Верните наш 2007

Лето 2007 В этом году оно было тёплым. Июнь не щадил никого, асфальт дымился под палящим солнцем, а воздух дрожал от жары, наполняя дворы ароматом цветущих акаций и разогретого бетона. На детских площадках громко шумела детвора, ребята во дворах пытались завести заглохшую «девятку», щедро сыпля отборным матом. Из распахнутых окон балконов доносились всеми известные строчки: “…а он тебя целует, говорит, что любит, и ночами обнимает…” Компании подростков оккупировали падики и дворовые лавки. Девчонки в топах с пайетками и коротких юбках хихикали, активно жестикулируя, иногда щурясь от дыма Кисс с вишневым ароматом, а парни кривились, но продолжали давиться дешёвым Блейзером, что оставлял приторный вкус на губах. У кого-то в руках блестела новенькая раскладушка Motorola, а кто-то уже фотографировал себя возле подъезда, наигранно надувая губы. Дворники лениво взмахивали метлами, поднимая клубы пыли, а бабульки у ларька, словно героини бразильского сериала, смаковали недавно услышанные сплетни. Повсюду пахло арбузами и дынями — их продавали дальше по улице, прямо с грузовиков, огромные плоды рассыпались в деревянных ящиках, а мальчишки стояли рядом, жуя липкие, спелые куски, слизывая сок с пальцев. А ещё пахло мороженым. Тем самым, легендарным — «Экстрим» с шоколадной крошкой. Никто не думал о завтрашнем дне. Было только здесь и сейчас. И казалось — жизнь только начинается.

***

И в этой летней дымке Лёша Воронцов возвращался домой, направляясь через гаражи, ссутулившись, засунув руки в карманы, черные узкие джинсы облепили его тощие ноги как вторая кожа. В наушниках билось Placebo, черные и розовые пряди спадали на лицо, скрывая обильно накрашенные тушью серые глаза, пирсинг на губе поблескивал в лучах солнца. На тонких запястьях болтались розовые фенечки, с любовью подаренные лучшей подругой. Он был слишком выделяющимся для этих дворов. Он просто был слишком. — О, блядь, смотрите, кто идёт! — знакомый до боли вопль раздался из-за угла. Лёша замедлил шаг, но не успел развернуться. — Шмара, нахуй, стоять! Кто-то схватил его за плечо и резко дёрнул назад. Он не успел ни выдохнуть, ни даже понять, что происходит, как перед глазами уже маячили те, кого он меньше всего хотел видеть. Костя Косой, Димон Шалый, Саня Сизый и ещё двое — незнакомые, но с таким же выражением на лицах: смесь презрения и забавы. Из ушей выдрали наушники — резко, больно. Лёша встрепенулся, но Костян дернул его за тоннель в ухе, на секунду Воронцову показалось, что сейчас его ухо порвется. — Ты глухой? Я ж тебе, суке, по-хорошему растолковал тут не шароёбиться, — прошипел Косой, склонившись ближе. Лёша молчал. Внутри всё похолодело. Бежать? Поздно. Что сказать? Любое слово только сильнее раззадорит шайку. — Ты хули молчишь, педрила? — Димон ухмыльнулся и хлопнул его по щеке. Не сильно, но унизительно. — Ты вообще в зеркало смотрелся, нахуй? — проскрипел Саня, смерив его взглядом с головы до ног. — Ты чё, реально шлюха, епт? — Кто, нахуй, тебе разрешал тут с бижутерией разгуливать? — гаркнул один из незнакомых парней Лёшу резко дёрнули за подбородок, больно сжав пальцами щёку. — Те чё, хуй сосать удобнее с этим? — Костян дёрнул за серьгу в губе, Лёша резко втянул воздух от боли. — А это че за железки, нахуй? Чтоб посильнее сжимать? — Димон расхохотался, обращая всеобщее внимание на брекеты, а после резво повернулся к остальным. — Не бойся, мы тебе щас зубы поровняем, да, пацаны? Толпа заржала. Они смеялись громко, хрипло, как будто искренне наслаждались всем происходящим. — Смотри, это че за нахуй за штаны? У меня сестра в таких же ходит! — Да он, блядь, ебаная Барби! — Саня обошёл его сбоку, дёрнул за пояс узких джинсов— Сколько за час берешь, кукла? — мерзко, Лёша сжал зубы, стараясь не смотреть на них. Главное — не показывать страх. — Чё ты, нахуй, в глаза стыдно смотреть? — второй из незнакомых парней шагнул ближе. — Я просто домой иду, пустите. — выдавил Лёша, голос его предал, дрогнул. — Чё?! — Димон на секунду удивился, а потом ухмылка на его лице стала ещё шире. — Ты ещё погавкай тут, сучка. Удар. Резкий. Сильный. Прямо в живот. Лёша согнулся пополам, хватая ртом воздух. В ушах звенело, как будто кто-то засунул туда включённый телевизор на пустом канале. В глазах мелькнули пятна – чёрные, белые, зелёные – всё слилось в хаотичный узор, в котором не было смысла. В груди разлилась тупая, давящая боль, будто кто-то сжал его рёбра в тисках и медленно закручивал. Страх пронёсся по телу ледяной волной, пробираясь от кончиков пальцев до самого затылка. Сердце бешено колотилось, но двигаться он не мог – ноги будто приросли к земле. Тело его больше не слушалось. Где-то за этим страхом, под всей этой болью, начала закипать злость. Жгучая, противная, как спирт на открытой ране. Ему хотелось крикнуть, но звук застрял в горле. Хотелось ударить, но руки висели плетьми. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь асфальт – только бы не чувствовать этот стыд, эту беспомощность. Но реальность была здесь – грязный двор и хохот этих ублюдков. — Ну че, может еще что-то скажешь? — прошипел Саня. Ещё один удар, прямо под рёбра, выдавив из парня весь воздух. Еще толчок и Лёша упал. Горячий асфальт под ладонями, но внутри не осталось ничего с намеком на тепло. — Ну чё, педик, приятно? — прошипел Димон, склонившись к нему. В горле ком, дыхание сбито, тело дрожит. Не поднимай голову. Не отвечай. Пусть закончат. Пусть уйдут. — Гляньте, пацаны, ебучий позор. — Костян криво ухмыльнулся и замахнулся. Но удар так и не прилетел. — Хватит. Серый Он стоял в стороне, наблюдая за происходящим с ленивым равнодушием. Его высокая, массивная фигура возвышалась над толпой. Широкие плечи, жилистые руки, светлые волосы, побритые под машинку и угловатые черты лица невольно заставляли чувствовать если не страх, то назойливый дискомфорт. Тёмные, почти черные, глаза, казалось, видели всё насквозь, но при этом оставались холодными и отстранёнными. Алексей с трудом поднял голову с бетона, в глаза бросились шрамы на губе и щеке, нос с горбинкой – судя по всему следы прошлых столкновений, добавляющие ему особого шарма. И только мелкие, словно случайно рассыпанные по лицу веснушки, казалось, совершенно не вязались с его внешностью. Приказ, брошенный Сережей, эхом барабанил в черепной коробке Воронцова вызывая тянущую боль, походу его на славу приложили башкой, но его напрягло далеко не это. Одно это слово, произнесённое с таким безразличием, заставило толпу замолчать. Нежельский не повышал голоса, не угрожал, но его присутствие, его влияние были очевидны. Он был главарем, наблюдающим за своими шестерками, и его слово было законом. Лёша видел, как Костян раздувает ноздри, как Димон сжимает кулаки, но никто не осмелился ему перечить. На какую-то долю секунды Лёше стало смешно. Они пытались казаться крутыми, были готовы порвать его, размазать его голову по асфальту — но стоило Серому открыть рот, и они вдруг стали послушными шавками. Вот как интересно получается, не он тут сучка, а они. Они выёживались, щерились, смеялись ему в лицо, а теперь просто молча выполняли команду. И пусть смех не сорвался с губ — она и так уже разбита, а в ребрах ощутимо ломило — но внутри что-то ехидно дёрнулось. — Вам что, делать нехер? Вы только руки мараете. Пошли. Костян помедлил, с непониманием таращась на Нежельского. Казалось, он хотел возразить, но встретился с его взглядом и стушевался. Сплюнул, нервно дёрнув плечом. — Еще раз тебя тут увижу — закопаю, погнали, пацаны. Толпа ещё немного похохотала, покрутилась вокруг, потом нехотя двинулась прочь. Лёша остался лежать, дыша пылью, поднявшейся от недавней стычки. Он соскрёб себя с асфальта. Дрожащими пальцами вытер кровь с губы. Щёки горят. Дышать больно. Живот скручивает. Где-то вдали продолжали орать девчонки, у гастронома смеялись пенсионеры, где-то вдали гремели колонки. Лето было всё таким же тёплым. Только Лёше от этого тепла было тошно. Он вытащил телефон и приложив немалые усилия набрал сообщение закрепленному контакту. LostEmo: Насть, это пиздец LostEmo: Опять эти уебаны, я домой шел, а они меня стопанули и отпинали. Diva_4Ever💅: ЧТОООО?? Diva_4Ever💅: Шавки ебанные, где ты, нахуй, я их, сук, шнурками задушу!! LostEmo: Щас посижу немного, и домой Diva_4Ever💅: Блять, зая, придёшь – напиши, приду если надо, хоть ночью, ты только скажи LostEmo: Спасибо, напишу🖤 Когда он наконец добрался до дома, бабушки ещё не было. Хоть что-то радует. Пуля встретила его у двери, радостно виляя хвостом, но тут же замерла, уткнувшись влажным, прохладным носом ему в ногу. Воронцов скинул кеды, швырнул рюкзак в угол, шатаясь, кое-как добрался до ванной. В зеркале отразилось бледное лицо с разбитой губой и синяками на щеках. Он осторожно коснулся губы, поморщившись от боли. В глазах стояли слёзы. Каждая из них, как тяжёлый камень, задерживалась на краю ресниц, не в силах пробиться сквозь плотно зажмуренные веки. Лёша почувствовал, как всё внутри сжалось, и понял, что не хватает сил даже на то, чтобы выплакать эту боль. Всё, что оставалось — это тупая, немая тяжесть в груди и горечь, как от старой раны, которая больше не может кровоточить, но продолжает болеть. Быстро раздевшись, он включил прохладную воду и подставил лицо под струю. Кровь медленно смывалась, оставляя на коже красные разводы. Парень тщательно осмотрел тело, стараясь не пропустить ни одной ссадины. Его тощее безобразное тело жгло, дышать было трудно, но, к счастью, ничего жизненно важного отбито не было. Закончив с осмотром, он вытерся полотенцем и, накинув домашние штаны, вышел из ванной. Пуля, лежавшая у двери, подняла голову и виновато завиляла рыжим хвостом. Лёша подошёл к ней, опустился на колени и погладил мягкую персиковую шерсть. — Всё в порядке, лохматая, — прошептал он, — я у тебя крепкий. Собака, подняв большие белые уши, лизнула его руку, словно пытаясь утешить. Лёша улыбнулся и, поднявшись, направился в комнату. Он завалился на кровать, чувствуя, как усталость накатывает волнами. На потолке отражалось палящее, летнее солнце. Закрыв глаза, он попытался отвлечься от страданий, пережитых сегодня, но воспоминания о случившемся снова и снова всплывали в памяти. “Ещё нужно Насте отписаться” — фоном промелькнуло в голове, он обязательно сделает это, но позже. Лето 2007. Погода заебись. А жизнь — как обычно.