Верните наш 2007

Ключ в замке повернулся с резким, безжалостным щелчком, напоминая лезвие гильотины отсекающее его маленький, тёплый мир от холодной, гулкой неизвестности, что ожидала его впереди. Ледяной металл обжигал пальцы. Лёша вытащил ключ, но вместо того чтобы уйти, его рука сама собой легла на дверную ручку. Он дёрнул раз. Дверь не поддалась, ответив глухим, надёжным сопротивлением. Он дёрнул ещё раз, уже с какой-то отчаянной, иррациональной надеждой, что замок не выдержит, что дверь откроется и позволит ему спрятаться обратно в безопасную нору. Но крепость держала оборону. Вот только теперь он был снаружи. Он прислонился лбом к холодной, шершавой обшивке, вдыхая знакомый запах своего дома — и одновременно с ним густой, спёртый воздух. Над головой тускло горела подъездная лампочка, и в её слабом, желтоватом свете медленно кружился хоровод пылинок, невольно напомнивший Лёше о лёгком снежке, что так радовал его в начале января. Вдох. Выдох. Его сознание превратилось в маятник, раскачивающийся между его трусливой натурой и искренней надеждой. Глубоко внутри что-то шептало ему, что Серый не чудовище, не убийца, а просто злой, запутавшийся в себе человек. Он покричит, может, влепит затрещину раз или две, и на этом всё закончится. Но страх, звучащий гораздо убедительнее, рисовал совсем другие картины, яркие и подробные. Он вспоминал белую, почти призрачную балконную плитку, как сейчас видел хищный оскал и блеск чего-то невесомого в своем животе. Всё казалось таким реальным, что рука сама собой метнулась к футболке. Он судорожно ощупал свой живот, пытаясь обнаружить тёплое, липкое пятно или хотя бы малейший намёк на боль, которую только что так ясно ощутил. Но ничего, кроме прохладной хлопковой ткани он не почувствовал. Дрожащими пальцами он снова достал телефон. Экран выхватил из полумрака его бледнеющее, истощенное лицо. На всякий случай он ещё раз перечитал сообщение. Немного подумав, он открыл диалог с Настей. Отправить ей сообщение было сродни тому, что давится любимой едой перед смертной казнью. Это было признание самому себе, что что-то может пойти не так. LostEmo: Я иду к Серому на заброшку. Если до полуночи не отпишусь — что-то придумай. Он не стал ждать ответа. Сунув телефон обратно, он почувствовал, как исчезла последняя ниточка, связывающая его с безопасностью. Он глубоко вдохнул, натягивая капюшон на голову. Нет, ему не было холодно. Это была его тонкая, тканевая броня, иллюзия защищённости, без которой он не мог заставить себя сделать следующий шаг. Собравшись с духом, он решился на то, чего так боялся: отвернулся от спасительной двери и спустился по ступеням вниз, в безразличную темноту. С приходом сумерек дневной зной не отступил, а лишь переродился в нечто более тягостное — в парящую, удушливую влажность, что всегда предшествует летней грозе. Воздух стал плотным, почти осязаемым; казалось, его можно было зачерпнуть ладонью, и тот будет приятно обжигать гортань горьковатым ароматом выжженной за день травы. Привычная вечерняя суматоха спальных райончиков — далёкие отголоски смеха, ровный гул автомобильных артерий — здесь, на подходе к промзоне, безнадёжно тонула, поглощённая вязкой, гнетущей тишиной. Лабиринт ржавых гаражей и бетонных заборов окончательно поглотил его с головой, отрезав от мира живых. Свинцовые тучи, казалось, лежали прямо на крышах ржавых гаражей, превратив небо в нависший над головами потолок. Прямо по курсу из темноты проступало очертание здания. Величественно возвышаясь, оно взирало на него чёрными провалами окон. Казалось, что его безмолвный укор был адресован каждому, кто смел нарушить здешний покой. Лёша шёл вперёд, и с каждым шагом удушливый воздух проникал в его лёгкие, оседая там подступающей тревогой. Он увидел его у одной из прогнивших, деревянных дверей — тёмный силуэт, почти сливающийся со стенами богом забытого завода. Только огонёк сигареты выдавал его присутствие. Серый его не окликнул, лишь мотнул головой, подзывая к себе. Лёша сглотнул и вошёл внутрь. Они молча поднялись на крышу. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы и игриво заползал под одежду. Внизу, под ними, живым, дышащим организмом переливалась россыпь городских огней. А здесь, наверху, была только зияющая пустота, они вдвоём и бескрайнее, бархатное небо. — Да не ссы ты так, — вдруг глухо сказал Серый, нарушая тишину. Он докурил и щелчком отправил бычок в темноту, в долгое падение этажами. А потом, немного подумав, подошёл ближе и сел на самый край бетонной плиты, свесив ноги в пустоту. — Сказал же, побазарить хочу. Лупасить тебя не собираюсь. Лёша следом осторожно опустился на холодный бетонный парапет неподалёку. Шершавая поверхность впивалась в ладони, и это ощущение реальности немного заземляло, не давая сознанию начать паниковать раньше времени. — Я… знаю, — наконец выдавил из себя Серёжа. Он говорил с трудом, будто выталкивал из себя каждое слово. — Что ты… не по девкам. И мне, если честно, насрать. Пока это меня не касается. Но тогда, видимо, коснулось. Тут я, конечно, обосранный не меньше твоего. Он замолчал, провёл рукой по коротко стриженным волосам, взъерошив их. — И… бля, короче, — продолжил он с новым, отчаянным упорством, — не хочу я, чтобы это дерьмо портило моё отношение к тебе, усёк? Просто забудем. Считай, ничего не было. Серый наконец повернулся и посмотрел на него в упор. Этот взгляд не давил, он проникал глубже, проходил сквозь рёбра и оседал где-то внутри, с неожиданно каменной тяжестью. Лёша не замечал как постепенно захлёбывался, тонув в его тёмных, почти чёрных глазах. Они окутывали, затягивали в свою беспросветную чернь, словно шипастые стебли дикой розы, которые нежно обовьют тебя, но разорвут твоё тело на лоскуты при малейшей попытке вырваться из вязкой скверны. — Но если скажешь кому — урою. В этот момент внутри у Лёши, что-то провернулось, будто попало в жернова мясорубки. Он с самого начала знал, что его глупая, внезапная симпатия к Серому — дохлый номер. Он понимал это головой, но сердце, юное, наивное сердце, всё равно успело на что-то понадеяться. Все его влюблённости всегда вылазили ему боком, заканчиваясь либо насмешками, либо удушающим безразличием. А здесь и вовсе было странно на что-то рассчитывать. И вот сейчас, слыша это, он почувствовал острую, режущую боль — боль от того, что даже призрачный шанс, которого никогда и не было, вдребезги разбился о реальность. Чтобы не погрязнуть в этом мерзком ощущении, он зацепился за единственное, что мог контролировать. Лёша опустил взгляд на свои руки. Чёрный лак на ногтях местами начал облезать, и он, чтобы отвлечься, принялся нервно ковырять большим пальцем отколовшийся кусочек, сосредоточившись на этом мелком, спасительном действии. А потом он заставил себя медленно поднять на Серого глаза и улыбнуться. Улыбка получилась лёгкой, почти озорной, и от этого — совершенно жуткой в своей неестественности. — Ладно, — его голос прозвучал так же фальшиво, как и скорченная гримаса на его лице. — Забыли. Серый облегчённо выдохнул, его плечи заметно опали. Он помолчал, а потом, с какой-то внезапной, мальчишеской беззаботностью, просто завалился на спину прямо на пыльную бетонную крышу, свесив ноги в пустоту. Лёша смотрел на него, и в этом простом движении увидел поразительную метаморфозу. Грозный, тяжёлый силуэт исчез. Теперь перед ним лежал обычный парень, раскинув руки и глядя в звёздную бездну. Вся его напускная агрессия испарилась, оставив только уставший, чуть отрешённый профиль. Воронцов лёг рядом, чувствуя под собой легкий холод бетона, и устремил взгляд в ту же бескрайнюю, завораживающую темноту. Некоторое время они молчали. Ветер стих, и тишина стала плотной, наполненной лишь далёким гулом города и их собственным дыханием. — Слышь, Лёх, — вдруг так же непринуждённо, не поворачивая головы, спросил Серый. Голос его был подозрительно спокойным. — А вот это… ну, то что ты… по пацанам… — он запнулся, с осторожностью подбирая слова, и это было так на него не похоже. — Это как вообще получилось? Лёша на мгновение задержал дыхание. Вопрос не был оскорбительным. В нём не было ни капли брезгливости, только чистое, почти детское любопытство. Он повернул голову и посмотрел на Серёжино лицо, очерченное тусклым лунным мерцанием. — Просто… — почти шёпотом ответил он. — Думаю, это было со мной всегда, только я не сразу это понял. Сначала думал, что мне вообще никто не нравится. А потом, классе в девятом, наверно… у всех случилась первая любовь, а у меня случился одноклассник. Он замолчал, и на несколько секунд в тишине повисло это простое, но такое искреннее признание. Лёша смотрел на далёкие звёзды, но видел не их, а вспоминал то трепетное, щемящее чувство, тот восторг и стыд , когда просто сидишь за одной партой с человеком и боишься дышать, чтобы он не заметил, как яростно колотится твоё сердце. Серый рядом не двигался, просто лежал и внимательно слушал. — Не то чтобы я когда-то проснулся и решил, что мне будут нравиться парни, — продолжил Лёша, возвращаясь из воспоминаний. — Просто… в какой-то момент понимаешь, что все истории про принцев и принцесс, и их «жили долго и счастливо» — не про тебя. Серый затих, переваривая. — И… тебе не стрёмно? — наконец спросил он. — Стрёмно, — честно признался Лёша. — Конечно стрёмно, зачастую даже очень. Но врать себе, знаешь ли, ещё хуже. — А… бабушка? — голос Серого был тихим, почти неуверенным. — Она… знает? Лёша покачал головой, его взгляд снова ушёл к звёздам. — Нет, — едва ли беззвучно ответил он. — Уверен, она догадывается. Но я просто не могу, я не готов ей об этом рассказать. И это было самым больным. Скрывать что-то от человека, который был его вселенной, его единственным якорем в этом мире, было подобно предательству. Каждый раз, когда она обнимала его, когда смотрела на него своими добрыми, всё понимающими глазами, Лёше хотелось провалиться сквозь землю от собственного молчания. Но страх был сильнее, парализующий страх потерять и её тоже. Когда-то он уже потерял родителей в искорёженном куске металла на мокром шоссе, чудом выжив сам в той роковой аварии. Тот день выжег в нём всё, кроме отчаянной, почти болезненной потребности беречь ту, что осталась с ним после тех чудовищных событий. Он был готов сдувать со своей старушки пылинки, ограждать её от малейшего волнения, да хоть носить на руках, если так будет нужно. И он не мог, просто не имел права рисковать её здоровьем, её спокойствием и благополучием, обрушивая на её тонкие, хрупкие плечи такую правду. Лучше он будет нести этот груз сам, чем увидит боль в её разочарованных глазах. Как же горько было в эту секунду осознавать, что она, скорее всего, никогда не узнает о его партнёре, не сможет побывать на его свадьбе, и ей не удастся понянчить своих внуков. Она, отдавшая ему всю свою жизнь, была достойна этого простого, человеческого счастья больше, чем кто-либо другой. Но судьба обошлась с ним иначе. Лёша замолк, погрузившись в эту печальную истину, и его молчание стало настолько тяжёлым, что Серый невольно покосился на него. Он не умел говорить слова утешения и понятия не имел, что делают в таких случаях, но видел, что Лёшку рядом накрыло. Желая хоть как-то развеять эту гнетущую атмосферу, он обвёл взглядом небо. Почти всё оно было затянуто тяжёлыми дождевыми тучами, и лишь в одном месте, как в окошке, виднелся клочок чистого, звёздного купола. Он упрямо всмотрелся в эту темноту, ища за что бы зацепиться, и палец сам собой ткнулся в знакомый рисунок. — Смотри, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, может даже немного бодро. — Вон там, на букву "м" перевернутую похожа. Это Кассиопея. — Тебе нравится астрономия? — удивлённо спросил брюнет. — Та какой там, — хмыкнул Серый, и его голос сразу стал глуше, потеряв всю свою напускную бодрость. Он сам не заметил, как из попытки отвлечь другого провалился в собственные воспоминания. — Когда мама с Борисом сошлась, я с его старушкой познакомился. Оксана её звали. Тётка строгая была, пиздец, но щас понимаю что она из меня человека слепить хотела. Я ей как родной был. Ну и время от времени, меня к ней в деревню иногда сплавляли. Хуи там особо не попинаешь, она меня напрягала нехило — то читать заставит, то писать. Он задумался, прокручивая в голове события прошлого. — Зато если всё чётко делал, про космос мне рассказывала. Она сама по этой теме шарила, толковая вообще баба была. Говорила, что у каждого человека звезда есть… У нас с ней даже своя была, общая, — он на секунду запнулся, и в его голосе появилась горечь. — А потом Борька дров наломал конкретно, и она после этого сдала сильно. Заболела… и всё. Будто её и не было. С того момента я на них почти не смотрел. Сразу о ней думаю. Лёша долго переваривал услышанное. Эта история, рассказанная так буднично, показала ему парня с совершенно другой, незнакомой стороны. — Думаю, она была хорошей женщиной, — наконец тихо сказал он, и это было единственное, что он мог вымолвить. Серый ничего не ответил, только едва заметно кивнул, продолжая смотреть куда-то вдаль. После этого говорить больше не хотелось. Они просто лежали рядом в общей, больше не враждебной тишине, и каждый думал о чём-то своём. Первая капля, холодная и увесистая упала Лёше прямо на щеку. Он вздрогнул и рефлекторно сел, проводя пальцем по мокрому следу. — Чё такое? — приподнялся на локтях Серый, непонимающе глядя на него. В следующую секунду очередная капля с холодным шлепком разбилась о его кривоватую переносицу. Серый удивлённо моргнул, и это секундное замешательство сменилось тихим, почти беззвучным хохотом. Этот маленький, абсурдный толчок оказался всем, что было нужно, чтобы прорвать плотину. Начавшийся с этого фырканья, вырвался наружу уже раскатистым, как мелькавшие на горизонте молнии, смех, заставивший его запрокинуть голову к темнеющему небу. И Лёша, глядя на его смеющееся, вдруг ставшее таким простым и открытым лицо, впервые за весь вечер почувствовал, как напряжение отпускает и его. Он улыбнулся в ответ. — Че ты ржёшь, — сказал он, когда дождь уже забарабанил по бетону, становясь сильнее. — Мне кажется пора бежать домой. Спуск по старой металлической лестнице был отдельным приключением. Ржавые перила оставляли на ладонях рыжую пыль, а ступени под ногами гулко отзывались в тишине. Внизу им пришлось продираться сквозь заросли дикой ежевики, цепкие колючки которой рвали тонкую ткань одежды и царапали кожу. Наконец, вывалившись на мокрый тротуар, они оказались под пеленой тёплого летнего ливня. Лёша пошёл вперёд, инстинктивно подбирая такой шаг, чтобы Серёжа, прихрамывая, не отставал. Падающие дождевые капли, подсвеченные редкими уличными фонарями, превращались в мириады крошечных, быстро гаснущих огоньков. И в этот момент, Лёша впервые за долгое время понял что он не просто тело, обременённое страхами и мыслями, а по-настоящему живой человек. Он чувствовал, как холодная вода скатывается по шее за шиворот, как прилипает к животу влажная футболка. Он ощущал, как промокли его патрули, превратившись в грязные, хлюпающие корытца. Он не хотел думать ни о том, что завтра, скорее всего, заболеет, ни о своих проблемах. Сейчас казалось, что все они решились сами собой, сейчас всё это было неважно, об этом он подумает дома. А в этот момент он упивался ощущением расползающегося по каждой клеточке его тела необъятного, беспричинного счастья. Серый поднял на него глаза. Крупная дождевая капля скатилась по его веснусчатой щеке, и он, смахнув её тыльной стороной ладони, улыбнулся. Это была широкая, обезоруживающая, совершенно нелепая улыбка, обнажившая ряд ровных, крепких зубов и преобразившая всё его лицо, стерев с него привычную угрюмость. И эта улыбка стала для Лёши последним толчком. Он почувствовал, как внутри него лопнула какая-то туго натянутая струна. Поддавшись внезапному порыву счастья, он лыбясь в ответ, разбежался и со всей дури, с громким всплеском, влетел в самую глубокую лужу. Фонтан мутных брызг взмыл в воздух, оседая на них обоих. Серый застыл. Он смотрел, как на мокром асфальте расползаются круги от всплеска, потом перевёл взгляд на, заляпанного болотом, Лёшу, и на его собственном лице медленно проступил изумлённый восторг. А потом, будто сорвавшись с цепи, он откинул голову назад и что-то прокричал в плачущее небо — протяжно, гортанно, во всю мощь его прокуренных лёгких. Звук этот был не воем, а скорее победным кличем, вырвавшимся на свободу после долгого заточения. Он резко мотнул головой, струшивая воду с лица, словно пёс, отряхнувшийся после купания. Во взгляде его вспыхнул азарт. Не говоря больше ни слова, он ринулся вперёд, в сторону их тёмной панельки, и Лёше, захваченному волной эйфории, ничего не оставалось, кроме как броситься следом. Забежав внутрь, они остановились. С их тел текло ручьями, на полу моментально образовалась лужа. Мокрые пряди лезли Лёше в глаза, и он неуклюже зачесал их ладонью назад. Они стояли, опираясь о стену, пытаясь восстановить сбитое дыхание, и, посмеиваясь, смотрели друг на друга. Сейчас это до смешного похоже на сцену из какого-то шаблонного сериала. Вот только в сериалах даже самые паршивые актёры знают свои роли и помнят текст. А они, кажется, свой забыли напрочь. — Ей, — вдруг сказал Лёша, игриво пихнув Серого плечом. — Кто последний до твоего этажа — тот лох! Словно два идиота, они сорвались с места и погнали вверх по лестнице, толкаясь плечами и перепрыгивая через ступеньки. Скрип их мокрых кед эхом разносились по подъезду, но им было всё равно. Добежав до нужной площадки, Лёша первым коснулся стены и победно вскинул руки. Он опёрся о перила, пытаясь отдышаться, с его лица не сходила торжествующая улыбка. — Есть! — заговорщицким шёпотом, чтобы не разбудить соседей, выдохнул он прямо в лицо подоспевшему Серому. — Выкуси, лох! Серый, тяжело дыша и опираясь на стену, смотрел на него — на его раскрасневшееся лицо, на блестящие от радости глаза. На его собственном лице тоже играла непривычная, усталость. Он протянул руку и взъерошил мокрые волосы Лёши. — А вот и нет, — прохрипел он, всё ещё пытаясь откашляться. — Тебе просто легче. Да и если бы не нога, я бы тебя уделал. Они постояли ещё немного у двери Серёжиной квартиры. — Ну… тогда пока? — первым нарушил её Лёша, переступив с ноги на ногу. Серый спокойно кивнул. — Ещё свидимся, Лёх. Лёша пошёл вверх, к своей квартире, на ходу перебирая в связке ключи. И тут он услышал за спиной какое-то шуршание и шаги по лестнице. Развернувшись, он снова увидел Серого. Тот стоял пролётом ниже, и свет из окна на площадке падал на него сзади, очерчивая его силуэт и превращая мокрые волосы в подобие нимба. Невольно эта картина напомнила Лёше ангела, сошедшего с какой-то старой, церковной фрески. Он почувствовал острую, почти болезненную потребность это зарисовать. Или хотя бы сфотографировать. Серый растерянно потёр ладони. — Я, кажется, ключи проебал, — неловко сказал он. — А Борька меня до утра не пустит. Ты можешь… мм… — он замялся. — Ты не против, если я у тебя останусь? Мешать не буду, честное пацанское! — он вскинул руки вверх в жесте капитуляции. Лёша рассмеялся. Сейчас Серый был похож на нашкодившего щенка, просящегося домой. — Пущу, — сказал Лёша, открывая свою дверь. — Если сделаешь для меня кое-что. Стой там. Серый вопросительно взглянул на него, но с места не сдвинулся. Лёша помчался в свою комнату, на ходу скидывая мокрые кеды и пытаясь не споткнуться о собаку, радостно кинувшуюся ему навстречу. Он бежал к своей прикроватной тумбе, на которой пылился полароид. К тому времени, как он вернулся, он увидел картину, которую тут же запечатлел на фотографии. Серый стоял всё там же, на лестничной клетке. Вокруг него суетилась Пуля, обнюхивая его со всех сторон. А выражение на лице Серого было таким безмятежным и спокойным, что казалось, он не человек, а гипсовая статуя, созданная умелым скульптором. Серый встрепенулся от яркой вспышки. — Чё ты делаешь? Лёша с победным видом вытащил медленно проявляющийся снимок и, махая им, немного подул. — Пропуск тебе в мою квартиру, — непоколебимо ответил он. Он положил фотографию на комод в прихожей, чтобы та просохла, и позвал Серого внутрь. — Так, — скомандовал он. — Всю мокрую одежду с себя стягивай и кидай вон в тот тазик. Я потом в стирку закину. Серый безропотно подчинился, оставшись расхаживать по квартире в одних мокрых трусах, и подпрыгивая, когда Пуля игриво прикусывала его за голые ноги. Лёша и сам быстро стянул с себя всё мокрое, попутно испытывая крайне неоднозначные чувства от вида полуголого парня, так по-хозяйски освоившегося в его квартире. Схватив драгоценную фотографию, Лёша ушёл к себе в комнату и быстро прицепил её на стену. Потом метнулся к шкафу, достал чистое полотенце и какую-то свою старую футболку со штанами. — Держи, — он пихнул вещи Серому в руки. — Иди в душ, грейся. Он ещё раз испытал укол острого стыда, глядя на его рельефное, ладное тело, совсем не похожее на его собственное — тощее, почти юношеское. Ему показалось, что он слишком долго разглядывал веснушчатые плечи, гладкую грудь, и светлую полоску волос, уходящую под резинку белья. Всучив Серёже вещи, он быстрым шагом скрылся у себя в комнате. Нервно походил из угла в угол, пытаясь успокоиться и лишний раз не думать о том, что предмет его симпатии сейчас ходит по его дому, светя всем тем, чем его так щедро наградила природа. Чтобы хоть как-то отвлечься от этих мыслей, он вытащил из кармана кнопочный мобильник. Знакомые, чуть стёртые клавиши приятно легли под пальцы. Нажав на пару кнопок, он поднёс телефон к уху, слушая гудки и шум дождя за окном. — Ба? Привет. Ты сегодня домой вернёшься? — спросил он, когда на том конце сняли трубку. — Нет, внучик, — донёсся родной голос. — Ливень такой, я у тётки с ночевой останусь, не поеду уже в дождину такую. Завтра ближе к обеду вернусь. Ты там как? — Всё супер. Собаку покормил, щас с работой буду заканчивать. Хорошо, тогда не буду тебя беспокоить, спокойной ночи. — И тебе, родной. — тут же ответила Любовь Николаевна. Положив трубку, он увидел несколько пропущенных сообщений от Насти. Diva_4Ever💅: Что у тебя там происходит? Ты головой ударился?» Diva_4Ever💅: Лёша, ответь! Он усмехнулся. Как бы ей объяснить, что происходит, если он и сам не понимал? Он посмотрел в коридор, где в тазике валялась куча мокрой Серёжиной одежды. Абсурдность ситуации придала ему смелости и ехидства. Он быстро набрал ответ, чувствуя какой-то лихорадочный, истерический кураж. LostEmo: все ок, он у меня дома в трусах ходит. Пока :-P Он нажал «отправить» и бросил телефон на кровать. В этот момент дверь ванной открылась. Дверь ванной щёлкнула, и в коридор, в облаке тёплого пара, вышел Серый. Чистый, пахнущий Лёшиным гелем для душа, со всё ещё влажными, светлыми волосами. Чужая футболка в обтяжку сидела на нём лучшим образом. За ним тут же увязалась Пуля. Серый без тени неловкости опустился на пол и начал вполголоса поддразнивать собаку, что-то довольно бубня себе под нос. И этот образ спокойного, домашнего, улыбающегося Серого в его собственной одежде стал для Лёши последней каплей. В голове будто что-то замкнуло. Все предохранители сгорели, оставив после себя только одну оглушительную, паническую мысль: «Бежать». Не говоря ни слова, Лёша развернулся и почти мигом скрылся в ванной, заперев за собой дверь на завёртку. До этого момента он думал, что его заводит просто Серёжино тело, это было просто и по-животному понятно. Но сейчас, стоя под ледяной водой, его пронзила внезапная и куда более страшное осознание. Внезапная мысль о том, что ему нравится нахождение Серого в его доме не как гостя, а как его партнёра, привлекала его гораздо больше. Эта фантазия была в тысячу раз мощнее и опаснее любой физиологии, и от неё контрастный душ почти не приносил результата. Он чувствовал себя загнанным в угол собственным желанием. ОН попросту хотел не возможного, но запретный плод сладок, ведь так? И тогда, в унизительной попытке вернуть себе контроль, он прибегнул к последнему оставшемуся средству, стараясь быть как можно тише. Когда всё было кончено, он сполз по прохладной плитке на пол, включил обратно тёплую воду и сел под её струями. Дрожь утихла. Осталась только звенящая пустота и одно отчётливое, убийственно ясное осознание. Он в дерьме. В полном, глубоком, беспросветном дерьме.