаро закрыл глаза, собирая в кулак остатки своего угасающего разума. Он знал, что сейчас произойдет то, после чего он уже никогда не станет прежним. Его дух не был сломлен, но это испытание должно было выжечь в нем все остатки валинорской чистоты, оставив лишь пепел и ледяную, безграничную ненависть к Моринготто. Мальчик зажмурился и сунул полную дерьма ложку в рот нолдо. Когда гниль коснулась его изодранных, кровоточащих губ, Феанаро внутренне окоченел. Мышцы живота мгновенно свело судорожным, необоримым спазмом, а к горлу подкатила тяжелая волна тошноты. Феанаро сомкнул зубы, принимая оскверненную массу. Дух Пламени внутри него взвился от бешеной, удушающей ярости, желудок сжался в спазме, готовый извергнуть все обратно, но король железным усилием воли подавил бунт собственного тела. Он заставил себя сделать глоток, шумно втянув воздух через нос. Мальчик открыл глаза, тяжело дыша, и увидел, как пустеет ложка. На его лице отразились изумление и почти ужас перед стойкостью этого замученного, но не сломленного существа. — Еще, — беззвучно, одними губами скомандовал Феанаро, едва заметно кивнув головой на казанок. Смрад, шедший от казанка, душил обоих, но Авари, глотая слезы, медленно поднес наполненную ложку к лицу короля. Мальчик смотрел на него огромными, полными ужаса и безмолвной благодарности глазами. Маленький Авари чувствовал, как его собственное сердце разрывается от стыда за то, что он вынужден делать, но страх за мать гнал его вперед. Мальчик раз за разом опускал ложку в чугунный казанок, зачерпывал темную, зловонную массу и подносил ее к окровавленным губам короля Нолдор. Каждое движение ребенка было медленным, бережным, насколько это вообще было возможно в такой ситуации. Феанаро держал глаза открытыми, твердо и прямо встречая взгляд ребенка. В этом взгляде израненного короля не было упрека — лишь глухая, леденящая сосредоточенность. Каждым коротким, тяжелым кивком головы после очередной ложки он безмолвно подавал мальчику знак: «Продолжай. Я выдержу. Спасай мать». Это была самая долгая и мерзкая пытка в его жизни. Ложка за ложкой едкая, тошнотворная нечистота опускалась в желудок нолдорана. С каждым новым глотком внутри Феанаро выгорали последние остатки валинорской чистоты, светлых воспоминаний и прежней гордости. Из этой грязной, извращенной муки Ангбанда рождалось нечто совершенно иное — монолитное, выжженное дотла существо, в чьем сердце больше не оставалось места для слабости, а только для безграничной, ледяной и вечной ненависти к Моринготто. Когда казанок наконец опустел, ржавая ложка с тихим стуком выпала из дрожащих пальцев мальчика. В каземате воцарилась глухая, удушливая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами ребенка. Железная посудина больше не пахла так остро, но весь этот удушливый, гнилостный смрад теперь переместился внутрь измученного тела короля Нолдор. Феанаро остался один на один со своей самой страшной битвой. Желудок нолдорана сжимался в яростных судорогах, стремясь исторгнуть наружу поглощенную мерзость. Спазмы накатывали один за другим, подкатывая к самому горлу горячей, удушливой волной. Но вытошнить было нельзя. В ушах, словно набат, продолжали греметь жестокие слова палача, адресованные юному Авари: «Увидим, что вылили или расплевали — съедим твою мать у тебя на глазах. Живьем». — Держись... — мысленно приказал себе Феанаро, намертво стискивая зубы, отчего остатки разорванных губ снова закровоточили. — Только не на пол. Нельзя. Ребенок... его мать... Не смей. Он уткнулся лбом в ледяной камень пола, выгнув спину. Колючая проволока при каждом судорожном вздохе натягивалась, вонзаясь в ребра и плечи, но эта острая физическая боль от железа сейчас была его единственным спасением. Она помогала отвлечься, удерживать ускользающее сознание на грани реальности и не давала телу поддаться естественному рефлексу. Минута тянулась за минутой, превращаясь в бесконечные, серые часы удушливой пытки. Постепенно, ценой нечеловеческого напряжения воли, волны спазмов наконец начали затихать. И лишь тогда, когда удушливая тошнота окончательно отступила, Феанаро в полной мере осознал... он больше не чувствовал голода. Ощущение сытости наступило сразу же, как опустел казанок, но воспаленный разум смог заметить и понять это только теперь. Нолдоран содрогнулся уже не от телесной тошноты, но от глубочайшего духовного омерзения. — Ты накормил меня своей гнилью, Бауглир, — беззвучно, в самом ядре своего пылающего сознания произнес Феанаро, устремив неподвижный взгляд в непроглядную темень потолка. — Ты думал унизить меня до скотского состояния. Но ты лишь продлил мои дни в этой яме. И каждая капля этой мерзости вернется к тебе стократным пламенем, когда мои руки снова сожмут рукоять меча. Маленький Авари наконец перестал всхлипывать и, сморенный истощением, тихо заснул на грязном полу.