Верните наш 2007

Серый поднялся, глянул на Лёху — тот остался сидеть на краю крыши, ноги болтаются, в небо пялится. Утро тёплое, небо ясное, солнце слепит, как прожектор. — Всё, я погнал, — буркнул Серый. Лёха молча кивнул, даже не повернулся. Только рукой махнул как-то вяло. Серый полез вниз, по прогретой лестнице. Стены шершавые, пахнет пылью и бетоном, жар от ступеней пошёл по ногам. Пока шагал, думал: зря матери не написал, не позвонил. Марина, по-любому, уже вся на нервах — она ж у него такая, как накрутит себе бигудей. Ему только пропасть на пару часов — всё, у неё в башке сразу обезьянник, больничка и пирожки на похоронах. Во дворе было тихо — ещё всё не проснулось до конца. Лают собаки, где-то шланг шипит, капли по земле цокают. Воздух свежий, но солнце уже печёт — к обеду точно пекло будет. Подошёл к двери, толкнул плечом — как обычно, заело. Замок этот ещё с прошлого лета мозги делает. Дёрнул чуть сильнее — щёлкнуло, скрипнуло, и дверь открылась. В хате — тишина. Не гробовая, просто какая-то... вялая. Будто дом сам ещё не очухался. Ни телека трещание, ни Машки с её визгами, дрыхнет походу. Отчим тоже куда-то делся, прихватив свой не прекращающийся бухтёж. Только мать на кухне шуршит — посудой гремит, воду наливает, скорее всего, что-то готовит. Серый прикрыл дверь, встал в коридоре. Замер, прислушался. Всё вроде спокойно. Только внутри всё равно какой-то осадок. Словно за порог шагнул — а тут и не дом его вовсе. Башкой вертит, осматривается. Обои в коридоре — всё так же, зелено-коричневые, выцветшие, один в один как куртка дядь Бори после той гулянки, когда он в клумбе закемарил. Местами отклеились, у розетки кусок торчит — уже хрен знает сколько, никто и не думает клеить. Стянув потёртые кеды, Серый отпихнул их ближе к стенке. Завалился в зал — а там всё тот же срач привычный, аж в глазах рябит. Машинки по ковру разбросаны, одна в тапок так въехала, будто попала в ДТП. Зайцы мохнатые тоже — кто где валяется. Один на заднице сидит, на сервант залип, типа мысль ловит. Другой на боку лежит, будто вчера перебрал нормально, копия Борис. Рядом — куча Машкиного барахла: конь с яркой заколкой в гриве, большой, щекастый пупс, розовая хрень какая-то, скорее всего, один из плюшевых зайцев, на которых была повёрнута его сестра. На тумбе величественно разместился пузатый "Горизонт". Возле него — гора кассет: старые боевички, какая-то дичь с разноцветными ярлыками, и мультики мелкой — совковые и эти, анимешные, с обложками цветастыми и рожами кривыми. Серый завалился на продавленный диван, жалобно скрипнувший под его весом. Лёг, закрыл глаза. Пару секунд тишины — стало не по себе. Вроде ушатался за сутки, а тело вообще не слушается. Вертится, как уж на сковородке, спину ломит, аж искры из глаз, а подушка эта — ни в пизду, ни в Красную Армию. Глаз один открыл, присмотрелся. В углу на ящике заяц сидит. Плюшевый пялит на него единственным глазом, прямо в душу. Серого аж передернуло. Встал, подошёл, развернул косого этого, ебучего, мордой к стене. — Нехуй тут ушастым подглядывать. Буркнул, плюхнулся обратно. Вроде отпустило немного. Начало рубить. Глаза сами слиплись, и всё поплыло. Спал Нежельский без задних ног. А растолкали его уже ближе к обеду. Кто-то усердно тряс его за плечо. Серый еле глаза продрал — сеструха. — Серёж, вставай давай! Сколько можно спать? Мама сказала будить тебя уже. — тараторила мелкая, не давая опомниться. Серый промычал что-то нечленораздельное, пытаясь отмахнуться, но Машка была настойчивой. Пришлось всё-таки сдаться. Голова чугунная, метнул взгляд на часы, и правда, проспал почти полдня. Кое-как поднялся с дивана. На кухне его ждала мать, Марина. Тощая, с усталым лицом и русыми волосами, в которых уже серебрилась первая седина, она помешивала бульон в кастрюле. Сутулость в её плечах казалась хронической. — Доброе утро, гулёна, — с лёгкой укоризной сказала она, бросив на него короткий взгляд. — Где ты был? Я всю ночь не спала, волновалась. Хоть бы позвонил, предупредил. — Да так, мам, у друга задержался, телефон сел, — буркнул Серый, чувствуя укол совести. Врать матери он не любил, но и рассказывать про крышу и Лёху пока не хотелось. — Ладно, хоть жив-здоров, — вздохнула Марина, внимательнее посмотрев на сына. Её взгляд упал на его побитые кулаки. — Серёжа, что с руками? — в её голосе послышалась усталость и разочарование. Серый промолчал, отводя взгляд. Марина покачала головой, вздохнула и добавила: — Маша вот просит погулять с ней. Своди её на площадку, а потом отведёшь к Таньке. Её мама сказала, что Маша может у них сегодня заночевать. Серый кивнул. Машку он любил, хоть и ворчал иногда. Быстро перекусив вчерашней картошкой, Серый неохотно вышел во двор вместе с сестрой. Возле подъезда, на детской площадке, он сразу заметил Лёшу. Тот сидел на скамейке, а рядом с ним крутилась небольшая светлая дворняжка с бежевыми пятнами. Собака носилась вокруг парня, словно у неё внутри был вечный двигатель. Серый усмехнулся. Машка, увидев собаку, тут же завизжала от восторга. — Ой, какая собачка! Серёжа, можно я с ней поиграю? — она потянула его за руку, её глаза горели желанием. — Мама же не разрешает тебе собак чужих мацать. — буркнул Серый, но сам уже направился к скамейке. Лёша поднял голову и улыбнулся Серому. — Привет. Это Маша, да? — спросил он, кивнув на сестру. Машка, до этого внимательно наблюдавшая за Пулей, вдруг перевела взгляд на Лёшу. Её глаза округлились от удивления и какого-то детского восхищения. Для Машки, привыкшей к обычным пацанам с их стрижками "под ноль", Лёша выглядел как что-то нереальное, прямо как из японских мультиков. — У тебя такие волосы красивые! — вдруг выпалила девочка, разглядывая его прическу, — даже розовенькие немного, прямо как у моих пони! У них тоже цветные волосы, а ты любишь пони? Я очень люблю, они такие веселые! У них такие гривы, и прически всякие делают, хвостики, косички... А ты делаешь хвостики? Мне мама делает, но мне не нравится, она за волосы тянет так. Ой, и ногти у тебя прикольные! — тут же заметила Машка, переведя взгляд на его руки. — У меня тоже накрашены, смотри! — она протянула ему свои маленькие пальчики. Лёшка, от такого напора аж прибалдел немного, но всё же улыбнулся и сказал: — Очень красиво, как у настоящей принцессы. — Правда? — У Машки зенки аж заблестели от радости. Щёчки порозовели слегка, и она захихикала, ладошкой рот прикрыла. Видно, комплимент ей вкатил. — Ух ты, какой у тебя браслет! — заметила Машка, разглядывая плетёную фенечку на запястье Лёши. Воронцов уже во всю лыбу давит, но украшение снял. — Нравится? — спросил он, протягивая его Маше. Машка аж засветилась и тут же натянула браслетик на свою тонкую ручонку. — Спасибо, ты такой классный! Приходи к нам в гости, я тебе мультики покажу, и игрушки свои! — пропищала она, счастливо улыбаясь. Серый стоял рядом, на всю эту движуху с лёгкой ухмылкой смотрел. Машка всегда язык находила с кем угодно, да и Лёха, видать, пацан ровный. А дальше Машка всю дорогу на свою цацку пялилась и Серому заливала, какой Лёша хорошенький. Когда к Танькиному дому подошли, Машка, хоть и загрустила немного, что с Пулей и Лёхой разминулись, всё равно шустро побежала к подруге. Серый проводил её до двери и, убедившись, что Танькина мама дома, отправился обратно. Дома его ждал "сюрприз". Ещё издалека он услышал пьяные вопли отчима. Тот, как обычно, вернулся в стельку пьяный и теперь орал на мать, попутно вспоминая все его "грехи". — А ты где шлялся, выблядок?! — заорал мужик, как только Серый переступил порог. — Опять, блять, с этими своими дружками, шатаешься, как... как беспризорник! Он покачнулся вперёд, в глазах злоба и перегар валит, будто в спирте искупался. — На зону поедешь, понял?! На нары! Ишь, блять, герой нашёлся… Тоже мне, сынок! Такой же... такой же ты, сука, как мамаша твоя! Он рванулся к нему — видно было, что хочет схватить, приложить, но мать его перехватила, вцепилась в плечи, еле держит. — Боря, не надо! Боренька, тише, ну успокойся уже! — голос дрожит, как струна, она его трясёт из последних сил. Серый зубы сжал так, что скулы свело. Молчал. Знал — рыпнешься, хуже будет. Но когда тот снова заорал, пошёл мат через слово, и мать уже почти на пол села, пытаясь его удержать, — Серый не выдержал. Развернулся, хлопнул дверью так, что по стене штукатурка осыпалась, и выскочил на лестничную клетку. Сел на ступеньку, локти на колени, голову опустил. Дышал, как после бега. Сам не знал, чего ждёт, — просто сидел, как вкопанный. Снизу послышались шаги. Кто-то шёл по подъезду, не спеша. Серый сначала и не вдуплил — думал, может, сосед какой или мимо кто идёт. А потом вдруг понял — шаги прекратились. Поднял голову — а перед ним Лёха. Стоит, смотрит, сам растерянный, глаза по пять копеек, будто не врубается, куда попал. — Чт… — только и выдавил он, оглядываясь. Из-за двери донёсся глухой грохот — видимо, в ход пошли тарелки. Потом мат посыпался отборный, бухой басистый ор. Лёха вздрогнул. И видно стало — всё-таки допёрло. Он постоял немного, но, всё же, сел рядом. Молчали с минуту, может, больше. В подъезде сыро, неприятно до ужаса, но дома ещё хуже. — И часто они так? — всё что смог выдавить из себя Лёша. Серый пожал плечами, буркнул: — Почти каждый день. Опять тишина. — Ты… чай хочешь?