Верните наш 2007

Странная эта Настя. Красивая — тут базару ноль. Не удивительно, что Димон по ней сохнет, как последний додик, но вот чудная правда. Вечно мелет что-то непонятное — шарады какие-то загадывает, намёки кидает, «потом поймёшь» говорит. Да чё поймёшь-то? Серый вот внатуре не въезжал, чё она вообще несёт. И главное — куда торопится? Дичь какая-то. Он метнул взгляд на ногу, немного подрыгал туда-сюда. С виду нормальная, не синяя, не опухшая. Стопудово не перелом — скорее всего, потянул. А печёт, зараза, как будто кипятком облили, но Серый рожу держал кирпичом — типа вообще не чешет. В комнату зашел Лёха. Глаза сверкают, челюсть сжата — на Настю косится, будто сейчас голыми руками с ней разделается, и паклями её же удушит. Настя, как ни в чём не бывало, щёлк и тему срезала: — Может, сериал посмотрим? — накрутила прядку на палец, хлопает ресницами, вся из себя такая фифа. Видно, настроена серьёзно, никуда не денешься. Лёха как воды в рот набрал. Молчит, но видно — сдался. Понял, что спорить бесполезно. Серый тоже не ерепенился — лишь бы не слушать снова её трёп про шмотки и про «этих клуш с универа». Настя выключила верхний свет, нашарила пульт, стала клацать кнопки, в поисках нужного канала на пузатом телеке. Плюхнулась между ними на кровать, устроилась, как королева. Лёха справа, Серый слева. Минут через пять с экрана попёрла какая-то мыльная бодяга. Баба там ревёт в три ручья, мужик за кадром визжит тормозами — уехал в закат, а она сопли на кулак наматывает, всё как в типичных дешёвых драмах. Цвета термоядерные, звук с эхом, декорации из говна и палок, актёры будто первый раз сценарий в глаза увидели. Серый только фыркнул, типа «ну и дичь». И тут сверху на него — бух! — что-то прыгает. Не сказать чтоб тяжёлое, но увесистое. У Серого с перепугу чуть позвонок в трусы не высыпался: — ЭТО ЧЕ ЗА ХЕРНЯ?! — голос скорее смахивал на вопли писклявой девчушки. — Это не "херня", это Маркиза! Не груби ей. — обиженно протянула Настя. Кошка, которую он видел раньше. Толстая, как местный депутат, пушистая — будто зимний пуховик. С видом барыньки начала тереться вокруг да около, потом, не церемонясь, залезла на Серого, примостилась у него на пузе. Мурчит, как двигатель старого трактора. — Ну что, дорогая, хороший мальчик? Оставляем? — хихикнула Настя, почесывая её за ухом. Серый только фыркнул. Сволочь эта мохнатая когти стала загонять, шерсть по всюду, судя по всему, даже в его носу, но он мужественно терпел. Через пару минут Настя вдруг встала. — Попкорн хочу. Вы будете? Хотя че я спрашиваю, конечно будете. — и убежала на кухню. Лёха остался сидеть в полутьме. Серый — с кошкой на брюхе, от происходящего на экране уже болела голова. Он вздохнул. — Муть, конечно, лютая… — буркнул, почесав грудь рядом с кошачьим задом. — Как ты это вообще смотришь, а? Лёха повернулся к нему вполоборота, не отрываясь от экрана, махнул рукой куда-то в сторону двери: — Может, на перекур? Серый приподнял бровь, как будто Лёха ему пива в церкви предложил. — Давно пора, — протянул, — а ты чё, не хочешь смотреть, что ли? — хмыкнул с подозрением, будто выведал какой-то страшный секрет. Лёха пожал плечами, на лице — скука смертная. — Терпеть не могу этот сериал. Это Настя от него фанатеет. Я просто...ну, чтоб не обижалась, понял? Серый аж разулыбался, растянул губы в кривую ухмылку, кивнул. — Ну тогда пошли, проветримся. — сказал с явным облегчением в голосе. Он аккуратно поднялся, нога ноет, но терпимо. Посмотрел на Маркизу, которая, как настоящая барыня, восседала на нём, и деликатно поддел её под лапы. — Извините, мадам. Долг зовёт. Да и вы, с позволения, жирноваты, кратер мне тут своим естеством продавили. Кошка фыркнула и ускакала прочь. Пока шли до балкона, Серый офигевал: хоромы у Насти — мама не горюй. Всё чистенько, блестит, в каждом углу подушка или свечка. Стены светлые, окна — как в палате у буржуев. — Хера се… — пробормотал он, ковыляя. — Не квартира, а бабский дворец. — «Хрен его знает, откуда у неё бабки, но живёт точно не на стипендию» — пронеслось в голове. Лёха шуровал впереди, заботливо придерживая двери, джентльмен, хули. Прохлада вмазала в лицо. Балкон тёмный, света — с гулькин нос. Где-то фонарь за окном мигал, от него только полоска по полу. Местяк солидный, не клоповник, как у Димана и Санька с Костяном. Простор, стеклопакеты, на полу коврик, по углам — всякой всячины, от цветочных горшков до ящика с инструментами. Отдельная тема — кошачий дом, двухэтажный, с точилками для когтей. Видно, жируют тут не только люди. Серый вытащил сигу, чиркнул зажигалкой, сделал первую затяжку — то что доктор прописал. Привалился плечом к стенке, глянул на Лёху. — Вот теперь заживём. Лёха стоял рядом, теребя культяпками край кофты, смотрел куда-то во двор, мимо облупленных хрущёвок и чахлых деревьев. Молчал. Несколько секунд — ни звука, только фонарь мигнул где-то внизу. — Я, кстати, переживал, — вдруг бросил он, не оборачиваясь. Серый дёрнулся. Не это он ожидал. Точно не это. — С чего это вдруг? — пробубнил, пытаясь держать лицо, но скосил взгляд. Челюсть напряглась. — Ты с утра как ушел, слова не сказал. На сообщения не отвечал. Я уж подумал, мало ли, случилось что-то. Серый опёрся на стенку посильнее, будто вес стал вдруг в два раза тяжелее. Под ногой снова заныло, но он не дёрнулся — только носом воздух шумно втянул. Говорить не хотелось, но и молчать уже было как-то не по-пацански. — Та не… Всё чётко. Просто… не знал, чё делать. Ты мне... подсобил, конкретно. А я — чё? А я ничё, хотя по хорошему как бы должен. Ты пойми, мне тебе отплатить нечем, у меня у самого дырка на жопе. — Серый опустил глаза. Стало как-то не по себе. Неудобно. Будто стоял посреди улицы в одних портках. Уязвимость — штука не из приятных. — Ты мне ничего не должен, — тихо сказал Лёха, теперь уже смотря прямо на него. Он молчал, потом зыркнул на сигарету. И не сказав ни слова — выдернул её прямо изо рта Серого. Сделал затяжку, медленно выдохнул, оставил сигарету у себя. Серый офигел. Моргнул, потом заржал в голос, не веря, что это вообще происходит: — Ты чё, попутал? — А чё? — Лёха даже бровью не повёл, стоял как ни в чём не бывало, будто так и надо. Секунда — и Серый уже полез за сигой. Лёха отпрыгнул, руку отводит, лыбится. — Отдай, шакал, — буркнул Нежельский, — у меня стресс, мне положено. — Щас, размечтался, — Лёха уже другой рукой щекочет под рёбрами. — Ой, хах ну перестань, хватит хаха, ты чё, дурной? — Серый заёрзал, захохотал сквозь зубы. — Всё, отстань! Начали толкаться, как дети малые, то один другого в бок, то второй в живот. Щекотка, ржач, пинки. Серый в какой-то момент дёрнулся назад — и как раз неудачно на больную ногу встал. Вздохнул резко, лицо перекосило. В ту же секунду Лёха его подхватил, инстинктивно, крепко, будто удержал не человека, а что-то невероятно хрупкое. Сигарета упала на пол. Они оба, как по команде, глянули вниз на окурок. Потом медленно перевели взгляд друг на друга… и прыснули — едва слышно, а потом, глядя на лица друг друга, загоготали что есть мочи. Смех катался по балкону, отбивался от стен, гуляя над головой. — Лошара, — выдохнул Серый, хватаясь за живот. — А сам то, — хохотнул Лёха. Но ржач быстро сошёл на нет. Воздух вдруг стал гуще, будто накурили не табаком, а наэлектризовали током. Всё, что было до этого, мигом отлетело на задний план, а здравый смысл и вовсе ускакал в тартарары. Лёха не сводил с него глаз. Зрачки — огромные, как два колодца. Серый застыл. Грудь ходуном, ладони вспотели, как у девственного школьника. Башка гудела не по детски. Он вдруг подумал, что если кто щас на них глянет — не так поймут. Да он и сам не понимал. Это же бред. Он не пидор. Никогда. Он петухов сам ногами запинывал на районе. Знал, как держать лицо. А тут... Стоял будто прибитый, а ноги ватные, дышит через раз. Проехался взглядом по Лёхе. По глазам. По скуле. По губам. Пирсинг слабо поблёскивает. Брекеты тоже сверкают — железо, как у терминатора. И мысль такая лезет, тупая до невозможности: а не будут ли они царапаться, ну типа..если поцеловаться? Ну и дурь в башке… Но выкинуть — не выходит. Он не педик, блядь! И не был никогда. Мерзко это всё, неправильно. А тут чё? Чё щас вообще происходит? Мозг у Серого отключился в тот самый миг, когда костлявые пальцы — до дрожи осторожные — вцепились в ткань его олимпоса. В голове осталась только звенящая пустота, все мыслительные процессы остановились, уступая место нехарактерным для него порывам. Тело, не спрашивая разрешения, отреагировало первым. Серый машинально, с лёгким хрустом в шее, нагнулся вниз, сокращая дистанцию между их лицами, чтобы быть на одном уровне. Мир сузился до пары светлых глаз напротив. И тут же его губ коснулось чужое дыхание. Неровное, обжигающе-горячее. Лёха дышал так, словно только что пробежал марафон, словно задыхался, и этот сбитый, загнанный ритм отдавался у Серёжи под кожей мелкой, истерической дрожью. Он чувствовал этот жар на своей коже, и это было реальнее всего того, что происходило за последние пару минут. У самого в пасти пересохло. Язык дёрнулся, инстинктивно, нервно проходясь по сухим губам. Этот жест стал точкой невозврата, финальным аккордом перед неизбежным. Веки сами собой тяжело опустились, отрезая последний путь к отступлению. Он, окончательно сдавшись, медленно двинулся вперёд, чтобы стереть этот последний, уже никому не нужный, миллиметр между их телами. Щас бы ещё миг — и точно… — Э, ВЫ ТАМ ЧЕ, ОХРЕНЕЛИ? ПРОПУСТИТЕ ЖЕ ВСЁ! — из кухни орёт Настя. Лёха резко отшатнулся, руки убрал, будто обжёгся. Серый сделал шаг назад. Оба молчали. Напряжение повисло в воздухе, как после драки. Только драки не было. И от этого ещё больше корёжило. Патлатого как ветром сдуло. Просто развернулся и свалил в комнату, почти бегом, будто за ним черти гнались. А Серый... а что Серый? Стоял хлопая зенками. Единственное, что подтверждало реальность происходящего — чинарик, валяющийся у него под ногами. Вот он, родной, дымится себе, как ни в чём не бывало. Значит, не глюк. И что это сейчас тогда, нахрен, было.