Верните наш 2007

Пока из-за двери ванной доносился шум воды, Серый сидел на Лёшином диване и пытался собрать в кучу забитые херней мозги. Всё, что произошло за последние сутки, не лезло ни в какие рамки. Крыша, звёздочки, да дождик проливной, всё как в сраном ситкоме с наигранным смехом за кадром, но сейчас, почему-то, никому не смешно. В башке крутилась мысль, от которой он отмахивался, как от назойливой мухи, но она возвращалась снова и снова. И всё же, может, быть «таким», как Лёха, — это не так уж и херово? Да, это странно. Для него даже дико. Но чё, его теперь, убить за то, каким он уродился? Он же не ведёт себя как тёлка, не строит из себя хер пойми что. Обычный парень, может, со своими заскоками. Ну а кто сейчас без них? Из этого мутного разгона его выдернул лёгкий тычок в голень. Пуля, мелкая пятнистая псинка, стояла рядом и, виляя хвостом, с важным видом держала в зубах какую-то задрипанную резиновую курицу. Она положила игрушку ему в ноги и звонко тявкнула. Серый не выдержал и загоготал. — Кто-тут у нас? Ну зверюга, почти волкодав. — усмехнулся он подхватывая пищалку. Он решил умолчать о том, что ею скорее волк подавится, чем на оборот, — Чё, кто тут у нас хорошая собака? Ты? Ну конечно ты. Он бросил игрушку, и Пуля с воодушевлённым лаем рванула за ней. А у Серого внутри будто что-то щёлкнуло. Простое, но такое настоящее — человеческое счастье. У него отродясь не было своей животинки. В детстве маман как на корню обрубила, что денег на такую блажь нет, а потом, когда он подрос, стало уже не до этих лохматых тварей. Машка правда постоянно клянчила: «Мама а можно мне кошечку?» «Сёрежа, смотри пёсик сидит, давай заберём?» Но Серый, перетерев это с мамой, решил, что ещё не время. Мелкой не вдолбишь, что это не игрушка. За ними уход нужен, внимание, а у них в хате вечно никого нет. Но вот сейчас, глядя, как эта маленькая дурында носится по комнате с задранным трубой хвостом, Серого накрывала какая-то нетипичная для него мягкость. А ведь и правда охуенно иметь кого-то, кто всегда рядом. Чтобы не случилось, тебя любят просто за факт твоего существования. За это время Пуля наскакавшись до полного изнеможения, подбежала к дивану. Игрушечная куропатка валялась в углу, забытая и слюнявая. Теперь всё её внимание было устремлено на Серого. Она тявкнула — раз, потом другой, уже более требовательно. Не получив ответа, заскулила, по-собачьи жалобно, и, упершись передними лапами в диван, уставилась на него снизу вверх — с таким видом, будто сейчас начнёт плакать. Серый не выдержал — хмыкнул. — Ёпта, ну ты и артистка, — проворчал он. — Ану, колись, тебе на диван то вообще можно? Не дожидаясь его одобрения, Пуля пружинно вскочила на диван и плюхнулась ему прямо на бедро. Несколько секунд она суетливо устраивалась, вертелась, толкала его лапами, а потом перекатилась на спину, распласталась, подставляя розовое пузо под почесушки. Он оторвал от собаки глаза и осмотрелся. За окном всё ещё молотил дождь. Его взгляд упал на угол комнаты, где Лёша, судя по всему, чаще всего работал. Это место напоминало зону боевых действий. Пол вокруг мольберта был усеян разноцветными кляксами, сам мольберт — густо заляпан мазками, будто об него вытирали кисти. Рядом, в обычной стеклянной банке, стоял плотный букет кисточек на любой вкус и цвет, а на стуле висела тёмная, окаменевшая от засохшей краски тряпка. Может тут взорвался один из Машкиных коней, заляпав всю комнату разноцветными пятнами. Эта мысль заставила его поднять глаза выше. Он всмотрелся в потолок и криво улыбнулся: так и есть. Прямо над мольбертом он заметил пару мелких, но ярких пятен. Смотря на это Серый почему-то вспомнил старый советский мультик, где привидение воровало у девочки краски и рисовало цветные пятна на полу. И в самом конце его взгляд остановился на холсте, стоявшем на мольберте. На нём была изображена летняя беседка, залитая золотистыми солнечными лучами, и в ней какая-то незнакомая ему женщина в светлом платье. Хоть картина и не была закончена, она уже выглядела невероятно. Он и раньше знал, что Лёша пиздато рисует, но чтобы настолько… Казалось, можно было почувствовать запах нагретого дерева, услышать поскрипывание половиц и шелест игривых листьев. Тётка на картине не была просто написана — она дышала, и в её глазах была какая-то завораживающая печаль. Он пялился на картину, как загипнотизированный, пока не услышал, как в коридоре тихонько открылась дверь ванной. Тишину в квартире разорвал гулкий пластиковый грохот, будто кто-то уронил пустой таз, и тут же — шлепок мокрого белья о пол. За этим последовал короткий, сдавленный мат — такой, каким обычно ругаются, когда очень хочется, но вроде как неудобно. Пуля тут же подскочила, навострив уши-локаторы. Серый, которого беспардонно вырвали из мыслей о картине, тоже дёрнулся и выглянул в коридор. Посреди коридора на корточках сидел Лёша, пытаясь собрать в кучу гору разбросанных шмоток. Рядом валялся перевёрнутый тазик. Сам Лёша был красный, как рак, и какой-то весь дёрганый, будто его током херачило. Приболел, что ли? Или башкой в полёте пизданулся? — подумал Серый, с трудом сдерживая ухмылку. — Эй, ты там живой? — крикнул он, выглядывая из комнаты. — Не убился? Лёша, что-то невнятно пробубнил себе под нос, вроде «да всё в порядке, споткнулся просто», и, не поднимая головы, схватил тазик и скрылся в ванной. Через какое-то время оттуда послышалось мерное жужжание стиральной машинки. Следом в дверях возник брюнет, постоял с деловитым видом, потом подошёл к одной из полок, взял чёрный пластиковый ободок и убрал с лица всё ещё влажные волосы. Серый, глядя на это, фыркнул. — Че ржёшь? — хмуро спросил Лёша, останавливаясь. — Что-то не так? — Ну ты и фифа, внатуре. — не удержался Серый от колкого комментария. — Просто ты сейчас похож на тёлку из «Миража». Прям один в один. Лёша пару секунд постоял в ступоре, потом подошёл к настольному зеркалу, критически осмотрел себя и невольно хохотнул. — Ладно, признаю, есть немного. — Он быстро открыл ноутбук, и Серый наблюдал, как его тонкие пальцы забегали по клавиатуре. — Я музыку включу, ладно? — не поворачиваясь, спросил Лёша, его пальцы замерли над клавиатурой. — Не будешь против, если что-то фоном поиграет? — Да валяй, — кивнул Серый, утыкаясь в телефон. — Хоть что-то тарахтеть будет. Телефон в руке завибрировал. Раз, другой. На экране загорелись сообщения от кентов. Косой, как всегда писал по делу: «Ты как там, всё ровно?» Серый быстро набрал ответ, что всё в норме, хотя это была чистой воды брехня. Немного поболтав, он узнал, что Костик активно ищет кого-то, с кем можно снимать квартиру. Один он не потянет, а так и коммуналка пополам, и у каждого своя берлога. Серый задумался. Ему почти двадцатка, здоровый лось, а всё ещё живёт с мамкой. Пора бы уже когти драть, да и Костян, вроде, тип чёткий. Его мысли о собственном гнёздышке оборвал замогильный вой, полившийся из динамиков. Он поднял взгляд на Лёху. Тот, с абсолютно отрешённым лицом, уже сидел за мольбертом и, покачивая головой в такт этому пищанию, что-то сосредоточенно выводил на холсте. Заунывный гитарный перебор и тягучий мужской голос продолжали пилить мозг. Серый потерпел ещё минуту, пялясь в телефон, но звук, казалось, проникал прямо под кожу, вызывая глухое раздражение. Он не выдержал. — Слышь, — буркнул он, так что Лёша всё-таки оторвался от холста. — Это чё за траур, блядь? Ты же не бабку хоронишь. Лёша медленно повернул голову. На его лице не было и тени злости — скорее, лёгкое снисхождение, которое бесило ещё больше. — Ой, начинается, — театрально вздохнул он, откладывая кисть. — Дай угадаю, ты из тех, кто слушает «Сектор Газа» и считает, что рэп — это музыка будущего? Серёгу аж передёрнуло от этого тона. Лёха будто говорил не с ним, а с каким-то умственно отсталым дикарём. — И чё? — огрызнулся он, подавшись вперёд. — Ну даже если не рэп, ты вообще Нойза слышал? Это не эта твоя нойня, что мертвому хуй надрочит. Лёша только слегка усмехнулся, снова беря в руки кисть. Для него этот разговор был окончен, не успев начаться. Он обмакнул кончик в краску и, поворачиваясь обратно к мольберту, бросил через плечо: — Понятно. Культура в массы. Тут Серому пришло ещё одно СМС от Костика: «Слышь, у нас на районе опять херня какая-то творится. Ты смену завтра закончишь, подскочим, надо будет порешать» Для Серого это было дело привычное: кому-то борзому в нос дать или за своих впрячься. Он печатал ответ, и даже не заметил, как начал тихо подпевать заевшему в голове мотиву Лёшиных шлягеров. И вдруг музыка резко сдохла. Тишина ударила по ушам. Серый оторвался от телефона и поднял голову. На него в упор смотрел Лёша. С таким ошарашенным выражением, будто нашёл золотой самородок в куче говна. Какого хера ему надо? — зло подумал Серый, тоже уставившись на Лёху с многозначительной миной. — Сделай так ещё раз. — быстро, почти шёпотом сказал он, аккуратно откладывая палитру и кисть, будто боялся их сломать. — Чё сделать? — не понял Серый, хмурясь. Он чувствовал себя так, будто его застали за дрочкой или ещё чем-то более постыдным. — Я ничего не делал. — Ты пел, — Лёша мотнул рукой в неопределенном жесте, осторожно продолжая, будто боялся спугнуть. — Только что. Спой ещё раз, а? Серый почувствовал себя полным кретином. Чтобы тот отъебался, он скомканно и невнятно промычал тот же мотив, глядя куда-то в стену. У Лёхи аж глаза полыхнули. — Блин, это классно, — в его голосе был неподдельный, почти щенячий восторг, в этот момент он напомнил ему Пулю. — У тебя голос такой… музыкальный. Ты учился где-то? — Та не, — буркнул Серый, утыкаясь в телефон, чтобы прекратить этот допрос. — Само как-то. Просто в какой-то момент припекло на гитаре научиться играть, ну и петь заодно пришлось. Он с теплотой вспомнил себя шкетом, лет в четырнадцать. Как копил деньги с каких-то мелких подработок. Как купил свою первую гитару на блошином рынке — старенькую, с потёртостью на грифе, чёрную акустику. Как усердно заучивал аккорды, на скорую руку записанные в тетрадку. Как мужественно терпел, когда пальцы горели от жёстких металлических струн, а потом с них слезала кожа. И как радовался, когда его труды наконец давали плоды, как собирал соседских ребят во дворе, и они, вылупившись, до самой ночи слушали его бренчание. А потом… потом он вспомнил, как в пьяном угаре Борис задел его гитару, и той отлетела головка грифа, а поутру даже жирдяй не извинился. С тех пор он к этой теме не возвращался. — …но это было давно, — закончил он. — Не думаю, что сейчас что-то вспомню. Лёша помолчал, а потом встрепенулся. Быстро вскочив со стула, он, как в жопу ужаленный, помчался вглубь квартиры. Серый не успел понять, что произошло, как услышал приближающийся топот. В дверном проёме появился Лёша...не один. Серый, округлив глаза, уставился на него. — Это… это чё? — его голос сел. — Я думал ты знаешь как выглядит гитара, — улыбнулся Лёша. — Бабушка учительницей музыки была. Она меня научить пыталась, но быстро поняла, что мне медведь на ухо наступил. С тех пор и пылилась на балконе, а выбросить рука не поднимается. Память. Серый слегка подрагивающими пальцами прикоснулся к гладкому деревянному корпусу. Тут же отдёрнул руку, будто прикоснулся к раскалённой плите. Гитара была дорогая, на такую ему пиздячить как Папа Карло. Он всё ещё ничего не понимал. Лёша смотрел на него несколько секунд, а потом тихо спросил: — Попробуешь? Его загрубевшие пальцы, знавшие в основном тяжесть работы да плотность чужого кулака, с небывалой осторожностью приняли инструмент из тонких, почти женских рук. Тот отошёл и безмолвно присел напротив на кровать — смотрел так, будто ждал не иначе как чуда. Этот пристальный, выжидающий взгляд буквально сверлил в нём дырку. Серёжа сел поудобнее, чтобы хоть как-то унять внутренний мандраж. Он провёл ладонью по корпусу, стирая пыль. Для него, пацана с района, слово «Гибсон» в его юношестве звучало как привет с другой планеты — что-то такое же сказочное. Он прихватил гитару у грифа и провёл по струнам — по комнате разнёсся дребезжащий, фальшивый звук. Расстроена в хлам. Он принялся на слух её настраивать. Кое-как справившись, он снова поднял глаза. Лёша всё так же сидел и заворожённо пялился, не отрываясь. Чего он так смотрит, сука? Такое внимание вымораживало, заставляло чувствовать себя голым. Он снова уставился на гитару, пытаясь вспомнить хоть какие-то аккорды. Переставлял пальцы, мычал что-то под нос. Петь для кого-то после такого перерыва казалось чем-то запредельно стрёмным, как по улице без труханов бегать. Но отступать было уже поздно. Тяжело вздохнув и мысленно послав себя нахер за слабость, заставил себя начать играть первое, что само полезло в голову. Рука сама двинулась по струнам, и он начал тихо напевать: — Было хорошо, было так легко, Но на шею бросили аркан… Ему никогда не нравился свой голос, он казался ему каким-то сиплым, странным. В отличие от гитары. Она всегда пела как надо. — Солнечный огонь, атмосферы бронь, Пробивал, но не пробил туман… Простой, цепляющий мотив уносил его всё дальше от этой комнаты, от Лёши, сидевшего в паре шагов, от всего, что давило на него последние месяцы. Казалось, он снова был там, в том знойном, ленивом лете. Там, где самой большой проблемой было найти денег на газировку и поштучно продававшиеся сигареты. Он помнил ярко-зелёные кроны старых тополей. То время, когда, не имея в кармане ни гроша, он был по-настоящему, до одури счастлив. Он вспомнил, как в первый же день знакомства шёл с пацанами на какую-то безымянную речку, и их смех эхом отскакивал от воды. Вспомнил, как тайком бегал в соседние дворы, чтобы нарвать для мамы букет ромашек на какой-то праздник, и как она потом плакала от радости, прижимая его к себе. Он настолько погрузился в это тёплое, ушедшее прошлое, а ведь оно никогда не мертво, может это даже не прошлое. Серый не заметил, как пальцы взяли последний аккорд, а голос допел финальные строчки. — Но мы пройдём с тобою путь через туман, Но мы пройдём опасный путь через туман… Его голос затих. Пальцы с непривычки пекло. Он тяжело дышал. Кажется, это было именно то, что ему так давно было нужно. И тут он услышал тихое: — Вау… Он вспомнил о всё это время сидевшем напротив Лёше. На его лице было такое отчётливое, неприкрытое выражение восторга, что тот, казалось, даже не мог подобрать слов. — Серёж, это было… это было просто нечто. Серый смутился ещё больше. Он почувствовал, как горят уши, и неловко протянул гитару назад. — Нет, — Лёша помотал головой, отстраняясь. — Даже не думай, оставь её себе. Серый хотел было возразить, уже даже открыл рот, но Лёша скорчил очень довольное, почти хитрое рыло и добавил: — Правда. Вы очень хорошо смотритесь вместе. Но как бы Серому ни хотелось её оставить, он не мог повторить опыт с предыдущей гитарой. — Я… я её заберу, — замявшись, сказал он, отводя взгляд. — Но не сейчас. Мне просто некуда её деть. — Ладно, — легко согласился Лёша, забирая гитару. — Тогда она побудет у меня. В гостях. Но только до того момента, пока ты не найдёшь для неё хороший дом. Договорились? И в этот момент, глядя ему в спину, Серый вдруг почувствовал это с оглушающей ясностью. Не просто мысль, а почти физическую потребность в собственном уголке. В месте, куда можно принести эту гитару. Где можно просто закрыть дверь и знать, что за ней не будет ни пьяных воплей, ни виноватого молчания. Да, дома он мог присматривать за сестрой и матерью, следить, чтобы угашенный Борис не распускал руки, но как бы он ни отрицал, его собственная жизнь тоже требовала внимания. Он устал быть пустым местом в своей же доме, устал от того, что его присутствие или отсутствие никого не парило. Он помогал матери, таскал ей деньги, смотрел за Машкой, но всему был предел. И предел этот, кажется, наступил прямо сейчас. Он просто хотел иметь место, куда можно прийти и выдохнуть. Не слышать ругань на кухне, не вздрагивать от звуков очередного «примирения» после, и тем более не засыпать под мерзкий, булькающий храп отчима. Он знал, что этот день настанет. И вот он тут как тут. Деньги? Нашкребёт, не впервой. Осталось только договориться с Костей. — Эй, — Лёша помахал рукой прямо перед его лицом. — Ты чего залип? — Да я вот о переезде подумываю, — вырвалось у Серого, прежде чем он успел подумать. — Ух ты! — искренне удивился Лёша. — Серьёзно? И далеко собрался? — Да не, — мотнул головой Серый. — Соседний двор. К Косому, наверное, заеду, если договоримся. Думаю, ты его помнишь… — Косой… это тот, темненький? — Не, то Саня. Костян — рыжий такой, припизднутый слегка. — А, ну он вроде неплохой, — Лёша хихикнул, усаживаясь обратно за мольберт. — Ну, удачи тогда. Кстати, на новоселье позовёшь? — Если вообще перееду, то позову, — откинулся на диване Серый, разморённо зевнув. — Ты, наверное, ложись спать, — сказал Лёша, не оборачиваясь. — Уже поздно так то. А я тут ещё немного посижу, закончу и тоже спать пойду. Он развернулся, включил настольную лампу, направив её узкий луч света на холст. — Выключи верхний свет, если не сложно. Серый щёлкнул выключателем, наблюдая, как медленно гаснет спираль в лампочке на потолке, и повернулся спиной к Лёше. Дел завтра — ёбанный стыд. В башке не укладывалось, как всё успеть. Но утро вечера мудренее, а значит он подумает об этом позже.