Полярная ночь

Денис устало опустился на диван рядом. Почти сразу неловко сместился к самому краю, будто даже сейчас боялся случайно нарушить чужие границы. — Осколки я смёл как смог, — тихо сказал он. — Но ты всё равно осторожнее ходи. Завтра ещё тряпкой пройдусь. Стекло такая штука, любит потом неожиданно в пятку впиваться. Лёша только кивнул. Чувство вины становилось всё тяжелее. Он понимал, что окончательно злоупотребляет чужим гостеприимством. Но сейчас мысль остаться одному казалась почти невыносимой. Некоторое время они сидели молча. Потом Лёша глухо сказал: — Я его видел. Денис не перебил. — За окном. Я знаю, ты не веришь. Но я не могу быть сумасшедшим. Не могу. Я правда его видел. Денис долго смотрел куда-то в темноту. Потом подтянул ноги на диван и сел чуть ближе. — Я не считаю тебя сумасшедшим. Я считаю, что ты пережил слишком многое за слишком короткое время. Он ненадолго замолчал. — Когда человек видит такое... психика иногда начинает защищаться очень странными способами. Я не врач, но за столько лет насмотрелся всякого. Люди слышат голоса погибших. Видят тех, кого уже давно нет. Просыпаются среди ночи и готовы поклясться, что убийца стоит прямо перед ними. Это не делает их сумасшедшими. Лёша устало усмехнулся. — Посттравматические расстройства. Острые стрессовые реакции. — Во-во. Именно это я и пытался сказать. Несколько секунд оба молчали. Потом Денис осторожно добавил: — Может быть, ты всё-таки увидел там человека. Настоящего. Того, кто сделал это с твоей матерью. А память уже потом... достроила остальное. Не знаю. Я не буду делать вид, что понимаю, что с тобой происходит, док. Но одно знаю точно. — Он посмотрел Лёше прямо в глаза. — Для тебя это было настоящим. И этого уже достаточно, чтобы тебе было страшно. Лёша плотнее закутался в плед, будто пытался спрятаться от всего остального мира. Было погано. От всего этого. И, наверное, больше всего — от собственного бессилия. Он действительно не понимал, что делать дальше. После долгого молчания Денис тихо сказал: — Я знаю, что такое терять близких. Даже если ты не был близок с матерью, ты всё равно её любил. Ты по-другому не умеешь. Лёша невесело усмехнулся. Сам не заметил, как придвинулся чуть ближе. Денис посмотрел на него с заметной неловкостью. После всего, что уже успел сказать этой ночью, он будто опасался любого лишнего движения. Но не отодвинулся. Только слегка подобрал плечи. — Кого ты потерял? — Брата, — ответ прозвучал спокойно — Старшего. Позвонили однажды и сказали, что его больше нет. Я тогда был уверен, что сейчас весь мир переверну. Хоть что-нибудь сделаю. Денис коротко усмехнулся. — А в итоге хватило сил только выйти покурить, чтобы никто не видел, как меня трясёт. Почему-то кажется, что взрослые мужики должны переносить такое молча. Особенно если ты полицейский. Только молчать получается не у всех. Кто-то начинает пить. Кто-то перестаёт спать. Кто-то просто становится пустым. Он пожал плечами. — Я, наверное, тоже не очень хорошо справился. — Твой брат тоже был полицейским? — тихо спросил Лёша. — Погиб при исполнении? Кажется, он попал в точку. Денис не ответил сразу. Несколько секунд просто смотрел куда-то в стену. Потом коротко кивнул. — Ага. Мы с детства оба этим бредили. Всё в сыщиков играли. Потом оба выучились, оба форму надели. И оба быстро поняли, что работа совсем не такая, как представлялось. Лёша ждал, не перебивая. — Он всё говорил, что хочет на север. Что здесь жизнь настоящая. Тяжёлая, зато без всей этой городской показухи. Уже билеты смотрел... вещи понемногу собирал. Не успел. Тишина снова ненадолго накрыла комнату. — Поэтому ты сюда переехал? — осторожно спросил Лёша. Денис долго не отвечал. Потом пожал плечами. — Наверное. Сначала казалось, что я просто закончу за него то, чего он не успел. — Он криво улыбнулся. — А потом как-то незаметно прошло столько лет, что уже и сам не понял, почему именно решил остаться. Полярная ночь за окном оставалась такой же безнадёжно чёрной. Без единого намёка на просвет. В комнате тоже было темно. Только их общее усталое дыхание. Только две чужие боли, которые на короткое время оказались рядом и позволили друг другу просто существовать. Лёша почти незаметно придвинулся ещё ближе. Так, что их плечи и бока почти соприкасались. — Ты тоже с ума сходил, когда он умер? — тихо спросил он. — Тоже видел что-то, чего не могло быть? Денис резко повернул голову. Несколько секунд просто смотрел на него. В его взгляде появилось что-то такое, что Лёша раньше никогда не видел. Не страх. Не растерянность. Скорее воспоминание. Казалось, Денис сейчас скажет что-то важное. Что-то, что объяснит всё сразу. Почему он так боится потерять людей. Почему всегда оказывается рядом. Почему смотрит на чужую боль так, будто пытается закрыть её собой. Он даже открыл рот, но ничего не сказал. Только отвёл взгляд. Будто существовали вещи, которые можно пережить, но нельзя произнести. — Нет, — наконец тихо ответил он. — Я сходил с ума по-своему. По-другому. — Расскажи про брата, — попросил Лёша. — Какой он был? Он сам не заметил, как окончательно перестал держать расстояние. Просто придвинулся ближе, пока их плечи не соприкоснулись, а потом и бок не коснулся его тёплой стороны. Денис это заметил. Конечно, заметил. На его лице на секунду появилось то самое растерянное выражение, которое Лёша уже успел несколько раз поймать — будто суровый полицейский внезапно не знал, что делать с собственной уязвимостью. Но он быстро собрался. Денис был полицейским до конца, даже тогда, когда мысли путались. — Он был... — начал он и неожиданно улыбнулся. — Он был громче меня. — В смысле? — В прямом. Если я сначала думал, потом делал, то он сначала делал, а потом уже думал, как выкрутиться. В голосе Дениса впервые за долгое время появилось что-то лёгкое. Он рассказывал. О брате. Об их детстве. О бесконечных ссорах, драках и примирениях. О том, как Димка всегда лез вперёд, если видел несправедливость, даже когда его об этом никто не просил. Потом Денис достал телефон и показал фотографии. На одной из них двое почти одинаковых молодых мужчин смотрели в камеру совершенно счастливыми глазами. Они стояли рядом с женщиной, которая с гордостью держала перед собой огромный помидор, будто это был главный трофей её жизни. Лёша тихо усмехнулся. — Это что? — Мамин рекордный урожай, — серьёзно ответил Денис. — Она потом всем соседям рассказывала, что вырастила его сама. Хотя половину лета поливала его Димка. На другой фотографии Денис стоял в форме рядом с братом на площади их города. Димка был без формы. Наверное, к тому времени он уже успел разочароваться в полиции. Они действительно были очень похожи. Одинаковые вьющиеся русые волосы. Одинаково яркие голубые глаза. Одинаковое упрямое выражение лица, будто чувство справедливости им выдали вместе с рождением. — Он однажды мне руку сломал, — вдруг сказал Денис. Лёша повернулся к нему. Кажется, Денис уже совсем забыл, что ещё недавно смущался их близости. — Как? — Мы батин жигуль загнали в лужу. По самые двери. Я серьёзно, машина там почти утонула.  Батя бы нас убил, поэтому надо было вытаскивать. Димка говорит — иди доски под колёса подкладывай. Ну я пошёл. А потом он на меня и наехал. — На руку? — Ага. Денис тихо рассмеялся. — Самое смешное, что батя больше переживал за машину. Сначала посмотрел на жигуль, потом уже на меня. Но нам обоим тогда досталось. Лёша тихо засмеялся, откинув голову на спинку дивана и коснувшись щекой Денисова плеча. На несколько секунд паника отступила. Стало спокойно. Так спокойно, как не было уже очень давно. И он почти успел забыть, как это ощущается. Денис смущённо улыбнулся. Но отстраняться не стал. — Я могу поспать на полу рядом, — негромко сказал он. — Если тебе вдруг станет страшно, ты хотя бы будешь знать, что я тут. — Ни в коем случае, — оживился Лёша. — Это твой дом. Если кто и должен спать на полу, так это я. — И я должен отправлять гостя спать на пол? Ну уж нет. Ложись сюда. Ложись, я сказал. Лёша даже не пошевелился. Его голова всё ещё лежала тяжёлым, сонным грузом на плече Дениса. — Спасибо, что пустил, — пробормотал он почти сквозь сон. — Здесь мне хотя бы немного спокойнее. — Потому что у меня пистолет? — Ага. Он ненадолго замолчал, а потом добавил: — А ещё потому, что твой храп отгоняет всех страшных тварей вокруг. — Эй. Вот это уже неправда, — возмутился Денис. — Злодей. За окном выл Южак. Возможно, уже совсем скоро выйти из дома станет невозможно. Ураган набирал силу с каждым днём, ломая привычный ритм города, заметая дороги и стирая границы между домами и бесконечной белой пустотой. Утром Лёша проснулся один. Он долго лежал, глядя в темноту комнаты, пока сознание медленно возвращалось к реальности. Голова неприятно болела, но страха не было. Почти. События прошлой ночи всё ещё сидели где-то глубоко внутри, но уже не давили так сильно. Может, Денис был прав. Может, его измученный мозг действительно пытался защититься и придумал то, чего не существовало. Приедет следственная группа. Разберётся. Найдёт виновного. И не будет никакого существа в окне. Только полярная ночь, бессонница и человеческая психика, которая иногда ломается самым странным образом. Но вместе с этим Лёша чувствовал почти физическую потребность убедиться, что он всё ещё способен контролировать хоть что-то. Что безопасность может зависеть не только от чужого присутствия рядом. И возможность проверить это появилась быстрее, чем он ожидал, будто сама судьба решила подсунуть ему повод. Денис позвонил через несколько часов. Связь рвалась — Южак упрямо рвал провода, превращая любой разговор в набор обрывков. Но общий смысл Лёша всё-таки уловил. — Снегоход… один из… рука совсем никакая… — доносилось из трубки. Этого хватило. Лёша понял — он нужен в больнице. И не стал ждать. Путь от дома Дениса до больницы оказался настоящим испытанием. Он даже не представлял, что Южак способен разгуляться настолько. Несколько раз приходилось прижиматься к стенам домов, закрывая лицо руками, просто чтобы снова открыть глаза. Снег бил в лицо с такой силой, будто пытался пробить кожу. Видимость исчезала полностью — иногда он не видел дальше собственного вытянутого пальца. Если бы не несколько слоёв тёплой одежды, он бы, скорее всего, остался где-нибудь посреди улицы, постепенно превращаясь в очередной сугроб. Но он дошёл. В больнице быстро выяснилось, что произошло. Полиция пыталась прочёсывать ближайшие районы. Глупо. Почти безнадёжно. Но что ещё им оставалось? После нескольких новых сообщений о пропавших людях они всё равно вышли в бурю, даже понимая, что сами могут не вернуться. Один из дежурных снегоходов перевернуло порывом ветра. Водителю повезло — он врезался в металлическое ограждение и только сильно распорол руку торчащим штырем. Рана выглядела страшно, но была обычной. Той, которую можно обработать, зашить и дождаться, пока организм сделает своё дело. Особенно у такого молодого парня. На таких, как правило, всё заживало быстрее. — Дерьмо… — бормотал парень сквозь зубы, пока Лёша стягивал края раны. — Больно, блять. Конечно, было больно. Иначе и быть не могло. Лёша сделал всё, что мог — обработал, обезболил, попытался уменьшить страдания настолько, насколько позволяли условия. Но нормального анестезиолога в этой больнице уже давно не было, а полноценной операционной в такие дни можно было ждать дольше, чем окончания Южaка. Так что оставалось только это — полевые условия. — Нафиг вы вообще туда ездите? — раздражённо спросил Лёша, затягивая очередной узел. — Поубиваетесь ведь всем отделом. Ради пары человек? Парень поморщился и отвернулся, стараясь не смотреть на собственную руку. — Если бы это была пара человек, мы бы сидели дома, — устало ответил он. — А тут… Он замолчал. Лёша поднял глаза. — Сколько уже? Несколько секунд было слышно только завывание ветра за окнами и треск старых батарей. — Семеро, — наконец сказал парень. — Семеро числятся пропавшими без вести. Лёша почувствовал, как пальцы на секунду сами собой напряглись. — Семеро? — Ага. Прошлый раз Южак забрал меньше. И тогда всё выглядело как несчастные случаи. А сейчас… — он тяжело вздохнул. — Сейчас уже рассматривают как убийства. Сам понимаешь. Лёша замер с иглой в руке всего на секунду. Потом продолжил работу, стараясь, чтобы руки не дрогнули. — Сам-то веришь, что это убийства? — спросил он тихо. Он почти надеялся услышать что-то другое. Что местные просто накрутили себя. Что маленький город, полярная ночь и бесконечный страх сделали своё дело. Парень помолчал. — Раньше не верил, — признался он наконец. Он посмотрел на свою руку, потом снова отвернулся. — Сейчас уже кажется, что не всё так просто. — Почему? — упрямо спросил Лёша. Оказывается, когда от твоих действий зависит, останется ли у человека рабочая рука, люди становятся удивительно откровенными. Парень поморщился, когда игла снова прошла через кожу. — Странно всё это, — прошипел он. — Слишком много пропавших сразу. И ещё… Он замолчал, будто сам не хотел продолжать. — Когда тело Оли подняли, я сначала подумал, что всё нормально. Ну, медведь. Бывает. Север всё-таки. Лёша молча слушал. — А потом начал думать, — продолжил парень тише. — Что-то не сходится. Лёша остановился. Совсем ненадолго, но достаточно, чтобы парень заметил. Он не врал, не пытался напугать и не преувеличивал. Говорил просто то, что видел. И от этого становилось только хуже. Потому что врач, которому он сейчас доверял, вполне мог оказаться главным подозреваемым в этом деле. — Почему не сходится? — спросил Лёша. — Прошлая жертва медведя примерно так же выглядела. Кажется логичным. — Я тоже так думал, — ответил парень. — Сначала. Но потом вспомнил кое-что. Ты же был там, когда мы тело доставали? Но самого места не видел. Лёша нахмурился. — И что? — В прошлый раз крови было море. Метров на пять вокруг. Следы были везде. Медведь таскал тело, рвал его, доставал кишки… ну, сам понимаешь. А там… Там было чисто. В процедурной стало тихо. — Снег белый, — продолжил он. — Будто ничего и не происходило. Как будто её загрызли где-то в другом месте, а потом просто положили туда. Лёша медленно опустил взгляд. — Поэтому и вопросы появились, — закончил парень. — Что за хрень происходит? Хотелось бы уже разобраться поскорее. Лёша сделал последний узел. Затянул чуть крепче, чем требовалось, и только потом отпустил нить. — Спасибо, — выдохнул парень, когда Лёша наконец закрыл шов повязкой из грубого мохнатого бинта. Других в больнице уже давно не было. — Не отвалится? — Не должна, — улыбнулся Лёша. — Я бы, конечно, выписал нормальные препараты, но ты их сейчас всё равно не купишь. Поэтому дам из запасов. Только тихо. А то в больнице решат, что я тут тайно разбогател. Парень тихо засмеялся, осторожно двигая пальцами зашитой руки. Он благодарно принял антибиотики и выслушал привычные наставления о том, что нельзя мешать их с алкоголем. Судя по выражению лица, соблюдать их он не собирался. Лёша не стал читать нотации. В Заполярном легко было начать пить. Особенно сейчас. — Спасибо, — повторил парень. — Я мало чем могу отблагодарить, но… — Медицина бесплатная, — напомнил Лёша. — Работаем за идею. — Это понятно. Просто… Парень замялся, словно думал, стоит ли вообще говорить. — Мы найдём эту падлу, — наконец сказал он. — Того, кто с твоей матерью это сделал. Он снова запнулся. Наверное, понял, что сказал слишком много. Но был молодым. Горячим. И ещё не научился взвешивать каждое слово. — За то, что он заставил тебя слушать, как он её убивает… — тихо добавил он. — За это я ему отдельно всё объясню. От души. Лёша ничего не ответил, только кивнул. А потом долго стоял один в маленьком проржавевшем туалете больницы, упираясь руками в холодный край раковины и смотрел на собственное отражение в мутном зеркале, пытаясь собрать воедино свои мысли. Не было никаких следов медведя. Ничего, что указывало бы на обычную звериную смерть. Значит, тварь могла быть умнее, чем он думал. Достаточно умной, чтобы прятать следы и делать всё похожим на случайность. Но тогда почему с его матерью она этого не сделала? Что-то не сходилось. И ещё хуже было другое. Парень сказал, что убийца звонил ему. Заставлял слушать, как он медленно вырывает из его матери последние остатки жизни. Но ведь было не так. Или Лёша окончательно сходил с ума. Или… Или в протоколе его допроса была написана абсолютная чушь. Лёша умылся холодной водой в ржавой раковине, несколько секунд смотрел на своё отражение в мутном зеркале. Для храбрости. Храбрости не прибавилось. Выглядел он всё так же — уставший, с серым лицом. Как человек, который слишком долго пытался убедить себя, что всё происходящее можно объяснить. Не получилось. Он вышел из туалета и направился вниз, в подвал. Туда, где старые переходы соединяли разные части этой забытой всеми больницы.  Потому что либо сегодня он найдёт хоть что-то, либо окончательно поймёт, что сходит с ума. Дверь холодильной камеры была опечатана. Проблема. Сорвать печать — значит нарушить закон. Влезть туда, куда ему уже нельзя было лезть. Особенно сейчас, когда следственная группа из области наверняка будет искать любую мелочь, чтобы сделать его удобным виновным. Главный подозреваемый, который сам полез к телу – почти классика. Лёша несколько секунд стоял перед дверью, глядя на бумажную ленту с печатью. Потом устало выдохнул. Смешно — будто у него ещё оставалось что терять. Он протянул руку и сорвал печать. Тело матери было холодным и твёрдым на ощупь. Ткани успели промёрзнуть в холодильной камере и стать почти деревянными. Странно было видеть её здесь. Когда-то Лёша почти не сомневался, что однажды ему всё равно придётся осматривать её тело. Только думал, что это случится гораздо позже. Он натянул перчатки и осторожно ощупал шею. Снаружи — ничего. Оставшиеся хрящи гортани казались целыми. Шею ей не ломали. Значит, язык вместе с частью гортани вырвали, пока она была жива. От этой мысли неприятно свело желудок. Позвонки тоже, насколько можно было определить руками, оставались целыми. Конечно, рентген дал бы более точный ответ, но старый аппарат едва работал даже в хорошие дни, а сейчас тащить туда тело через весь подвал было бессмысленно. Лёша доверился своим пальцам. Повреждений не было. Он осторожно снял бинт, удерживавший нижнюю челюсть, и осмотрел полость рта. Мыщелки нижней челюсти вышли из суставов, но на самой кости перелома не было. Челюсть просто раскрыли с чудовищной силой. Больше ничего, никаких дополнительных травм, только следы невозможной силы. Лёша молча вернул бинт на место. Уже собирался закрыть холодильную камеру, когда вспомнил про Ольгу. Её так и не похоронили. Сначала родственники не могли собрать деньги — в вечной мерзлоте даже смерть обходилась дорого. Потом расследование возобновили, и тело осталось ждать специалистов из области. Он устало посмотрел на вторую печать. Терять уже было нечего. Лёша сорвал её и достал тело Ольги под мигающий свет лампы. От этого снова стало муторно. Отвратительно было не только смотреть на неё. Отвратительно было возвращаться в тот же кошмар, в свою вину, в ту беспомощность, которую он тогда даже не успел до конца осознать. Медведи, особенно полярные, любят выедать самое вкусное. Лица. Мягкие ткани. Внутренности. Иногда придавливают тело так, что ломается грудная клетка. Прошлая жертва — тот рыбак, выглядел почти так же – обглоданное лицо, смятая грудная клетка, вывороченные внутренности. Но теперь Лёша посмотрел иначе. Не глазами человека, мучимого чувством вины. А глазами врача. Он осторожно приподнял остатки кожи пинцетом. И замер. Под подбородком, за ушами, у линии роста волос были тонкие, почти незаметные ровные разрезы. Слишком аккуратные. Таких следов не оставляют когти – их оставляет нож. Кто-то надсекал мягкие ткани по кругу, будто собирался снять лицо целиком. Сердце неприятно ухнуло вниз. Может, медведь действительно рвал тело, но уже после. Глубоко вдохнув, Лёша перевёл внимание на брюшную полость. От живота почти ничего не осталось. Большая часть мягких тканей была уничтожена, органы превращены в кровавое месиво. Но его сейчас интересовало другое. Матка. Если Ольга действительно была беременна, именно здесь могли остаться ответы. Остатки матки он действительно нашёл. Ну, или нечто, больше всего на неё похожее - плотные мышечные стенки, в которых совсем недавно рос плод. Медведь, если верить официальной версии, сожрал именно его. Края были рваными, страшными. Лёша однажды слышал, что хищники не едят нерождённых — ни звери, ни люди. Мясо у них будто бы не такое, не годится в пищу. Может, это и правда была просто байка. Он никогда не проверял и не интересовался. А может, этот медведь действительно не знал никаких правил. Или... Или это был не медведь. Он осторожно извлёк остатки матки — мышечный орган всё ещё держал форму. Потом, среди кровавых сгустков и обрывков тканей, начал осторожно ковырять пинцетом, выискивая что-нибудь ещё. И нашёл. Обрывок пуповины. Крупный, уже хорошо сформированный. Только какой-то странный. Слишком богатый сосудами, почти как разросшаяся опухоль. Лёша наклонился ближе. Пуповина была сизой, давно остывшей, бугристой. Под тонкой оболочкой тянулось слишком много мелких сосудов. На секунду ему показалось, что они шевелятся. Он дёрнулся назад и выронил пинцет прямо в тело. Руки тут же задрожали. Ничего там шевелиться не могло. Ольга была мертва достаточно давно. Наверное, это просто свет мигающей лампы. Или усталость. Или то, как после всего увиденного мозг начинает играть с тобой в очень плохие игры. Лёша заставил себя снова посмотреть вниз. Пинцет лежал в крови, а пуповина, всё так же неподвижно поблёскивала в холодном свете лампы. Собрав волю в кулак, он ещё несколько минут осторожно перебирал органы пинцетом. Больше — ничего. Но и этого оказалось достаточно. Ольгу убил не медведь. Если только медведи за последнее время не научились пользоваться ножом. Лёша медленно перевёл взгляд на обрывок пуповины. Что-то в ней было неправильно. Не только слишком густая сеть сосудов. Что-то ещё. Что-то знакомое. Он уже видел такую странную, почти болезненную избыточность тканей. Совсем недавно. Мысль крутилась где-то рядом, никак не даваясь в руки. Он осторожно вернул всё на место, накрыл тело простынёй и задвинул каталку обратно в холодильную камеру. Закрыл дверь так, словно печать всё ещё была целой. Получилось плохо. Если следователи захотят, они сразу поймут, что сюда кто-то заходил. Плевать. Лёша прислонился лбом к холодному металлу и закрыл глаза. С тех пор как он приехал в этот город, жизнь словно потеряла всякое чувство меры. Вечная мерзлота. Полярная ночь. Самоубийцы. Изуродованные тела. Существо с жёлтыми глазами, которого не могло существовать. И... Он резко открыл глаза. Самоубийца. Парень из приёмного покоя. Тот самый, у которого на предплечье был глаз. Лёша тихо выругался. Как он вообще умудрился забыть? Всего несколько дней назад человек с глазом, выросшим прямо на руке, казался самым невозможным, что он видел в своей жизни. А теперь это воспоминание утонуло среди всего остального ужаса, словно было чем-то совершенно обыденным. Нет. Именно тогда всё и началось. Он сорвался с места. Холодные подземные переходы больницы гулко отдавались под его шагами. Лёша почти бежал, не замечая ни усталости, ни боли в раненых ладонях. Если он ещё не сошёл с ума окончательно, значит, ответы нужно искать именно там. В той палате уже давно никого не было. С тех пор там никто больше не лежал. Всё убрали. Кровь отмыли. Постель перестелили. Личные вещи изъяли и, разумеется, обыскали. Ничего. Но если бы на месте того парня оказался он сам? Если бы понял, что умирает в своем кошмаре и времени почти не осталось? Он бы попытался что-нибудь оставить. Записку. Одно слово. Любую зацепку, которую кто-нибудь однажды сможет найти. Лёша перевернул матрас, осмотрел кровать снизу. Потом выдернул ящики из тумбочки, вытряхнул их на пол, простучал днище. Проверил подоконник, батарею, шкаф. Пусто. Он медленно опустился на пол и закрыл лицо ладонями. Нет. Это не могло быть совпадением. Парень с глазом на предплечье. Ольга. Его мать. Существо. Всё это слишком хорошо складывалось в одну картину, чтобы оказаться цепочкой случайностей, только самой картины он всё ещё не видел. Мысли расползались как талый снег по грязному асфальту. Чем сильнее он пытался ухватить хоть одну, тем быстрее она исчезала. Он бессильно опустил руки. И только тогда заметил стену. Вернее, самый её низ. Над самым плинтусом штукатурка была чуть темнее, словно кто-то долго царапал её острым металлом. Если бы Лёша сейчас не сидел на полу, он бы никогда этого не увидел. Он подполз ближе, уже не думая о том, как он выглядит, и прищурился. Буквы были крошечными, неровными, их словно выводили дрожащей рукой, уже почти не чувствуя пальцев. Чем-то очень тонким и острым. Игла от капельницы, например. Лёша задержал дыхание и медленно разобрал последнее слово. Потом первое. И только потом прочитал всю фразу целиком. «Он хочет голубые глаза». Сердце тяжело ухнуло вниз.