Простая история

      Максим Николаев по жизни был человеком привычки. Привычки прожигать свою жизнь бессмысленно.       Каждое утро Максима начиналось одинаково. Он вставал ровно в 07:20, чистил зубы 2 минуты 15 секунд, принимал душ 4 минуты 30 секунд, завтракал тем, что нашел, и выходил из дома в сторону офиса ровно в 07:45 и дорога занимала ровно 12 минут.       Если на светофоре загорался красный раньше обычного, Максим испытывал раздражение. Если в кофейне возле офиса заканчивались его любимые стаканчики, день казался испорченным. Если коллега занимал его место на парковке, он мог полчаса мысленно прокручивать эту несправедливость.        Последние 8 лет своей бессмысленной жизни Максим работал в юридической компании, достигнув детской мечты. Но правда была в том, что спустя столько лет, столько прошедших, выигранных и проигранных дел, новых и старых знакомств, он попросту превратился в обреченного человека.       Реальность оказалась куда скучнее. Большую часть времени Максим заполнял документы, спорил из-за формулировок и выслушивал чужие жалобы. Люди приходили к нему не тогда, когда были счастливы. Они приходили, когда разводились, судились, теряли деньги или пытались их отсудить. Каждый день был похож на предыдущий. Каждая неделя — на предыдущую неделю. Каждый год — на предыдущий год. Он словно жил внутри огромного серого коридора, у которого не было ни окон, ни дверей.       Нет.       Нет. Удалить.       Это даже звучало настолько тоскливо и скучно, что читатель заснёт на втором предложении. Кому интересно читать о неудачнике-Максиме-Николаеве? Однозначно, не ей.       Ангелина яросно нажимала на «удалить», стирая, с трудом написанное за последнюю неделю, абзац. Работа шла туго. Писать истории не всегда было легко, но эта не шла с самого начала. Может, дело в большом перерыве, а может в том, что в очередной раз ей предстоит убить своего главного героя. — Господи, какой же ты скучный, — пробормотала она. Работа шла отвратительно. Не просто плохо, просто отвратительно.       Она была человеком дисциплины, все в срок, хоть и с боем, но сделает все как надо, и не важно что убудет. Но всю неделю болело все: и спина, и ноги, и голова. Сын шутил что это от старости и всю неделю был вынужден бегать с ней на беговой по утрам. Физическое напряжение часто помогало ей стимулировать мозг, но сейчас она сидела смотря на белый экран и не чувствовала абсолютно ничего.       Можно предположить что впервые ей жалко героя. Но нет. Она не жалела Максима. Он был скучным, правильным, душным, нет, его смерть — одолжение для его окружения. Но его смерть не трогает. Максим стерся бы из истории, не запомнился бы в обществе, просто потому что он…неинтересный. Он стал бы Акакием Акакиевичем, жалким человеком, обреченным быть забытым. Для того времени это был прорыв, это было свежо, интересно. А сейчас? К чему это уныние? К чему эта серость? Разве не из-за этого провалилась ее прошлая книга, после которой она не подходила к печатной машинке более пяти лет?       Нет, ей необходимо переписать персонажа до того, как он ей наскучит. Сделать его кардинально другим, живым, общительным, любящим жизнь, чтобы его смерть стала утратой, чем-то, что изменит хоть чью-то жизнь. Она сделает Максима Николаева поистине интересным человеком, за что тот мог бы ее как-нибудь и поблагодарить.       Ноутбук был убран в сторону. Закрыт, запечатан в чехол от собаки, и спрятан глубоко в одной из многочисленных полок. Увесистая печатная машинка заняла его место. Старая, отреставрированная и периодически проходящая все проверки у мастера, машинка была семейной реликвией, подарком отца-публициста. Тот всегда верил в неё, тренировал как физически, так и уммтвенно, практически вкармливал все возможные знания, материалы, исследовательские работы и статьи: свои и чужие.       Женщина встала и прошлась дальше по кабинету, разглядывая полки с книгами, особенно свои, а надежде что те подскажут что делать. Двадцать одна книга. Разной толщины, цвета, но каждая пятая так или иначе напоминала о ее жизни. Вот на написании этой она была беременная на Яшу, а эту начала когда родила, на этой развелась, вроде на той вышла замуж повторно и на следующей же опять развелась. О, последняя лучшая, на ней она разочаровалась в индустрии и питательстве.       Когда-то к своим пятнадцати годам Ангелина впервые была опубликована в серьёзной газете с статьёй на тему чьего-то-там вклада в современную, на тот период, историю. Отец тогда повёл их с сестрой и мамой в оперный театр, а позже они гуляли по ночному городу до дома.       Сейчас Ангелине чуть больше тридцати. Сорок два, скажет сын-подросток. В свои сорок Ангелина Изосимова была дважды замужем, дважды разведена, стала матерью, обладательницей премий и более двадцати книг за двадцать лет, двух экранизированных книг, признания в издательском мире, интервью, шоу, и что самое важное — пятилетнего выгорания. Было сложно определить истинную причину самочувствия писательницы, но выход один — отдыхать и ждать. Отдыхала и ждала она долго, вот только не помогало ничего и идея книги лежала чуть ли не с карантина.       Книги Изосимовой — не романтик, но и не боевик. Ее книги не прочитаешь в школе или в Новогоднюю ночь. Они для поездок, поездов и самолётов, для больниц и ожиданий в очередях, для чтения перед сном и книжных клубах. И однозначно в прохладе.       Книги Изосимовой — о ценности жизни. Они не дарят надежду, они избивают до тех пор, пока ты не поймёшь что все, что у тебя есть — это жизнь, и ее нужно прожить, ведь второго шанса у тебя не будет.       Во всех книгах Изосимовой герой умирает. Неменуемое событие достигало каждого, и хорошего, и плохого; и злого, и святого; и врача, и бездомного. Ее книги рассказывали о том, что жизнь прекрасна, что она дорога, необъяснима и непредсказуема. Смерть героя настигнет в любой момент, будь то перед началом летних каникул или час пик, в квартире, пока идёт семейное застолье в ресторане, все всегда сходилось к тому, что все обрывается.       Женщина включила сплит-систему, накинула на плечи белый потрепанный плед, и подправив очки, начала печатать.

***

      Максим Левин по жизни был человеком непростым. Судьба редко преподносила ему подарки без подвоха. Детство прошло в постоянной борьбе за место под солнцем: сначала плохая компания во дворе, где уважение приходилось завоёвывать кулаками и характером, затем проблемы в школе, где учителя считали его слишком дерзким и своевольным, позже годы университета — бессонные ночи, нехватка денег, бесконечные подработки и попытки доказать окружающим, что он способен на большее, чем от него ожидали.       Многие на его месте давно бы сдались, но Максим обладал редким упрямством. Чем сильнее жизнь пыталась прижать его к земле, тем упорнее он поднимался на ноги. Ошибался, терял друзей, принимал сомнительные решения, но всегда двигался вперёд. К своим сорока годам он достиг максимума собственных возможностей, превратившись в человека известного, обеспеченного и уверенного в себе. Правда, вместе с успехом пришла и другая привычка — никогда не задумываться о том, какой ценой этот успех был получен. — Кем его сделать? Врач? Блин, плохо помню терминологию. Госслужащий? — Не пройдёт цензуру. Певец? — Максим то? Не смеши. Что-то творческое нужно. — Актёр театра? Надо подумать. Дирижер? Звучит сексуально. Музыкант? — А как музыку описывать? Бомж-алкаш. Во. — Не, не качает. Колдун. А почему нет? — Гель, ну ты чего? В фантасты заделалась? — Ну будет шарлатаном. Вот. Уебком таким. Будет обманывать, лгать, вить вокруг пальцев и женщинам пыль в глаза пускать. — И кто пожалеет о его смерти? — А никому и не нужно, его смерть будет уроком как не жить.       Максим, после долгих лет службы, прославился вовсе не как талантливый адвокат, хотя диплом и многолетняя практика у него действительно были. Настоящую известность ему принесло совсем другое ремесло.       Для тысяч людей по всей стране Максим Левин был не юристом, а самым настоящим колдуном, ясновидящим, медиумом и проводником между мирами. Телевизионные шоу о мистике сделали его узнаваемым лицом, интервью закрепили успех, а социальные сети превратили в настоящую знаменитость. Поклонники приезжали из разных городов, записывались на приёмы за месяцы вперёд и готовы были платить любые деньги за возможность услышать его советы.       Но был ли Максим колдуном на самом деле? Конечно, нет. Если Левин и обладал каким-то исключительным даром, то исключительно актёрским. Он безошибочно читал людей, замечал мельчайшие детали, подстраивался под собеседника и говорил именно то, что тот хотел услышать. Старушкам с «родовыми проклятиями» он рассказывал о завистниках и дурном глазе, бизнесменам — о скрытых врагах, а одиноким женщинам обещал судьбоносные перемены и долгожданную любовь.       Максим мастерски создавал иллюзию чуда. Он лгал уверенно, красиво и настолько убедительно, что люди сами додумывали за него недостающие детали. И что бы ни происходило дальше, Левин неизменно находил способ выйти сухим из воды, оставляя после себя лишь туман из красивых слов, чужих надежд и собственных заработков.

***

— Что скажешь? — спрашивает Ангелина, нервно кусая оправу очков, которым вертела все то время, пока издатель читал заявку.       Кабинет издателя был просторным и пустым по сравнению с ее рабочим кабинетом дома. Светлые стены с богатыми белыми обоями с золотыми узорами, белые полки с книгами издания, отдельно шкаф с ее книгами стоял по центру, гордость-бестселлеры, рамы на стенах с грамота, сертификатами, множеством картин и обложек, а на полу огромный марокканский ковёр терракотового цвета. Даде стол был из белого мрамора.В целом, кабинет описывал хозяина как человека горделивого и хвастливого, и внешне непростого. Не смотря на тотальную разницу между ними, Ангелина очень любила и уважала Сашу. — Ну что могу сказать? — начал Саша, снимая очки в золотой оправе, да так медленно и тягуче, что женщина занервничала. Шепс никогда не был скуп на критику, но это и держало ее на плаву, заставляло учиться, подстаиваться под тенденции, совершенствоваться. Но эта книга была важна, она ознаменовало ее возвращение в большую игру, — Ново. Свежо, — сказал он подозрительно спокойно, — Ты сама как думаешь? — Я еще не писала о шарлатанах, — отрезала в момент, нервов думать об ответе не достаточно. — И я еще о них не читал, — откладывает печатные листы в сторону, — Но мне этого ответа недостаточно.       Ангелина села в кресле прямее, надела очки, как оружие. Так на губы, поддрагивающие от волнения, фокуса меньше. — Первая моя книга была о дирижере, сошедшим с ума после смерти разочарованной жены, вторая о продажном докторе, потерявшим сына на операционном столе, третья о учительнице с неконтролируемой агрессией. Каждый раз это были люди важные для общества, каждый делал что-то важное, полезное для кого-то, — она сняла очки и посмотрела прямо на него, — Моя последняя книга была о психотерапевте, решающим как кому жить. И это был полнейший провал. — Я бы так не сказал, — начал уже Саша, но его перебили. — Провал, Саша, провал. Называй вещи своими именами. Мне позарез нужно сделать что-то новое и такого уровня, чтобы утереть нос всем тем критикам. Если я возьмусь за тот же формат — ничего не изменится. Кому сегодня интересна очередная книга Изосимовой? — Твоему фанклубу? Человек 1300-1400 точно, — пытался смягчить настроение Ангелины Саша. — Откуда, блять, столько людей только набирается? Не суть. Саша, Александр, душа моя, мне смерть как нужно убить Максима Левина так, как это ожидают люди. Я превратила никчемного, скучного человека в интересного, любимого самозванца. И я же сломаю его. Буду ломать долго, с удовольствием, пока он не потеряет все, к чему шёл. И тогда, когда он исправится, когда поймёт насколько он ничтожен на самом деле — я его убью. Убью медленно и с таким кайфом, за всех тех, кого он обманывал, кого кидал, и чтобы последнее, о чем он думал были те, кто никогда его не простит.       Шепс вжался в свое кресло, вцепившись в ручки. Прочистил горло, нервно смеясь. — Ангелин, напомни никогда не переходить тебе дорогу, окей? — женщина одарила его вопросительным взглядом, — Давай сделаем так: я подумаю, поговорю с ребятами, поспрашиваю. А ты иди, отдохни, не знаю, отрасти свою коготки, сходи с подругами по магазинам, в ресторанчик сходите, в кино- — Ты считаешь что я слишком жестока к выдуманному герою? — Да, Ангелин, я думаю что ты злишься, и злишься ты сильно, а все, на ком ты можешь оторваться и вылить эту свою обиду — герой и читатели. Подумай хорошенько, пожалуйста, — он сделал огромный акцент на «пожалуйста», — точно ли ты этого хочешь? Если нет — я отправлю Олега, Елизавету, если хочешь — хоть Голунову позову, и мы подумаем что делать дальше. Если да, — он чуть наклонился, — если ты уверена — я буду на твоей стороне с самой первой строчки до последних продаж, я проглочу все, что ты напишешь и наслажусь этим. Но, — он сел обратно, — будь уверена в своём сюжете, не вздумай передумать.       Если в Александре Шепсе и было что-то особенное — так его сила и непоколебимость. Этот мужчина работал с самыми сложными, с самыми капризными, агрессивными, отвратительно гениальным авторами, с теми, с кем отказывались работать и Вера, и Марат, и Илья с Надеждой. Он знал подход к каждому из них, отвечал с таким же огнём, тушил, тянул, держал, кусал, но все его труды приносили огромные плоды. Хоть внешне Александр и казался шутом, никто, кто с ним не работал, не знал какой силой он обладает на самом деле, прячась за лисьей улыбкой. — Мы договорились? — спрашивает он с горящими глазами. Есть те, кто загорается, но так и не решается исполнить обещанное, отступает. Но Изосимова не «те», если она решила кого-то истерзать — она это сделает с превеликим удовольствием и маниакальной улыбкой. И он наслаждается ее яркой улыбкой. — Договорились, — и прикусывает нижнюю губу, в предвкушении начать работу как можно скорее.

***

      Затворнический образ жизни Ангелины означал многое: минимальную социальную активность, редкие встречи с друзьями, вынужденные мероприятия от издательства, на которые её практически силой вытаскивал Саша, отдельных менеджеров для писем и социальных сетей, самые высокие ворота на улице и дом, спрятанный так далеко от города, что дорога до него от издательства занимала не меньше полутора часов. Кто-то назвал бы такую жизнь тотальным одиночеством и побегом от реальности, но для Ангелины, ненавидящей людей в целом, это было настоящим спасением.       За последние годы она слишком устала от людей. От интервью, на которых приходилось улыбаться; от журналистов, задающих одни и те же вопросы; от читателей, уверенных, что знают её лучше неё самой; от бесконечных советов о том, как ей жить, писать и отдыхать. Поэтому полтора часа дороги домой были маленьким личным праздником.       Музыка негромко звучала из динамиков, за окном медленно сменялись городские улицы, затем пригороды. Никто не звонил, никто ничего не требовал, только дорога, музыка и возможность наконец остаться наедине со своими мыслями. Именно в такие моменты ей думалось лучше всего и появлялись кусочки сюжета, которые в кабинете лишь собирались в общую кучу.       Когда ворота особняка медленно открылись, Ангелина почувствовала знакомое облегчение. Дом встретил её привычным теплом и шумом жизни. Едва переступив порог, она заметила собаку, уже нацелившуюся на её дорогие сапожки. Не разуваясь, женщина бросила лакомство в самый дальний угол просторного холла, отвлекая Додо, и та тут же сорвался с места, забыв о своей добыче. — И тебе привет, лохматая, — усмехнулась она.       По пути успела коротко поцеловать сына в макушку. Тот уже собирался уезжать на тренировку и ждал водителя, лениво листая что-то в телефоне. Где-то на кухне хозяйничала мать, Елена Вадимовна, и Ангелина, прекрасно зная, что разговор о её питании, здоровье и режиме дня может затянуться минимум на полчаса, почти крадучись направилась к лестнице. Добравшись до кабинета, она быстро проскользнула внутрь и осторожно заперла дверь. Только после этого позволила себе выдохнуть.       Здесь всё было на своих местах. Книги, бумаги, заметки, чашка с давно остывшим чаем и старая печатная машинка, ожидавшая хозяйку на массивном деревянном столе. Ангелина сняла очки, потерла переносицу и опустилась в кресло. Она положила пальцы на клавиши. — Начнём.       Раздался первый щелчок. Затем второй. Металл ударил по бумаге, каретка сдвинулась вправо, а резкий звон прозвучал почти торжественно.       Работа началась.

***

      Максим Левин проснулся ровно в 07:20, впервые так рано за долгое. Просто за последние годы график приема клиентов настолько возросся, что принимать их приходилось чуть ли не с девяти утра. Глаза открылись сами собой за несколько секунд до того, как экран телефона загорелся мягким светом.       Он потянулся, недовольно поморщившись от утренней сухости во рту. Не стоило заменять воду виски вчера перед сном, но алкоголь в его буднях стала настолько обыденной вещью, что он чаще употреблял его, нежели офисный планктон кофеин.       Он замер. Странная мысль. Настолько странная, что он даже нахмурился. Но уже через секунду отмахнулся. Мало ли что лезет в голову после сна. Он сел на край кровати и сунул ноги в тапочки.       Не смотря на халатное обращение к своему здоровью, Максим не любил беспорядок. Даже тапочки, темно-синие, всегда стояли параллельно друг другу. — И что? — пробормотал он себе под нос.       Мысль прозвучала настолько отчётливо, словно кто-то произнёс её рядом. Мужчина провёл рукой по лицу и направился в ванную. Зеркало встретило его привычным отражением. Высокий мужчина сорока лет, ухоженный, подтянутый, с тщательно уложенными волосами и небрежной на вид небритостью, на создание которой уходило куда больше времени, чем должно было. Так уж получилось что этот имидж продавался лучше всего.       Он открыл воду. Почистил зубы. Умылся. Посмотрел на себя ещё раз. Ничего необычного, все как всегда.       Левин был доволен своей внешностью. Не настолько, чтобы признаться в этом вслух, но достаточно, чтобы задержаться перед зеркалом на несколько лишних секунд и улыбаться самому себе. — Да пошла ты, — автоматически ответил он отражению.       И только потом нахмурился.       Кому именно он это сказал?       В квартире никого не было. Абсолютно никого. Проверил душевую на всякий случай. Никого. Ладно. Душ занял ровно пять минут, и пока горячая вода стекала по плечам, голос молчал.       Максим даже начал думать, что всё это ему показалось. Недосып, стресс, алкоголь, совесть, всякое бывает. Но стоило ему открыть холодильник и задумчиво посмотреть на контейнер с салатом, как голос вернулся.       Была у него одна только проблема — Максим ненавидел готовить. Если бы существовала возможность питаться исключительно кофе и чужими обещаниями, он бы давно на неё перешёл.       Он захлопнул дверцу холодильника и истерично начал озираться, словно кто-то и вправду мог стоять рядом. — Кто здесь?!