Полярная ночь

Южак набирал силу. Пустынные улицы замело почти до окон первых этажей. Жители наглухо закрыли и утеплили рамы, пытаясь хоть немного защититься от ветра. Полярная ночь и без того стирала очертания города, а теперь метель окончательно превратила его в чёрное бесформенное пятно. Лёша брёл, низко опустив голову. Иногда порывы ветра были такими сильными, что едва не валили его с ног. Тогда он прижимался к стенам домов, цеплялся за фонарные столбы и ждал, пока очередной удар немного ослабнет. Пальцы уже почти не слушались. Лицо давно онемело. До дома было далеко, но идти всё равно пришлось. Потому что иначе он окончательно сойдёт с ума. Он должен был ещё раз осмотреть квартиру матери. Как бы ни хотелось никогда больше не переступать её порог. Потому что впереди маячил куда больший кошмар, если он ничего не сделает. А доверять кому-либо Лёша больше не мог. Дорога растянулась в бесконечность. Когда он наконец ввалился в заметённый подъезд, то поймал себя на мысли, что ещё пара сотен метров — и уже не дошёл бы. Стал бы одним из тех, кого потом неделями ищут в сугробах. Или вовсе не ищут. Дверь квартиры была опечатана. За сегодняшний день это оказалась уже третья печать, которую он сорвал. Странно, как быстро человек привыкает нарушать закон. Первый раз страшно. Второй — неловко. Третий проходит почти машинально. Лёша вошёл в тёмную прихожую, захлопнул за собой дверь и несколько секунд просто стоял, растирая окоченевшие руки. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире. Тишина. Пустота. И неожиданное тепло — здесь оказалось теплее, чем он запомнил. Он включил фонарик, луч дрогнул в руке и медленно скользнул по полу. Грязь. Битое стекло. Окурки. И тонкая тёмная дорожка засохшей крови. Той самой, что осталась здесь, когда он, обезумев от ужаса, полз к выходу, раздирая ладони об осколки. Лёша замер. Идти дальше не хотелось. Пришлось. В комнату он заглядывал осторожно. Сначала только высунулся из-за дверного косяка и на несколько секунд крепко зажмурился, потому что боялся снова увидеть его. Наконец Лёша заставил себя открыть глаза. Ничего. Он нащупал выключатель. Под потолком вспыхнула старая лампочка, залив комнату тусклым жёлтым светом. Стало только хуже. Комната выглядела жалко. Типичный бомжатник, в котором люди уже давно не живут, а медленно доживают. Грязные бутылки. Прожжённая мебель. Прокуренные шторы. Всё было покрыто той особой запущенностью, которая появляется не за один день и даже не за один год. Раньше здесь тоже было бедно, но тогда здесь хотя бы пахло домом. Теперь не осталось ничего. В углу, возле старого дивана, темнело большое высохшее пятно крови. Наверное, именно там она и умерла. Лёша крепко зажмурился, к горлу подкатила тошнота, но он заставил себя сглотнуть её вместе с воздухом. Надо было искать. Он медленно обошёл комнату. Заглянул в шкафы, провёл лучом фонаря по полкам, присел, чтобы посмотреть между мебелью и стеной, проверил даже щели под диваном. Ничего. Пятясь назад — всё ещё не решаясь повернуться к комнате спиной, он дошёл до двери напротив. Той самой, своей старой комнаты. Щёлкнул выключателем. Комната почти не изменилась, будто время остановилось сразу после его отъезда. Здесь не было ни грязи, ни пустых бутылок, ни окурков. Кровать была аккуратно застелена. На письменном столе всё ещё лежали старые тетради. На стенах висели плакаты, приколотые теми самыми канцелярскими кнопками, которые он когда-то воровал из школы. Даже лампочка здесь горела ярче, будто мать специально вкрутила сюда самую хорошую из всех, чтобы он, как в детстве, не портил глаза за книжками. Он медленно провёл рукой по спинке стула. Пыль была, но её оказалось удивительно мало. Словно в эту комнату никто не заходил. Или заходили только затем, чтобы ничего в ней не трогать. Письменный стол. Кровать. Книжный шкаф. Даже старый свитер, забытый когда-то на спинке стула. Всё осталось на своих местах. Потускнело от времени, но сохранило его. Что бы ни стало потом с его матерью, эту комнату она так и не смогла уничтожить. На письменном столе лежала толстая пачка листов, сложенных пополам и перетянутых старой резинкой. Лёша осторожно снял её. Каждый лист был исписан мелким материнским почерком. Где-то буквы оставались ровными, аккуратными, почти школьными. Именно так она писала когда-то давно, когда он только учился выводить первые слова. Он вдруг отчётливо вспомнил её руку поверх своей — тёплую, терпеливую. Она снова и снова заставляла его переписывать буквы, пока те не становились красивыми. Но дальше почерк менялся. Строчки начинали заваливаться набок. Буквы расползались, становились крупнее, небрежнее. Где-то слова налезали друг на друга, словно она писала второпях или уже не могла удержать ручку ровно. На нескольких страницах чернила расплылись тёмными пятнами. То ли от слёз, то ли от дрожащих рук. Лёша сел на кровать и принялся читать письмо за письмом. Все они были адресованы ему, но ни одно так и не было отправлено. Мать писала о том, как живёт. Как ждёт его. Что в городе ничего не меняется, а сама она с каждым годом становится всё меньше похожа на человека, которым когда-то была. Просила прощения. Иногда ругала себя. Иногда просто рассказывала, как за окном снова началась полярная ночь или как на рынке наконец привезли свежую рыбу, и ей вдруг вспомнилось, что Лёша всегда любил её. Она будто разговаривала с ним все эти годы, только никогда не решалась отправить ни одного письма. Что-то болезненно сжалось под рёбрами. Лёша перевернул ещё один лист. Он не сразу услышал, как в квартире открылась входная дверь. Холодный воздух прокатился по коридору. Он затих. Сердце пропустило удар. В голове не осталось ни одной мысли, только одна простая, оглушающая уверенность: оно пришло за ним через метель. Лёша торопливо запихнул письма в рюкзак и замер на кровати, не смея даже пошевелиться. Шаги послышались совсем близко. — Ты вскрыл опечатанную квартиру, — глухо произнёс Денис из соседней комнаты. Лёша закрыл глаза и выдохнул так глубоко, будто только сейчас снова научился дышать. Это был не он. Просто Денис. — Ну какого чёрта... — устало выдохнул Денис, заходя в комнату. Он, кажется, совсем не удивился, только выглядел так, будто за последние несколько дней не спал вовсе. — Нет, я не удивлён, — сказал он, снимая перчатки. — Я просто пытаюсь понять, зачем. — Так ведь это моя квартира, — спокойно ответил Лёша. — После смерти матери стала моей. Почему мне нельзя прийти в собственный дом? — Потому что он опечатан до приезда следственной группы. — А... — Лёша коротко кивнул. — Значит, вот что за бумажка была на двери. Денис прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Потом сел на край кровати. — Чего ты надеялся здесь найти? Лёша долго молчал. — А ты как думаешь? Тут творится какая-то чёртова срань. Мне никто не поверит. Я почти уверен, что стану главным подозреваемым. Значит, я должен найти хоть что-нибудь раньше них. — Пока что ты находишь только проблемы, — тихо ответил Денис. — Потому что убийцы очень любят возвращаться на место преступления. Лёша невесело усмехнулся. — Даже ты... — он осёкся. — Ты ведь мне на самом деле не веришь? За окном глухо завыл Южак. Старый дом тихо скрипнул сваями, словно слушал их разговор. Денис покачал головой. — Не важно, во что верю я. — То есть не веришь. — Лёш. — Он устало потёр переносицу. — Я верю тебе. Именно тебе. Но если следственная группа решит сделать тебя подозреваемым, моя вера ничего не изменит. Уголовные дела не строятся на том, что участковый кому-то доверяет. Лёша медленно отвёл взгляд. — Тогда какого чёрта ты сам сюда припёрся? — спросил он уже совсем тихо. — Или ты мне маячок в ботинки засунул? Денис коротко хмыкнул и расстегнул полицейскую куртку. Под ней оказался тёплый шерстяной свитер и старый вязаный шарф. Домашний, почти нелепый вид для человека, которого весь город привык видеть в форме. — Соседка позвонила. — Та горбатая бабка напротив? — Ага. — Она всё ещё живёт у глазка? — По-моему, она в него уже вросла. Лёша впервые за день улыбнулся. — Увидела, как какой-то подозрительный тип вскрывает опечатанную квартиру, — продолжил Денис. — И решила проявить гражданскую сознательность. — Молодец какая. — Молодец, — согласился Денис. — Только я сразу понял, что это ты. — Почему? Денис пожал плечами. — Потому что только ты способен нарушить закон исключительно ради того, чтобы его же потом помочь расследовать. Они помолчали какое-то время. Хотелось много чего сказать. Но Лёша уже успел для себя решить, что доверять никому не будет. Даже Денису — пусть тот и был на его стороне, и уже помогал ему больше, чем кто-либо в этом городе. Даже ему. Он не захотел думать об этом дальше. Почему-то не захотел. Снял промёрзшие ботинки под удивлённым взглядом Дениса и забрался на кровать с ногами, кутая ледяные ступни в одеяло. — Арестуешь меня теперь? — мрачно спросил он. — Ну да, конечно. Я же злостный рецидивист, убийца. А я вот никуда не пойду. Придётся тебе брать меня силой. Денис тихо усмехнулся и подсел ближе. Потом забрался ладонью под одеяло и осторожно накрыл его ледяную ступню своей тёплой рукой. Стало теплее. Лёша смущённо улыбнулся и опустил глаза. На пару секунд ему даже показалось, что надо всё-таки вывалить Денису всё, что он держит в себе. Что никому другому в этом городе он уже не сможет довериться сильнее. Но он тут же отмахнулся от этой мысли. — Она мою комнату сохранила, — тихо сказал он, не глядя Денису в глаза. — Почему? Почему она никогда не пыталась вернуться, если помнила меня? Может, всё это и не случилось бы, если бы она тогда позволила мне помочь ей. — Зависимость иногда сильнее человека. Даже сильнее материнского чувства. Они замолчали. Южак снаружи бился в стены дома, словно пытался сорвать его с места. Старые рамы глухо постанывали под ударами ветра. Лёша не очень понимал, что теперь делать с собой. Может, лучше было бы замёрзнуть по дороге сюда. Остаться где-нибудь под снегом и так никогда и не узнать, что мать всё это время всё-таки помнила его. Что какая-то часть её так и не умерла. Ненавидеть было бы проще. Он поёрзал и лёг на бок, молча глядя на Дениса. Интересно, что тот сделает теперь. Арестует? Поднимет за шиворот и выведет из квартиры? Но Денис просто сидел рядом. И от этого почему-то становилось ещё тяжелее. Слёзы подступили сами собой. Лёша поспешно прикрыл рукавом глаза. Плакать сейчас не хотелось. Просто организм, кажется, решил за него. — Эй, док, — тихо вздохнул Денис. — Не надо. Посмотри на меня. — Я бы с радостью, — глухо выдавил Лёша. — Только... не могу остановиться, блять... Денис ничего больше не сказал. Просто лёг рядом, прямо как был — в куртке, в шапке, не разуваясь. Осторожно коснулся его плеча и медленно притянул к себе. Лёша почти сразу сдался. Уткнулся лицом в тёплый свитер под курткой и наконец позволил себе перестать держаться. Он плакал долго. Совсем не по-мужски — всхлипывая, судорожно хватая воздух, иногда беспомощно сжимая пальцами чужой свитер. Денис только неловко гладил его по волосам, будто ничего другого сейчас и не требовалось. Когда Лёша наконец успокоился, ветер за окном словно тоже немного стих. Или ему только показалось. — Тебя в отделе потеряют, — тихо сказал он, приподнимая голову. — Решат, что тебя тут убили... Или что ты сам в метели замёрз. — Не потеряют. Денис тыльной стороной ладони стёр с его щеки остатки слёз. Коснулся скулы, подбородка. — Я сказал, что поехал к тебе. Лёша хрипло усмехнулся. — Странные у тебя методы задержания. — Это ты о чём? — Ты всех подозреваемых обнимаешь прямо на месте преступления? Несколько секунд Денис молча смотрел на него. Потом всё-таки не выдержал и тихо рассмеялся, опуская голову. — Только самых опасных. Рецидивистов. Злостных нарушителей порядка. Он был слишком близко. Настолько, что Лёша чувствовал тепло его тела даже сквозь одежду. Слышал дыхание. Видел усталость на лице, которую Денис так старательно прятал за своей привычной суровостью. И вдруг понял, что ему это нравится. Среди всего этого кошмара — среди метелей, страха и ощущения, что мир окончательно сошёл с ума, ему хотелось хотя бы немного тепла. Немного покоя. Денис приносил и то, и другое. — Так что ты там говорил… — протянул Лёша почти шёпотом. — Пауков боишься? Пауков, высоты и… — Пауки жуткие, — слишком быстро перебил Денис. Лёша едва заметно улыбнулся. — У них такие мерзкие лапки, ты видел? — продолжил Денис с совершенно серьёзным лицом. — У нормального живого существа не должно быть таких лапок. Это противоестественно. — Их ещё и восемь, — напомнил Лёша. Денис медленно кивнул. — Вот именно. Он понизил голос, будто говорил о чём-то действительно ужасном: — Просто представь. Восемь маленьких лапок, которые могут одновременно двигаться. — Какой кошмар, — тихо сказал Лёша. — Ужасает. — Почти как монстр с гипнотическим взглядом. Денис посмотрел на него и понял шутку не сразу. А потом тихо усмехнулся. Лёша тоже рассмеялся. И впервые за последние дни этот смех не был нервным. Не был попыткой убедить себя, что всё нормально. Просто смех. Он замолчал, глядя на Дениса, и вдруг понял одну простую вещь. Если он хочет чего-то — он должен делать это сам. Не ждать, пока кто-то спасёт его. Не надеяться, что кто-то другой разберётся со всем этим. Это касалось не только расследования. Наверное, это касалось и Дениса. — Иди ближе, — сказал Лёша. — Ещё. Денис не спорил. Он просто взял его за плечи, притянул к себе, и они тихонько столкнулись лбами. Лёша поцеловал его первым — наверное, так было честно после всего, что успело между ними случиться. Сначала в уголок губ, поморщившись от щетины, будто наткнулся на наждачку. Потом — уже не морщась. Денис напрягся, но не отодвинулся. И ничего не сказал. А через секунду прижал его к себе так, что рёбра заныли, будто пытался вжать Лёшу в собственную грудную клетку. Словно ждал этого разрешения слишком долго и теперь боялся, что если ослабит хватку — всё исчезнет. Они целовались долго. В тишине, которую разбавлял только вой ветра за окном. Без надрыва, без спешки. Скорее так, как пьют последний глоток кофе, когда уже поняли, что чашка пуста. Может, так оно и было. Денис водил ладонями по его одежде, не решаясь залезть под неё. То ли из-за холода, то ли он сам боялся переступить черту, которую никто не проводил. Лёша бы позволил. Наверное, даже хотел. Сейчас, принимая эти поцелуи и чувствуя, как от простого трения в паху становится тесно и тяжело, он перестал думать вообще. Голова работала как приёмник, который поймал только одну волну — ту самую низкую, гудящую. Денис опрокинул его на спину, нависая сверху. И у него было такое лицо, будто он украл что-то и теперь не знает, куда это деть. Виноватое, но упрямое. Понимал, что нельзя — но руки всё равно не слушались. — Дай руку, — сказал Денис, отстраняясь и выпрямляясь над ним. — Обе. Пожалуйста. Лёша протянул их без раздумий. Денис припал губами к запястьям, оставляя мокрые следы и царапая щетиной. Потом прижал обе руки Лёши к своей груди и заглянул ему в глаза. — Ты же знаешь, зачем я здесь, — сказал тихо. Металл щёлкнул сухо и коротко, как выстрел холостым патроном. Лёша не успел даже моргнуть — наручники уже захлопнулись на запястьях, плотно, по-деловому. — Ты шутишь? — Леша дёрнул руками, и наручники звякнули как пустые консервные банки. — Ты всё это время собирался меня арестовать? Денис поднялся. Поправил куртку, потом поморщился, одёргивая ширинку. А когда снова посмотрел на Лешу, взгляд уже был другим. Ровным, без той виноватой теплоты, что была минуту назад. Не как человек, который только что прикасался к нему. Как сотрудник полиции. — Ты вскрыл опечатанную квартиру, Алексей, — спокойно сказал он. — И у меня есть официальное обращение от свидетеля, который это подтверждает. Я не могу просто сделать вид, что ничего не произошло. Лёша несколько секунд молча смотрел на него. Потом тяжело выдохнул. — Пиздец. — Посидишь в участке, — Денис говорил спокойно, даже чуть устало. — Там безопаснее. — Безопаснее? — Леша приподнял брови. — От кого? Я чего-то не знаю? Денис замолчал. Он смотрел ему в глаза слишком долго, и Лёша понял — дело не только в квартире. Денис что-то знал. Что-то, чего не говорил. — Пока что ты сам для себя главная опасность, — сказал он наконец. В участке было темно и пахло ветром. Путь до отделения они проделали в молчании, и дело было не в том, что ураган вырывал слова прямо изо рта. Молчание было другим. Такое бывает, когда двое только что целовались, а теперь один везёт другого в наручниках. Денис отстегнул один браслет, пока Леша натягивал одежду и забирался на полицейский снегоход. В такую погоду даже с двумя свободными руками было рискованно ехать — что уж говорить о закованных запястьях. Когда они добрались до здания, покрытые инеем, с дрожащими от холода коленями, наручники снова щёлкнули на своих местах. Как напоминание о том, что никакой поцелуй не отменяет должностных обязанностей. В дежурке на него посмотрели с лёгким удивлением. Хотя все заранее знали, кто именно вскрыл ту самую квартиру. Просто не ожидали, что Денис доведёт дело до конца. — Откройте камеру, — сказал Денис, глядя куда-то в сторону. — Пусть посидит. Подумает над поведением. — Ты шутишь? — вмешался один из коллег, пожилой мужчина с лицом, выдубленным ветром. — Ты хочешь докторёнка нашего в каталажку засунуть? Леша уже открыл было рот, чтобы возмутиться — прозвище звучало обидновато, особенно в такой момент. Но вовремя прикусил язык. Видимо, сотрудники звали его так уже давно, и спорить с этим не имело смысла. — Пусть посидит, — повторил Денис. Так Леша и оказался в пустой камере временного содержания. Смотрел на Дениса с такой ненавистью, что если бы взгляды могли сверлить бетон, от перегородки осталась бы только пыль. Но Денис не обернулся. Просто кивнул дежурному и вышел, оставив за спиной звук закрывающейся двери. Леша отогревался долго. За время поездки ветер выдул из него всё тепло до последней капли, оставив вместо него только пустоту и мелкую дрожь, которая, казалось, поселилась где-то между позвонков. Теперь оставалось только сидеть в промёрзшей камере, закутавшись в пуховик, и ждать, пока воздух вокруг станет хотя бы не ледяным. Сначала он думал, что просто смиренно отсидит положенное время, как примерный школьник. Но потом до него дошло — сотрудники его знали. Они смотрели на него без той глухой враждебности, с которой смотрят на случайных уголовников. Кто-то даже поморщился, когда Денис захлопнул за ним дверь. Значит, можно было сыграть на этом. — Мужики, — позвал он, и голос прозвучал жалобно, почти по-детски, как у человека, который потерял варежку в сугробе. — Пустите погреться к батарее. Тут совсем дубак, честное слово. Дежурных осталось двое. Пожилой, с лицом, похожим на старую кожаную куртку и его напарник помоложе. Леша знал обоих. И они знали его. Одному из них он пару месяцев назад вскрывал фурункул на спине. Зрелище было настолько неприятным, что они потом неделю шутили, что полиция к таким операциям морально не готова. — Не положено, Лёш, — ответил пожилой. — Сказано — сиди. — Да вы сами понимаете, что бред это всё, — не унимался Леша. Он говорил ровно, стараясь чтобы голос не дрожал. — Я и не знал, что та бумажка на двери что-то значит, если честно. Хотел забрать вещи матери. Понимаете? Мы не попрощались перед смертью. И у меня от неё почти ничего не осталось. Сотрудники переглянулись. На их лицах появилось то самое выражение, которое он уже успел ненавидеть больше всего – жалость. Но ничего не сказали. — Да я не убегу, — пообещал Леша. — На улицу без экипировки не сунешься. Да и вы меня знаете. Я же не какой-нибудь… Через минуту они сдались. Леша даже удивился — в маленьких городах, где все знают друг друга по именам и по историям, доверие заработать просто. Но и потерять его — тоже просто. Достаточно одного неловкого шага. — Только недолго, — буркнул старший. — И если Денис спросит — мы тебя не выпускали. Лёша едва заметно улыбнулся. — Конечно. Ему выдали кружку горячего кофе и посадили ближе к старой батарее, которая больше изображала тепло, чем действительно его давала. Но после холода камеры этого уже хватало. Он обхватил кружку ладонями и впервые за долгое время почувствовал, что вокруг всё ещё есть люди. — Денис тебя хоть не бил? — уточнил старший, прищурившись. — Лицо у тебя какое-то… зареванное. Леша из чистого упрямства чуть было не соврал. Уже открыл рот, чтобы выдать историю про жестокий допрос и вывернутые руки. Но вместо этого только усмехнулся и покачал головой. — Нет, — сказал он тихо, глядя в кружку. — Только поругался немного. А куда он так резко… уехал? Сотрудники переглянулись. Перебросились взглядами. Леша ждал. Они молчали. А потом про него, кажется, забыли. Он сидел тихо, как мышь в старой кладовке, попивал кофе, и ни разу не предпринял попытки сбежать. Поэтому в камеру его возвращать не стали — то ли поленились, то ли пожалели. Леша предпочёл считать себя удачливым. Он устроился на жёстком стуле у батареи. Бессмысленно просиживал последние минуты, которые мог бы потратить на то, чтобы доказать свою невиновность, но вместо этого просто смотрел на тающий пар над кружкой. За окнами стояла полярная ночь — густая, чёрная, без единого проблеска. Леша давно потерял счёт времени. Наверное, прошло много. Или мало. В такие ночи часы текут иначе. Младший из полицейских куда-то исчез. Леша догадался — ушёл в дежурку досматривать сны. Второй остался на посту, лениво перебирал бумажки, а потом начал клевать носом. Леша замер. Старался дышать через раз, не скрипеть стулом, не кашлянуть. Наблюдал, как пожилой полицейский медленно оседает в кресле — сначала плечи, потом голова, потом всё тело. Дыхание стало шумным, ровным, тяжёлым. Это был его шанс. Леша поднялся бесшумно. Подошёл к посту. Рука легла на связку ключей — металл оказался холодным, почти обжигающим. Он стянул их со стола, не сводя глаз с лица дежурного. Тот всхрапнул — тихо, по-стариковски, и Леша выдохнул. Значит, спишь крепко. Спи. Коридор встретил его полумраком и запахом казённого линолеума. Леша прокрался к кабинету Дениса — дверь была закрыта, но замок казался простым. Он чертыхался про себя, перебирая ключи. Первый — не подошёл. Второй — тоже. Третий застрял, и Леша чуть не выругался от злости. Четвёртый вошёл в замок с мягким, почти довольным щелчком. Дверь приоткрылась. Леша шагнул внутрь и прикрыл её за собой, оставив коридор снаружи. Кабинет Дениса был таким же, как он и сам. Аскетичный, немного пыльный, без попытки сделать его уютным. Пара шкафов, старая картотека, рабочий стол, заваленный бумагами. Никаких фотографий семьи, никаких безделушек, ничего личного. Только работа. На спинке стула висела куртка. Леша узнал её сразу — та самая, которую он надевал в тот день, когда ехал с полицией на констатацию смерти. Лёша на секунду задержал взгляд. Почему-то именно эта деталь ударила сильнее всего. Обычная куртка. Напоминание, что человек, которого он сейчас подозревал сам не зная в чем, был тем же человеком, который несколько дней назад держал его в объятиях, пока он не мог перестать дрожать. Лёша резко отвернулся. Он щёлкнул выключателем настольной лампы. Что-то здесь должно быть. Что-то, что Денис скрывает. А ещё, что хуже всего — здесь должен был быть протокол его допроса. Тот, где было написано то, чего не происходило. Лёша начал перебирать бумаги. Тихо, быстро, почти не дыша. Он искал знакомые слова, фамилии, даты. Всё остальное мозг отбрасывал. Бумаг было слишком много, а времени слишком мало. Протокол оказался на самом видном месте. Прямо на столе, чуть прикрытый сверху другими листами, будто его хотели спрятать, но поленились. Леша узнал его по собственному почерку — там, внизу, стояла его подпись, кривоватая и нервная, как он сам в тот день. Он так и не перечитал его тогда. Денис просто протянул лист, сказал: «Подпиши, не читай, там всё по делу, тебе сейчас не нужно это переживать заново». И Леша подписал — потому что не хотелось ворошить, потому что руки тряслись, потому что доверял. Он прищурился, вчитываясь в текст. Лампочка гудела едва слышно, и этот звук въедался в тишину как сверло. «Находясь в собственной квартире вечером Некрасов А.В. получил звонок от матери, Некрасовой Е.И., находящейся в состоянии алкогольного опьянения. Женщина сообщила сыну, что в её квартире находится посторонний. Далее неизвестный мужчина забрал телефон у жертвы и стал рассказывать о том, как собирается совершить убийство Некрасовой Е.И. Мотивы свои не пояснял...» Леша перечитал абзац дважды. Потом третий раз. Потом просто опустил взгляд и стал читать дальше. «...Некрасов А.В. поехал в дом матери и обнаружил её без признаков жизни, после чего потерял контроль на фоне нервного срыва. В попытке сбежать он несколько раз упал, получив ранения ладоней, лба и скуловой области». Леша машинально провёл пальцем по скуле – рана почти затянулась. Он сжал бумагу в руке так, что край листа помялся. Под лампой было тихо и холодно, и только гулкий стук собственного сердца нарушал эту тишину. Он отложил протокол и снова принялся рыться в бумагах. Теперь уже не осторожно, почти отчаянно. Если здесь была одна ложь — должна была быть и другая. Не может человек так аккуратно переписать одну часть истории и больше ничего не оставить после себя. Он искал документы, записи, любые намёки. Что угодно. Стол постепенно превращался в хаос из папок и листов, но ничего нового он не находил. Только в нижнем ящике всё было иначе – там не было рабочих бумаг. Там были личные вещи. Лёша замер, прежде чем открыть его полностью. Он словно заглядывал туда, куда не имел права заглядывать. Но уже поздно было останавливаться. Первым он достал фотографию – Денис и его брат. Два почти одинаковых лица, две пары голубых глаз, две улыбки людей, которые ещё не знали, сколько всего им придётся пережить. Лёша осторожно положил фотографию обратно, пальцы немного дрожали. Он не хотел искать здесь что-то личное, правда. Но всё вокруг уже давно перестало спрашивать его мнения. Под фотографией лежал старый лист бумаги, сложенный вчетверо. Пожелтевший, помятый, с запахом табака и старой квартиры. Лёша почувствовал что-то странное ещё до того, как развернул его. Как будто тело узнало раньше разума. Он развернул его осторожно, боясь порвать. И почувствовал, как пол уходит из-под ног. Это был его детский рисунок. Тот самый. Акварель, размазанная по бумаге неловкими пальцами. Он нарисовал себя — угловатого, кривого, с руками-палками и огромной улыбкой, которая занимала пол лица. Под человечком было выведено корявым детским почерком: «Леша Доктор». Он помнил этот рисунок. Он подарил его матери, а она повесила его на холодильник. Двадцать лет назад. Лёша медленно провёл пальцем по краю бумаги. Почему это было у Дениса? Почему? Сбоку, на самом краешке листа, виднелись кровавые отпечатки. Два пятна, тёмных, почти коричневых. Леша поднёс рисунок ближе к лампе, прищурился. Пытался разглядеть линии кожи — те самые, которые оставляет каждый человек, когда прикасается к чему-то. Но здесь не было линий. Только две размытые кляксы, повторяющие очертания чьих-то тонких пальцев. Гладкие, как стекло. Без единой бороздки. Леша сглотнул. Горло пересохло, будто он проглотил наждачную бумагу. Рисунок дрожал в его руках — или это дрожали руки. Он уже не мог отличить.