to start over

Иногда фраза «жизнь окончена» не просто слишком драматичная, немного истеричная реакция из разряда «слишком». Иногда — это апофеоз. Яркий, символичный, запоминающийся, но слишком разочаровывающий зрителя — он ведь не ожидал, что так сильно понравившийся спектакль закончится столь быстро и оставит после себя ощущение украденного акта — там ведь что-то еще точно должно быть! Хенджин ощущал себя зрителем. К сожалению, проблема была не в дурно скроенном спектакле или — раз уж нам нужно пройтись по чему-то действительно печальному, — сгоревшем доме, разбитой машине, погибшем близком. А в том, что от жизни Хенджина ничего не осталось. Больше двадцати лет оказались погребено толщей снега и одними, не такими уж и важными соревнованиями. Все амбиции, все надежды, даже возможность быть обычным человеком — канули в лету. Инвалид. Ин-ва-лид. Хенджин пробовал это слово на вкус, смаковал на кончике языка, перекатывая от одной щеки ко второй точно шарик, но не мог почувствовать горечи. Не чувствовал совсем ничего, если быть точным. Врач что-то ворковал у стола, светил идеально белыми зубами, но еще не винирами — пусть подождет пару минут, Хенджин все равно от уплаты на ресепшене убежать не сможет, — и показывал на широком мониторе компьютера. Мама и лучший друг полностью обратились в слух — Чанбин даже конспектировал в заметках, а ему ведь так тяжело делать два дела одновременно, — участливо кивали, задавали тысячи вопросов… Хенджин разве что в потолок не плевал и вспоминал страны с легальной эвтаназией. Ладно, это наверное перебор, умирать пока не хотелось, но…руки висели вдоль тела крыльями подстреленной утки. Голова, плотно прижатая к подушке дорогущего инвалидного кресла, безболезненно прибита гвоздем. Что ему смерть? Все равно, что жизнь. Чуть больше полутора лет назад он заработал себе травму колена. Незадолго до завершения Кубка мира, шлепнулся на плевом заезде, сам не понял даже как, с виду легко и нетравматично, а по факту — разрыв передней крестообразной связки. В интернете, среди шлака шума-гама, однообразной черно-коричневой массы «это завершение его карьеры», «а он точно встанет» мелькали мотивировавшие «все получится», «скорее выздоравливай, оппа!» Хенджину чудом удалось восстановиться в течении года и подготовиться к Олимпийским за рекордно короткие сроки. Сейчас это все казалось пустой бравадой. Иногда жизнь, судьба, собственные ноги — твоя чертова плоть и кровь! — не хотят видеть тебя там, где видишь себя ты. Олимпийские игры закончились вчера, прогремели на весь мир, транслируя яркие улыбки победителей, слезы второго места и молодую, сумасшедшую радость третьего. Хенджин не занял ни одного места, потому что на этом празднике жизни судьба не уготовила ему места. Его место было в дорогущей, омерзительной для живого тела инвалидной коляске и пахнущем чистотой и хлоркой кабинетом главного врача самой дорогой больницы в Италии. Он ненавидел это все. Ненавидел свои перекроенные, перевязанные ноги, которые болели, привлекали к себе чертово внимание, хотя все, чего хотел Хенджин — нырнуть в собственные мысли и в них же утопиться. Чтобы не видеть жалостливого взгляда матери, Чанбина, сокомандников и тренера. Чтобы не знать, что ему напророчили в интернете, как много сделали мемов и насколько бездонны пучины ядовитой радости тех, кто его ненавидел. С ног до головы, от большого пальца левой руки до правой — Хенджин переломанный. И больше сил собираться у него нет. Никто не перебирает набивший оскомину конструктор лего в девятнадцатый раз, если в каждый из них отсутствовала какая-то новая, безусловно важная деталь. — Реабилитация возможна, причем полная. — вежливо вещал напомаженный старикан, чья отсвечивающая лысина раздражала и без того расшатанные нервы Хенджина. Хотелось вскочить и накрыть ее платком, но вот незадача — стоять мужчина не мог и вряд ли когда-то без помощи деревяшек сможет. — Однако вам потребуется около года. При соблюдении физиолечения, регулярном посещении массажа, соблюдении режима и приема медикаментов, через год, в худшем случае, вы сможете ходить, как раньше! Лицо доктора светилось счастьем, в котором Хенджин видел самую жестокую насмешку. Какое к черту «ходить через год»?! — А когда я смогу встать на лыжи? Улыбка пропала с лица доктора. Ее место заняло выражение вежливого участия, которое появляется, когда нужно сообщить ужасно неприятную новость. Например о том, что дело твоей жизни, все, чем ты горел столько лет, больше для тебя недоступно. Весь пройденный путь бесполезен, потому что ни до какой, даже самой крохотной награды или достижения ему более не добраться. — Я не могу вам указывать, но рекомендую пока об это не задумываться. — осторожно произнес мужчина. — Даже если реабилитация пройдет успешно, и вы полностью восстановитесь, тело сохранит в себе последствия травм. Так, как раньше ездить будет… — Хенджин услышал звук глотка — слово «невозможно» потерялось в гортани доктора. — сложно. А если вы еще раз упадете, даже вполовину так сильно, как сейчас, можете лишиться возможности ходить совершенно. Хенджин засмеялся. Громко и отрывисто — будто гавкал. Смех перетек во всхлипы, а истерическое веселье в настоящие слезы. Потом, наверное, стыдно будет — и за плачь, и за то, как рьяно и грубо он отталкивал руки желавших его успокоить мамы и Чанбина, но сейчас ему было плевать. Мир рухнул.

***

Возвращение в Корею выдалось отвратительным. Хенджин всегда любил летать, подолгу смотреть в окно самолета и мечтать или перерисовывать облачка в блокнот. В этот раз он даже не заметил многочасового перелета, пересадки — он не мог чувствовать ногами землю под собой, только чертовы подножки инвалидной коляски. Сзади о чем-то рассуждал Чанбин, пытался вовлечь Хенджина в диалог, но какой толк от пустой болтовни? Какой смысл открывать рот за чем-то, кроме приема пищи? Может, это все просто сон? Не может же Хенджин в действительности более не шевелиться? Сидеть, как статуя Канта на камне подставке и созерцать движущийся, живой мир перед собой, пока ему на голову гадят птицы! Больше двадцати лет превратились в песок, который Хенджину не дано было удержать в ладонях. Он раньше мнил себя сильным, а сейчас мечтал уснуть и… Да и этого не хотелось. Не хотелось ничего. В Инчхоне стало совсем плохо. Стаи журналюг обступили со всех сторон, вспышки фотокамер — как отражающиеся в ночи глаза волков. Они рявкали свои гадкие, пропитанные звоном монет вопросы «вы покидаете сборную?», «что вы чувствуете, глядя на Олимпиаду с позиции зрителя?», «вы больше не сможете ходить?» Чанбин едва не дымился от злости, но продолжал, не поднимая голоса, отваживать журналистов. Хенджин едва дышал — в грудине жало от дискомфорта. Он чувствовал себя таким маленьким и жалким, как пятилетка в теле взрослого мужчины. Очень хотелось спрятаться за чьей-то спиной, но получалось только за козырьком кепки и влажной от дыхания тканью маски. И это, наверное, ужасно трусливо. Да и плевать. Ноги продолжали омерзительно болеть — сразу после падения ему сделали одну из нужных операций, результатом которой стали девять винтов в одной кости и железной пластины. Помочь его костям это, быть может, и помогло, но Хенджин не мог даже пошевелить мускулом ноги, не взвывая белугой от боли. Больше никогда не двигаться — вот, чего Хенджину хотелось. Это не больно, не лишает смысла жизни, не приносит глубочайшего разочарования. Это просто «никак». Воздух в квартире в Сеуле был затхлым и пыльным. Прошлая жизнь будто попрощалась с ним еще месяц назад, во время падения, и начала гнить в ту же секунду. А он вернулся к ее останкам. И среди них ему будто было комфортно. — Ну тут и пылюки! — запыхтел Чанбин, распахивая шторы одним слитным движением. Хенджин поморщился — гробовой покой в квартире был нарушен куда быстрее, чем ее хозяину того хотелось. — Сейчас будем убираться, завтра все-таки важный день. Слышишь меня? — Мгм. — бездумно кивнул Хенджин, не поворачивая головы. Не без сарказма ему хотелось измерить свою полезность в рамках уборки. — Ты ведь помнишь, что у тебя завтра операция? Нужно пересобрать сумки, хорошо выспаться, помыться! — Чанбин. — тяжело вздохнул мужчина, наконец, глядя на усталое лицо лучшего друга. — Я не могу сделать ничего из того, о чем ты меня попросил. От меня толку, как от стула в углу комнаты. — Я просто перечисляю, что нужно сделать. — мягко исправился Чанбин, подходя к коляске и направляя ее в сторону кухни. — С тем, что ты физически не можешь сделать, помогу я. Но знаешь, что можешь ты, но не может стул? — Удиви. — Сварить мне кофе! — радостно воскликнул Чанбин, выставляя на стол перед Хенджином все, что нужно для приготовления. — Спасибо! — перед тем, как ускакал в комнату разбирать чемодан. Хенджин тяжело вздохнул. Даже кухонные часы были громче его жизни, тикали шумнее мыслей. Завтра будет его вторая операция — последней надеждой мужчины было то, что именно она исправит ситуацию, позволит пропустить хотя бы лишь полгода тренировок, но… — Мы не сможем одновременно восстановить и мениск, и поврежденные мышцы. — с сожалением произносит доктор, просматривая присланные из клиники-партнера в Сеуле отчеты. — Из-за будущей артроскопии, то есть, операции на мениске, вы не сможете сильно сгибать ногу, а это, в свою очередь, критически мешает восстановлению связок. Поменять местами процесс восстановления мы тоже не можем, мениск требует внимания в первую очередь. — То есть сначала я потрачу несколько месяцев на восстановление мениска, а потом еще месяц или сколько там на восстановление связок? Это же чертов сезон! — горько взмахнул руками тогда еще имеющий хоть какие-то амбиции и надежды Хенджин. Он желал найти в лице напомаженного доктора хоть каплю веры для поломанного в нескольких местах спортсмена. Но то ли ботокс не давал мужчине сдвинуть бровки домиком, то ли выработанное годами безразличие к денежным-мешкам-клиентам, в любом случае, он якобы-участливо покачал головой и пожал плечами. — Я рекомендую сосредоточиться на восстановлении. — поджав губы, тогда сказал он. Взгляд отвел, лишь бы не отвечать на все вопросы, беззвучно шепчущиеся в исступлении. — О спорте сможем поговорить чуть позже. Когда момент перевода в клинику в Сеуле наступил, они действительно поговорили. Надежда Хенджина разбилась тогда, как гонщик формулы один об ограждение. Шансов нет. Впереди — тоже ничего нет, лишь груда дымящегося металлолома, когда-то бывшего его жизнью. Весь вечер Хенджин провел в своих мыслях. Кофе так и остался незаваренным, ни один из вопросов Чанбина — отвеченным. Ноги ужасно болели, а стоило мужчине по привычке — как будто из прошлой жизни, — пошевелить ими, в намерении закинуть ногу на ногу, как боль пронизывала такая, что слезы самовольно скользили по щекам. Больница пахла отвратительно знакомо. Мама бегала вокруг него на пару с Чанбином — будто и не уезжал из Италии, он все в том же дне, когда снег еще всего несколько часов назад касался его израненных, перемолотых скоростью и ограждением ног, — готовила документы, помогала пересесть с инвалидной коляски на кровать. Хенджин лишь шипел от боли, когда его перекладывали на постель. Мельтешение, какие-то звуки, базовые проверки перед операцией — всем от него что-то было нужно, какая-то информация, «вам хорошо?», «вам удобно?», «вам нужно…» Ему нужны здоровые ноги и отмотать время вспять; игнорировать скребущее желание прийти первым, которое заставило пойти на риск, финишировать вторым и взять золото со здоровыми ногами на Олимпиаде. Участливые лица, персональные колеса, тысяча обследований и столько же обезболивающих, которые все равно не помогали всей адской боли уйти — не сдались ему и за миллионы долларов. До операции оставалось полчаса. Из окна палаты открывался вид на реку Хан — вода в ней слабо колыхалась, солнечные блики перепрыгивали с бугорка на бугорок, как резвящиеся в батутном парке дети. Впервые за последние несколько недель Хенджин почувствовал острую, режущую заживо эмоцию — обиду. Она проснулась так внезапно, ударила куда сильнее, чем когда он думал про неудавшуюся Олимпиаду. Обида была такой сильной, что почти душила, от нее на корне языка стало горько. Почему он не может прямо сейчас встать, преодолеть смехотворное расстояние в парочку сотен метров и просто сесть на парапете, свесив ноги, которые сгибались в колене по его желанию, и полюбоваться на водную гладь? От чего другие могут, а он нет? Неужели годами упорного труда он не заслужил такой даже мелочи? Слезы сдавили глотку, как душит обезумевший от гнева убийца свою жертву и, наконец, вырвались вольным потоком. Глядя на слегка прохладный, солнечный мартовский денек, все, чего хотелось Хенджину — это просто встать и на своих двоих прощупать асфальт. Это может сделать несколько миллиардов человек, вне зависимости от страны рождения и моральных ориентиров. А ему, Хенджину, нельзя. И все тут. Операция ему даже немного понравилась. Анестезия усыпила, погрузила в мир без обид, боли и разрывающего чувства упущенного шанса. После нее организм был слишком уставшим, чтобы мучаться непониманиями и тяготами свалившегося груза. Хенджин будто под кайфом был. Брезгующий иной раз в своей прошлой жизни пригубить алкоголь, он с абсолютным равнодушием теперь размышлял о том, как бы продлить самое нездоровое и неестественное состояние для человека — то, в котором сил хватает лишь на то, чтобы лениво разглядывать потолок. Поздним утром его разбудил приход врача. К сожалению, сознание вернулось к нему вместе с видом на гуляющих по набережной людей. Спортсмен сухо и быстро попросил зашторить шторы. — Как себя чувствуете? — улыбнулся доктор, выглядя по-настоящему дружелюбно. Такой добротный дедушка с усами, ему только их подкручивать не хватало для полного образа. — Для овоща — сносно. — грубо отрезал Хенджин, не желая сталкиваться взглядом с доктором. Горло драло от сухости, но опускаться до того, чтобы попросить стакан воды, он не собирался. Тем не менее, доктор будто услышал его мысли — протянул граненую посудину сам. — Ну к чему так обреченно? — хмыкнул он, поправляя мелкие очки на переносице. — Операция прошла вполне себе успешно. Как только сможем полностью восстановить вас после этой травмы, перейдем к связкам — это куда быстрее! А там и железную пластину убрать можно! Чертов конструктор Лего, а не ноги. — К этому моменту я закостенею. — невесело пошутил Хенджин, поражаясь внезапной болтливости. Стало немного стыдно перед Чанбином — его такой чести он пока не удостоил. Хенджин, в общем-то, и не планировал открывать рот ближайший месяц, чтобы не наговорить желающим лишь добра гадостей, но этот добродушный дядечка так и подталкивал на какие-нибудь мало-мальски остроумные ответы. — Не закостенеете. — фыркнул весело в усы вполне удовлетворенный язвительной болтливостью Хенджина доктор. — Через два дня мы понемногу начнем восстанавливать вашу физическую активность! — Это каким таким образом? — тон такой, будто Хенджин намеревался на доктора накричать, но у последнего и мускула не дрогнуло! — Я не могу даже пошевелить левой, не сходя с ума от боли. Или вы решили помочь сопроводить меня к предкам? — Как вы справедливо заметили, сильная физическая нагрузка будет приводить к острой боли, которая восстановлению никак не поможет. Поэтому сперва мы займемся атрофированными мышцами в неестественных условиях. Нужно будет вернуть амплитуду движений, в принципе привычность напряжения мускулов. Хенджин хотел было начать возмущаться, спорить, уточняя каким таким магическим образом они хотят все это устроить, но… На лыжи он все равно никогда не вернется, так что какой смысл в тысяче вопросов и потраченной на разъяснения энергии? Смытые в унитаз годы тренировок из канализации от этого не выберутся. — Ладно. — безразлично пожал плечами Хенджин. — Делайте, что хотите. Такой настрой доктору по вкусу не пришелся, но он промолчал. Хенджин отвернулся к окну, но тут же, сморщившись, прикрыл глаза. Как будто крысе в клетке показывают, как живут зверьки на воле. Между ними тонкие стены больницы и невыразимая пропасть. Два дня до первого занятия по восстановлению прошли лучше некуда. Хенджин лежал, гипнотизируя потолок, прилагая все свои моральные силы к тому, чтобы просто не чувствовать мерзкой, жгучей боли в обеих ногах. Ему звонили Чанбин, мама, тренер — он правда бы очень хотел с ними по-нормальному поговорить, но в один момент вместо злобы и обиды пришло…ничего. Просто пустота. Даже «угу» выдавить из себя было непосильной задачей, за которую ему перед родными еще долго будет стыдно. С другой стороны, на лежачих не обижаются. Или какая там поговорка есть? В противовес абсолютно неподвижному телу, разум мужчины в день первой физической нагрузки пришел в небывалое движение. Он начал вспоминать свои предыдущие прокаты, как финишировал, обнимал тренера и соперников, как держал в руках медали и давал интервью. Ненадолго замечтался так, что позабыл, что находится в больнице, обездвиженный, будто заключенный. Перед глазами бескрайний снег, кокетливо выглядывающие из облачков вершины прекрасных гор Швейцарии и… — Господин Хван? — словно бы кто-то открыл дверь не в комнату, а в его сознание. Хенджин медленно, почти раздраженно перевел взгляд на неловко замершую в проходе фигуру и закрепился на больничной робе. Видимо, пришло время физкультминутки. — О, отлично, вы не спите! — мужчина упорно не смотрел в лицо вошедшему доктору? Мед-брату? Кто он вообще? Тем не менее, заранее тренировался не закатывать глаза на отвратительно радостные тональности чужого голоса. — Вы готовы к вашей первой тренировке? Тренировке, хах. Кадры-иглы впились в нежный разум мгновенно — воспоминания с реальных тренировок, когда он пристегивал лыжи, покрепче затягивал лямки шлема, разогревал мышцы и прыгал с пригорка просто шутки ради, чтобы повыделываться поболее. А сейчас… — Господин Хван, мы не сможем с вами продвинуться в коммуникации, если вы не ответите, к сожалению. — Я вас слышу. — тяжело выдохнув, пробубнил Хенджин, закатывая глаза. Отросшая челка больше не мешалась — стало быть, пришедшему сотруднику все было видно. Будь Хенджину чуть меньше безразлично на все происходящее вокруг, он бы сильно застыдился своего поведения. — Разве вам нужно мое согласие? — Ну вы же не мешок картошки, чтобы я вас тащил бессловно и плюхал в воду. — приятно захохотал мужчина, пододвигая к кровати набившее оскомину кресло. Его идеальная черная обивка раздражала глаза. — В воду? — нахмурился Хенджин, наконец, переводя взгляд на сотрудника. Даже безразличная муть, затопившая его сознание после потери возможности ходить на секунду озарилась мыслью — до чего красивый парень. Это же парень? «Кадык…весьма мужской», — подумалось Хенджину, но он тут же отогнал эти мысли. Ему-то, овощу, на молодых, симпатичных мужчин заглядываться, ха! — Ну, а куда еще? — дернул бровями сотрудник. — Вам пока реальные нагрузки противопоказаны, да и с железякой на кости вы мало что не согнувшись от боли сделаете. Начнем с простых движений ногами в воде. Так, мышцы будут получать легчайшую нагрузку, без веса тела и медленно, но верно приходить в норму. Начнем с простых движений, а к концу терапии вы уже будете свободно ходить под водой! На первое время также выдадим вам пояс для разгрузки веса. — Я что, похож на краба… — тяжело вздохнул мужчина и перевел усталый взгляд на красивого сотрудника. «Феликс» бликовало на бейджике чем-то иностранным. — И как вы на меня плавки натянете? — Руками. — улыбнулся Феликс, показывая пятерню нежно-розового цвета. Он что, вчера родился? — А как же приватность? — Вы в халате на голое тело сидите, и он у вас задрался почти до пояса. — Хенджин едва не подпрыгнул на месте от страха. Глянул вниз — до катастрофы один сантиметр ткани. Он так все время тут сидел? Даже когда усатый доктор заходил? — Да бросьте, я же работник медицинского учреждения. Многие пациенты…не стесняют себя в удобствах. — Вот радость, чьи-то небритые яйца рассматривать. — пробубнил Хенджин и позволил на вид хрупкому мужчине легко и непринужденно поднять себя на руки и пересадить на коляску. — Да вы ворчун! — хихикнул Феликс, отвратительно не сбитый с толку чужой неприветливостью. Он отошел к шкафу, чтобы достать легкую простыню и накинуть ее на чужие открытые коленки. Хенджин не нашел в себе смелости посмотреть на свои ноги — будто внизу его ждали лишь иссохшие палки, которые даже собаки в рот поиграться не берут. — Ничего, поставим вас на ноги. — Потрясающе. — Сколько бы вы ни ворчали. — Еще лучше. Раздражение — легкое, почти неощутимое, — забурлило внизу живота и отдалось в кончики пальцев. Хенджин понимал, наверное, что выглядел глупо, но не надуться, как обиженный птенец не сумел. — Я сейчас к вам вернусь. — проинформировал Феликс, когда они остановились около небольших умывальников для ног. Он протянул шлейку прикрученного к умывальнику душа и улыбнулся. — Можете сполоснуться, если хотите. Ноги обе можно мочить, это гидрогелевая повязка у вас на месте операции, ей ничего не будет от воды. — Стесняюсь спросить как мне себя помыть, если на мне больничный халат, и я сижу на коляске. — Если вы хотите, я вас приподниму и помогу снять халат. — Я не хочу, чтобы меня кто-то посторонний видел голым. — Я в любом случае увижу вас в плавках. — прыснул сотрудник, чем всколыхнул еще большую волну раздражения. — Это не одно и то же. — Вы можете придерживать покрывало в районе паха. — Вы просто надо мной смеетесь, не так ли? — прищурился Хенджин, наблюдая за очевидными попытками попытками сотрудника сдержать улыбку. — По вашему, это смешно? — Совсем немножко. — улыбнулся Феликс, показывая идеально белые зубы. Да уж, хорошо такие, как Хенджин клинику финансируют. — Извините. — Так и быть, не буду писать на вас жалобу. — Хенджин накинул покрывало на пах и отвернулся от юмориста. — Помогите снять. Несмотря на вполне серьезную фразу про жалобу — за такое поведение действительно можно было бы, разозли он мужчину чуть больше, — Хенджин отвернулся от нисколь не испуганного, напротив, сохраняющего веселье лица. Мужчина осторожно приподнял спортсмена, помог стянуть халат и, сверкая набившей оскомину улыбкой, удалился в душевую для сотрудников. Хенджин тяжело вздохнул. Как же собственная беспомощность раздражала — когда лежишь на постели, ощущаешь ее куда меньше, чем когда нужно просто банально помыть себя. Он предпочитал не думать о том, почему чувствовал себя относительно чистым после операции. Через три минуты вернулся Феликс с комплектом одноразовых плавок. Хенджин даже не знал, что такие существуют. — Вам помочь их надеть? — Очевидно. — закатил глаза Хенджин, начиная ощущать боль во лбу — он слишком много хмурился. — Мне казалось, вы стеснялись. — Мне казалось, что я могу написать жалобу на сотрудника за неподобающее поведение. Феликс только весело фыркнул и помог спортсмену продеть ноги в плавки. Дальше, почтительно отвернувшись, он ожидал, пока Хенджин закончит одеваться. Даже это оказалось достаточно унизительным занятием: он, спортсмен, ощущал усталость от того, что просто помылся и напялил на себя плавки. На глаза вновь навернулись слезы обиды, но мужчина сумел их сдержать — чертов весельчак не увидит на его лице ничего, кроме раздражения от очередной псевдо-позитивной эмоции. — Я могу обернуться? — Можете. Бассейном оказалось большое помещение с крупными комплексами различных тренажеров; Хенджин сразу приметил множественные каркасы бассейнов над уровнем пола, велосипеды, погруженные в пахнущую хлоркой воду и кресла на «удочках». Он искренне надеялся, что ему не придется переживать унижение поднятия на лестницу до каркасных бассейнов на руках — этот умник-сотрудник точно будет светиться, как неоновая лампа от счастья. — Куда мы едем? — движимый этим страхом неловкости, спросил Хенджин. С упоением он наблюдал, как они проезжали мимо отдельно выстроенных бассейнов и подъезжали к тем, что уходили «вниз», в пол. — Сегодня просто посидим в воде, подвигаем ногами. — Я же говорил, мне больно даже слегка двигать ногой. — Потому что вы в том числе поднимаете вес своих мышц. — просто ответил Феликс, останавливая кресло около той самой «удочки». — А в воде таких условий нет. Ваши мышцы за месяц отвыкли от напряжения, нужно их хоть немного расшевелить! А к чему? К чему все это? Хенджину было так горько слушать радостные рассуждения умника-сотрудника, как будто восстановление станет панацеей спортсмена. Как бы он ни старался, карьеру и годы тренировок вылеченные ноги ему не вернут. Может, просто отказаться от этого всего? Заработанных денег хватит на безбедное существование и сиделку. Может, вдали от больших городов и столь же крупных амбиций он, наконец, сможет смириться с утратой? — Хенджин, вы меня слышите? — К сожалению. — без задней мысли брякнул мужчина и тут же немного смутился. Вести саркастические диалоги в голове отнюдь не позитивно влияет на его манеры. — Сейчас будем погружаться. Я помогу вам погрузиться, а затем сяду на бортик рядом. Вам потребуется повторять движения за мной, если захотите пить — скажете. — Сколько это будет длиться? — Сегодня — двадцать пять минут. Каждое третье занятие увеличивается в своей продолжительности на пять минут, каждое четвертое занятие становится чуть сложнее. Обхватите меня за шею, пожалуйста. На самом деле, достаточно занимательным оказалось вдуматься в человеческие возможности. Феликс был кратно мельче Хенджина телосложением, однако будто бы без усилий поднимал его и переносил из точки А в точку Б. Хотя выглядел, если честно, как палка для лыжины. Хенджин немного устыдился своих гаденьких шуток, но не смог удержаться и весело фыркнул. Последовавший за пролетевшей смешинкой вопрос Феликса спортсмен пропустил мимо ушей. Что ж, если убрать в сторону неприятные ощущения от прошедших операций и достаточно странное чувство прилипающих к телу одноразовых плавок и халатов, погрузиться в воду по пояс было достаточно приятно. Сравнительно теплая вода баюкала болящие конечности, успокаивала и, как бы странно ни было это признавать, мерно и ласково булькала. Давала ощущение «нормальности» — ногами можно было хотя бы немного пошевелить. — А вам уже по душе, я смотрю! — широко улыбнулся Феликс, присаживаясь на край бортика и опуская голые ноги в воду, всего в метре от Хенджина. — Сейчас я вам покажу комплекс упражнений. Они простые, но прошу отнестись к их выполнению вдумчиво, хорошо? Важна не скорость исполнения, а качество. — Что, если мне будет больно? — Значит мы найдем замену упражнению. Улизнуть пораньше я вам не позволю. — широко улыбнулся Феликс, прежде чем начать экзекуцию — другими словами это не назовешь. Хенджин не мог поверить, что после четырехчасовых силовых тренировок в зале, дней проведенных на лыжах, не только на тренировочных площадках, но и в горах, чувствовал усталость от простого подергивания ножками! В чертовой воде! Это так унизительно. Все его бытие с этими отвратительными искореженными ногами, пропахшими медикаментами и больницей, было унизительным. Комнатное растение, горшок, кукла с поломавшимися шарнирами, да кто угодно, но не живой, дышащий человек. Вопреки его упадническому настроению, улыбка Феликса была отвратительно широкой. Будто он действительно был рад тому, что высокоранговый спортсмен смог слегка взболтнуть воду без течения. — Для первого раза просто отлично! — воскликнул он, подхватывая вымокшее тело Хенджина на руки. Под задницей оказалось заботливо подложенное большое махровое полотенце, в которое мужчина тут же замотался. — Хотите завтра на пару минуток подольше позаниматься? — Я хочу к себе в палату. — на грани с тем, чтобы наорать на сотрудника, ответил Хенджин и тут же опустил голову. Надо было придерживаться обета молчания изначально — зазря дал этому белобрысому придурку ощущение, что хочет и может разговаривать. — Это запросто можно устроить! — согласился Феликс, которого, судя по всему, ни капли не смутил очевидный настрой Хенджина. — Я вам помогу помыться и принесу сухие вещи, чтобы переодеться. У вас будет несколько свободных часов, затем осмотр от лечащего врача, оздоровительные процедуры, ужин и массаж! Хенджина невероятно раздражала и ранила это болтовня, но он никак не мог от нее абстрагироваться. Будто нарочно себе больнее делал, зная, что каждая неосторожная, оптимистичная фраза уродовала лишь сильнее. Внутри созревал злой рокот. Еще мгновение и… На ноги полилась теплая, заботливо отрегулированная вода. Невесть откуда мужчина достал полотенца, сухой халат и чистое белье — видно, что больничное, но новое, качественное. — Так и быть, в этот раз снова отвернусь. — весело подмигнул Феликс, помогая вытирать ноги. Хенджина бросило в холодный пот от того, что к ним кто-то прикоснулся. — Не трогай мои ноги! — истерично выкрикнул он. Звонкая тишина осела в капельках испарений в душном помещении душевой. Веселая улыбка сошла с лица Феликса мелкими капельками хлорированной воды. Только когда сотрудник отстранился, Хенджин заметил, как часто и шумно дышал — хрипы пробивались через трахею пузырьками, лопались на выходе. — Я сам могу себя вытереть. И сам могу переодеться! — Хорошо. — спокойно ответил Феликс, укладывая полотенце и свежее белье Хенджину на колени. — Я переоденусь и приду через пять минут. Мужчина наскоро вытерся, стоило двери захлопнуться за спиной сотрудника. Глаза жгло — в сто крат сильнее, чем раньше, даже когда обе ноги болели только-только после операции. Он жалко всхлипнул, жмурясь и хмурясь в надежде, что это поможет чертовым слезам удержаться. Когда спустя две минуты бесплотных попыток снять с себя плавки Хенджин запыхался, но так и не смог стянуть их ниже бедер, первая капля упала на голую кожу. Он всхлипнул еще горше, жмурясь до рези, но в итоге все равно громко разрыдался, согнувшись над своими многострадальными ногами. Отрубить бы их к чертовой матери да прикрутить новые; пропустить бы этот сезон, но кататься еще много лет, вот бы… Но нет больше никаких «бы». Сломанный и кривой. Из палок в руках — костыли на замену лыжным. Голые ноги и пах, подмерзающие от влаги, кто-то беззвучно укрыл простыней. Блондинистая макушка сотрудника больницы оказалось прямо под носом — несколько неосторожных соленых капель шлепнулись прямо на нее. Хенджин тут же стыдливо утер слезы и сопли, но они никак не переставали течь. Тяжело было рассмотреть, что делал Феликс, но как-то в его руках оказались ножницы, и одноразовые плавки превратились в кусочки изрезанных тряпок. Он осторожно натянул на раненые ноги новое белье и почтительно отвернулся. — Вы дальше можете сами. — Не могу. — сипло усмехнулся Хенджин. — Я больше ничего не могу. — Если бы вы ничего не могли, вы бы сейчас не разговаривали со мной, не так ли? — Снова смеетесь надо мной? — злобно сощурился Хенджин, взглядом вонзая стрелу промеж лопаток сотрудника. — Хотите, чтобы я вас засудил? — Хочу, чтобы вы натянули на себя трусы. — он четко слышал насмешку в чужом голосе. За одно мгновение Феликс превратил Хенджина в злую собаку. — Вы вообще понимаете, что вы несете?! — Скорее да, чем нет. — нежная улыбка сверкнула из-за плеча, вместе с глазами-полумесяцами. — Зато вы больше не плачете. Лучше злитесь на меня, если хотите. Хенджин захлопнул рот с непозволительно громким звуком и злобно запыхтел. Полминуты пялился на улыбчивое лицо сотрудника, а затем, цокнув языком так громко, чтобы прочие пациенты в бассейнах услышали, произнес: — Вы отвернетесь или нет? Сами сказали — мне нужно надеть белье.