Полярная ночь

Лёша пришёл в себя уже в тепле. В больничной палате, в той самой, где он последние полтора года работал почти как на износ, без выходных и с ощущением, что всё это — временная остановка перед чем-то большим. Он не помнил, как уснул. Не помнил, сколько проспал. За окном была темнота. Та же самая, вязкая и непрерывная, из-за которой невозможно было понять, утро сейчас или снова ночь. Полярная ночь стирала время так же легко, как стирала следы на снегу. Тело болело сразу и везде. Сначала тупо, фоново. Потом — острее. А потом к этому добавилось воспоминание и стало ещё хуже. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, пока память медленно возвращала ему всё с молчаливой беспощадностью. Денис пришёл спустя пару часов после того, как Лёша очнулся. Он выглядел так же, как обычно — собранный, тяжёлый, немного уставший. Только теперь на его куртке были тёмные подтеки крови, которые он, кажется, даже не пытался смыть. Он прошёл внутрь и сел прямо на холодный пол рядом с койкой, будто так было проще говорить. — Ты как? — спросил он. — Ты сутки не просыпался. Мы уже начали переживать. Лёша покачал головой. Он и сам не понимал, как всё это случилось. — С мамой-то что? — спросил он жалким голосом. — Она жива? Денис не ответил, и по его молчанию всё стало ясно куда лучше любых слов. У Лёши на глаза навернулись слёзы. Он сам не заметил, как всхлипнул, и тут же возненавидел себя за этот звук. Денис его не осуждал. Наоборот, он чуть придвинулся к койке и большим пальцем аккуратно стёр влажную дорожку с Лёшиной щеки. Лёша не отодвинулся. — Посмотри, — с печальной улыбкой сказал Денис. — А ты ещё над жиром нерпы смеялся. Лицо почти зажило. Какое-то время они молчали. Лёша лежал, глядя в тёмное окно, и пытался понять, что вообще делать дальше с собственной жизнью. Получалось плохо. Мысли двигались медленно и тяжело, будто внутри головы тоже стояла полярная ночь. Денис не торопил. Он просто сидел рядом, прислонившись к кровати, и ждал. И от одного его присутствия становилось немного спокойнее. Будто рядом находился человек, который, если что, сможет удержать этот мир от окончательного развала хотя бы ещё на пару часов. Наконец Денис тихо вздохнул. — Лёш. Тот повернул голову. — Я давить на тебя не хочу, правда, — начал Денис устало. — Но область уже второй раз звонила. Им нужен протокол, пока всё ещё свежее. Дело серьёзное. Так что сначала мне придётся тебя опросить, а уже потом всё остальное. Лёша медленно кивнул. Он понимал и врать не собирался, поэтому рассказал всё, с самого начала. Настолько точно, насколько вообще мог сейчас восстановить события. Пока он говорил, Денис почти не двигался, только слушал. Но с каждым новым словом его лицо становилось всё мрачнее. Не испуганным — Денис, кажется, вообще разучился пугаться нормальным человеческим способом ещё лет десять назад. Скорее очень уставшим, будто он уже мысленно представлял, как будет пересказывать весь этот бред начальству из области. — Ты не веришь, да? — тихо спросил Лёша. Без обиды, без претензии. Он и сам бы не поверил, если бы кто-то рассказал ему такую историю пару дней назад. Стоило только снова вспомнить ту ночь, как страх, притихший где-то глубоко внутри, тут же поднял голову. Лёша с неприятным удивлением понял, что никогда в жизни не боялся настолько сильно. Ни смерти, ни крови, ни человеческой жестокости. А вот того существа — да. Теперь каждый шорох заставлял его напрягаться. Каждый тёмный угол в палате казался подозрительным. Даже собственная тень иногда дёргала нервы так, что хотелось включить весь свет сразу и больше никогда его не выключать. Он и не знал раньше, что человек вообще способен так бояться. Денис какое-то время молчал, глядя в пол. Потом спокойно ответил: — Я верю, что человек после сильного шока может увидеть разное. Любой бы на твоём месте испугался. Лёша медленно покачал головой. — Нет. Ты не понимаешь. Это было настоящее. Денис поднял на него взгляд. — Мне жаль, что это случилось с твоей матерью, — сказал он тихо. — И я обещаю тебе - я найду того, кто это сделал. Поверь, он очень сильно пожалеет, что вообще родился. Я вырву его язык точно так же. Лёша нахмурился, слова будто не сразу дошли до сознания. — Язык... Денис замолчал на секунду и в этой короткой паузе Лёша вдруг почувствовал, как внутри снова начинает холодеть. — Ты не помнишь? — осторожно спросил Денис. — Твоя мать была… не в самом лучшем виде. Он говорил непривычно аккуратно, будто боялся толкнуть человека, стоящего на краю. — Когда ты её увидел, у тебя началась настоящая паника. Соседка позвонила в участок, сказала, что ты сидишь в снегу весь в крови и скулишь от страха. Так мы тебя и нашли. В палате стало очень тихо. — Я не… не видел её тела, — почти шёпотом сказал Лёша. — Только ту штуку. А потом стало так страшно, что у меня даже мыслей не осталось. Я хотел только выбраться оттуда. Денис, это правда. Я не сумасшедший. Ты же знаешь меня. Я бы не стал врать и выдумывать такое. Денис покачал головой. — Знаю. И я тебе верю. Потом всё снова пошло как в полусне. Лёша должен был прийти на допрос, всё оформить письменно, потом пройти опознание тела. Потом приехали бы большие шишки из области, и ему пришлось бы снова доставать из памяти свой кошмар, раз за разом пересказывать его чужим людям в чужих кабинетах, будто от этого он становился хоть на каплю понятнее. Когда Денис вышел, в палату заглянула медсестра — старая, но верная этому месту, та самая, с которой Лёша проработал бок о бок уже полтора года. Именно она отмыла его, когда его привезли в больницу, обработала ссадины, раны, а пару из них даже зашила неровными, но крепкими швами. Она говорила с ним ласково, почти по-матерински. — Ты, Алексей Владимирович, не беспокойся. Работа подождёт. Тебе надо восстановиться. Мы все тут рядом, если что-то понадобится. И именно тогда Лёша понял, что это не так. Никого рядом не было. Он оставался со своим кошмаром один на один. — Спасибо, — сдавленно ответил он. — За всё. На допрос Лёша пришёл сам — хотя бы здесь хотелось сохранить остатки гордости. Никто на него не давил. Денис уже занёс в протокол почти всё необходимое — оставалось только уточнить несколько деталей и поправить формулировки. С опознанием тоже не торопили. Как бы ни складывались у них с матерью отношения, тащить человека сразу после такого ещё и в морг было бы перебором. Даже по местным меркам. — Я позвоню, если что-нибудь всплывёт, — сказал Денис, ещё раз просматривая бумаги. — Или если понадобишься. А сейчас тебе лучше домой. Отдыхать. Он захлопнул папку с глухим хлопком. — Давай подвезу. Лёша сразу покачал головой, даже слишком быстро. Мысль о том, чтобы остаться одному, пусть даже в своём безопасном пустом доме, снова вызвала тот липкий ужас, который он уже успел слишком хорошо узнать. — Нет, — Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Я... наверное, пока в больнице останусь. Он запнулся. Потом всё-таки заставил себя договорить: — Мне страшно быть одному. В кабинете повисла короткая тишина. Денис поднял глаза от протокола. Не удивлённо, скорее так, будто услышал что-то, чего совсем не ожидал услышать именно от Лёши. — Понятно, — сказал он. И снова замолчал. За окном ветер гнал снег вдоль забора. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Денис потёр ладонью подбородок. — Больница — так себе место для жизни. — Знаю. — Родственники? — Нет. — Друзья? Лёша невесело усмехнулся. — В Заполярном? Откуда? Денис хмыкнул — этим трудно было спорить. Некоторое время он сидел молча, глядя куда-то в бумаги, будто решал задачу, которая оказалась гораздо сложнее, чем он думал. Потом тяжело вздохнул. — У меня сейчас ещё дела. — Он говорил медленно, словно сам ещё не был уверен, что собирается сказать дальше. — Но потом можем заехать за твоими вещами. Лёша вопросительно посмотрел на него. Денис отвёл взгляд. — И поживёшь пока у меня. Временно, — добавил он почти сразу. — Пока не придёшь в себя. Хорошо? *** Квартира Дениса оказалась неожиданно уютной. Не красивой в привычном смысле — без дорогого ремонта, модной мебели и прочей ерунды. Но здесь жили это чувствовалось сразу. Батареи шипели так же лениво, как во всём Заполярном, однако в квартире всё равно было теплее, чем у Лёши. Может, из-за старого ковра, закрывавшего почти весь пол. Наверное, дело было в нем. Лёша неловко остановился у двери, не зная, куда поставить сумку. И вообще — куда деть себя. Странно было переступить чужой порог — вот так, без особого повода. Просто потому, что одному стало страшно. Денис будто почувствовал это. — Ботинки снимай, — сказал он, стягивая куртку. — Пол потом сам вытирать будешь. И сразу стало немного проще. Потом появился кофе и дешёвое печенье, которое почему-то всегда оказывается вкуснее дорогого. Денис плеснул в кружки понемногу коньяка. Лёша не спорил. Они почти не разговаривали. Сидели на кухне, держа горячие кружки в ладонях, и слушали, как ветер шуршит за окном. Тишина не казалась неловкой. Она просто была. Потом Лёша устроился на диване. Осторожно, почти на самом краю. Так обычно садятся люди, которые не уверены, имеют ли право занимать чужое место. Он долго сидел, прислушиваясь. За стеной скрипнули половицы. Хлопнула дверца шкафа. Зашумела вода на кухне. Самые обыкновенные домашние звуки. Никаких монстров в углах комнаты. Перед тем как закрыть глаза, Лёша поймал себя на самой успокаивающей мысли – в соседней комнате спит полицейский. И у него есть пистолет. На следующий день Лёша всё-таки согласился на опознание. Шёл в морг как на казнь. Здесь пахло холодным металлом, старой хлоркой и тем запахом смерти, который невозможно ни с чем перепутать и невозможно вывести окончательно. Он въедается не в стены — в память. Раньше мёртвые тела не вызывали у Лёши почти ничего. За годы учёбы и работы смерть успела превратиться в часть профессии — тяжёлую, неприятную, но понятную. Сегодня всё было иначе. На металлическом столе лежала его мать. — Зачем... — Лёша с трудом сглотнул. — Зачем ей вырвали язык? Денис долго смотрел на тело. Потом медленно покачал головой. — Если бы я понимал, что творится у таких людей в голове, давно бы спился. Но в области считают, что это может быть серийный убийца. Лёша поднял на него взгляд. — Почему? — Пока ты был в больнице, пропал ещё один человек. И дело Ольги открыли заново. Теперь считают, что твоя мать — вторая из трех жертв. Лёша коротко усмехнулся. Заполярный был слишком маленьким городом для серийных убийц. Такие вещи обычно происходят где-то далеко — в книгах, в кино, в новостях, которые быстро забываются. Не здесь. И не с теми, кого ты знал. — Сколько же силы нужно... чтобы так? — тихо спросил он. Ответа никто не знал. Язык был вырван вместе с частью гортани. Не вырезан, а именно вырван. Лёша машинально наклонился ближе, чтобы рассмотреть - привычка врача оказалась сильнее ужаса. Ткани были разорваны. Никаких следов режущего инструмента. Лицо матери выглядело удивительно спокойным, словно перед смертью она не сопротивлялась и совсем не испугалась. Глаза оставались широко открытыми, а нижнюю челюсть уже подвязали бинтом, чтобы она не раскрылась ещё сильнее. Следов борьбы совсем не было, будто она сама открыла дверь, а потом сама послушно открыла рот. Эта мысль оказалась страшнее всего остального – та тварь действительно может как-то манипулировать людьми. Лёше она приказала успокоиться и сесть. Матери – ждать, пока ей вырвут язык. Слёзы, которые всё это время держались где-то внутри, наконец сорвались, и Лёша быстро закрыл лицо рукавом, совсем по-детски. Денис ничего не сказал, только осторожно положил ладонь ему между лопаток. Потом так же осторожно притянул к себе. Очень легко, будто боялся, что Лёша сейчас рассыплется, если сжать чуть сильнее. Наверное, полицейским не положено обнимать людей в морге. Но именно здесь, среди холодного света, металлических столов и чужой смерти, это вдруг оказалось единственной вещью, которая выглядела по-настоящему человеческой. Когда они вышли из морга, Лёша вдруг понял одну неприятную вещь – эта история не закончится вместе с похоронами. Не превратится в ещё одно тяжёлое воспоминание, нет. Она останется. Он почти никому не рассказывал о существе, но не потому, что сомневался. Наоборот, он был слишком уверен в том, что видел. И почему-то не сомневался – именно оно убило его мать. А может, и Ольгу. Но для всех остальных было ясно – таких существ не бывает. Бывают только люди, которые утверждают, что их видели. А ещё бывают полицейские протоколы, судебные психиатры и следователи, которым приходится искать не чудовищ, а людей. И люди всегда оказываются удобнее. Лёша слишком хорошо понимал, как работает расследование. Главный подозреваемый почти всегда находится рядом с жертвой. Например сын, который постоянно ссорился с матерью. Человек, которого нашли возле её дома в крови и истерике, который снегом пытался стереть с себя следы произошедшего. И который не может толком объяснить, что произошло. Или, например, молодой врач, который сам пришёл в полицию рассказывать о беременной девушке, исчезнувшей через несколько часов после того, как он видел её последним. Он остановился посреди больничного двора. Под ногами тихо скрипел снег. Всё вдруг выглядело до смешного просто - если бы он сам был следователем, то, наверное, тоже начал бы с себя. Именно это Лёша и решил уточнить у Дениса. Потому что это было логично. Только вот почему-то он всё ещё не сидел в наручниках. — Почему ты меня не арестовал? — спросил он прямо, без лишних заходов, когда Денис устроился напротив за столом в его прокуренной квартирке. — Сразу как нашёл у дома матери. Денис даже поперхнулся чаем и посмотрел на него так, словно Лёша внезапно заговорил на незнакомом языке. — Потому что ты этого не делал, — ответил он так спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Ты бы не убил мать, доктор. Какой бы она ни была. Лёша беспомощно оглянулся, словно надеялся найти где-нибудь в комнате подтверждение обратного. — Но ведь это же логично, — сказал он после паузы. — Я читал, что главные подозреваемые — это в первую очередь близкие. И те, кто был рядом с местом преступления. Со мной ведь всё сходится. Денис шумно отпил чай. Несколько секунд молчал, глядя в кружку. Потом поднял глаза. — Ты слишком много читаешь, док, — усмехнулся он. — А я просто знаю, что ты этого не делал. Поэтому ты и на свободе. Лёша нахмурился. — Следственная группа с большой земли так уверенно думать не будет. — Пусть думают как хотят, — спокойно сказал Денис. — Да плевать им будет, что думает участковый Заполярного, — тихо сказал Лёша. — Ты же понимаешь, что главным подозреваемым стану я? Потом на меня же повесят и всё остальное. Ольгу. Нового пропавшего. Им ведь проще закрыть дело, чем разбираться, что здесь на самом деле происходит. Денис некоторое время молчал. — Не думай, что моё слово совсем ничего не значит, док, — наконец ответил он. — Я не дам тебя просто так закрыть. — Тогда найди доказательства, что это сделал не я. Найди эту тварь, Денис. Голос у Лёши дрогнул. — Даже не ради меня. Если она существует... она убьёт ещё кого-нибудь. Ты же понимаешь? Ложка тихо звякнула о стенку кружки. Денис продолжал медленно размешивать давно остывший чай, будто пытался выиграть ещё несколько секунд. — Понимаю. — Он поставил кружку на стол. — Но есть одна проблема. Лёша поднял на него взгляд. — Я больше не веду это дело. Несколько секунд в квартире слышно было только, как ветер скребётся в окно. — После смерти твоей матери из области пришло распоряжение. Меня отстранили от расследования. Запретили работать с местами преступлений, осматривать тела, допрашивать свидетелей. Сказали ждать следственную группу. Приедут люди с большой земли и сами будут всем заниматься. Он невесело усмехнулся. — Видимо, решили, что участковый из Заполярного уже достаточно наломал дров. — То есть ты ничего не можешь сделать? Денис покачал головой. — Официально — ничего. Он произнёс это спокойно. Даже слишком спокойно. И именно это спокойствие Лёше не понравилось больше всего. Где-то здесь, посреди полярной ночи, он потерял последнюю надежду. Потерял мать. Потерял прежнюю жизнь. Наверное, даже какую-то часть самого себя. И совершенно не понимал, как теперь всё это возвращать. За стенами города уже бушевал Южак — ураган, который иногда приходил в Заполярный без предупреждения и превращал его в изолированный остров посреди белой пустоты. Снег бил в окна, ветер завывал между домами, а дороги исчезали за считанные часы. В такую погоду самолёты не садились. Машины не ездили. Даже самые отчаянные люди предпочитали не выходить наружу. Город закрывался сам на себя. Идеальное место, чтобы остаться запертым вместе с чем-то, что Лёша не мог объяснить и чего боялся до дрожи. На улицах всё меньше становилось людей. Метель постепенно забирала себе дворы, дороги и тропинки между домами. По радио снова и снова повторяли предупреждения: без необходимости не выходить. В такую погоду каждый год кто-нибудь исчезал. Уходил из дома, сбивался с пути и находился потом где-нибудь под снегом — замёрзший, уже слишком поздно. Тяжёлое время для города. Лёша почти не выходил наружу. В больнице ему дали отпуск. Даже в условиях вечного кадрового голода все понимали — после такого человеку нужно хотя бы немного времени, чтобы прийти в себя. Смерть матери сама по себе была ударом. А такая смерть оставляла после себя не просто боль — она оставляла дыру, которую невозможно закрыть привычными словами или временем. Иногда время ничего не лечит. Оно просто учит жить рядом с тем, что болит. С Денисом они об этом больше не говорили. Тот вообще редко говорил о вещах, которые нельзя исправить. Возвращаясь после дежурств, он только иногда бросал короткие фразы: — Ещё один пропал. Или: — Тело пока не нашли. Без подробностей. Без попытки напугать. Без лишних слов. Следственная группа всё не приезжала — погода не позволяла. Ехать сейчас через такую метель было бы почти гарантированным самоубийством. И Лёша, как бы страшно это ни звучало, чувствовал от этого странное облегчение. Его арест откладывался. У него появилось время. Время понять, что делать дальше. Время доказать хотя бы самому себе, что он не сумасшедший. А ещё время привыкнуть к тому, что он больше не один. С Денисом оказалось удивительно легко жить. Тот не задавал лишних вопросов. Не пытался заставить его говорить о том, о чём Лёша пока не мог говорить. Не ходил за ним по квартире с выражением человека, который боится оставить больного без присмотра. Просто был рядом. Иногда возвращался с рынка и ставил на стол пакет. Строганина. Варенье из морошки. Засахаренная вишня — настоящая роскошь для Заполярного. — Да я всегда сладкое любил, — говорил Денис, когда Лёша в очередной раз удивлённо смотрел на очередную банку. Лёша только улыбался. Потому что прекрасно видел — Денис безбожно врёт. До его появления в квартире не было ни одной вещи, которая могла бы намекнуть на любовь к сладкому. Ни конфет, ни даже сахара больше необходимого. Всё это появилось только после того, как в доме поселился он. Это было приятно – знать и чувствовать, что кто-то заботится о тебе. Просто человек, который однажды заметил, что тебе тяжело, и решил оставить рядом немного тепла. Иногда Лёша почти физически чувствовал, как суровый полицейский постепенно исчезает, а вместо него появляется какой-то растерянный подросток, который совершенно не умеет говорить о важных вещах. Это было одновременно очаровательно и немного грустно. Денис мог спокойно заходить в чужие дома, где люди умирали или сходили с ума от горя. Мог часами работать на морозе, вытаскивая людей из снега. Мог смотреть на вещи, от которых других выворачивало. Но стоило Лёше тихо сказать, что ему снова приснился кошмар, или просто слишком долго молчать за кухонным столом — и Денис сразу начинал выглядеть человеком, который понятия не имеет, что делать. Он приносил чай. Предлагал еду. Спрашивал, не болит ли что-нибудь. А потом делал вид, что это всё совершенно случайно. Лёша немного переживал, что доставляет ему неудобства. Что ворвался в его привычную жизнь, занял диван, занял часть кухни, занял слишком много пространства одним своим присутствием. Но Денис, кажется, думал совсем иначе. Иногда Лёше казалось, что тот даже рад. Будто его привычная потребность защищать людей, которую раньше приходилось направлять на чужие беды и случайных незнакомцев, наконец получила конкретного человека. Кого-то, кому действительно нужна была помощь. Только вслух Денис бы этого никогда не сказал. Он вообще редко говорил то, что чувствовал. И через несколько дней Лёше начало казаться, что кошмар понемногу отступает. Не исчезает — такое не исчезает до конца. Просто уходит глубже, прячется под слоями усталости, и ощущения, что рядом кто-то есть. Он снова начал спать больше двух часов подряд. Перестал просыпаться от каждого звука в квартире. Перестал вздрагивать, когда трубы старого дома отзывались странными ударами в ночной тишине. Иногда ему даже удавалось забыть, что за окном всё ещё была полярная ночь. Хотя бы на несколько минут. Ровно до тех пор, пока кошмар не вернулся. И вместе с ним исчезло всё. Вся маленькая надежда, которая успела появиться за последние дни. Всё ощущение, что, может быть, он всё-таки сможет снова жить нормально. Что полярная ночь когда-нибудь закончится, что боль станет тише, а воспоминания перестанут приходить каждую ночь. Оно уничтожило это одним появлением, оставив после себя только липкий страх и то самое чувство абсолютной беспомощности, которое Лёша уже однажды испытал в материнской квартире. Оно вернулось. Лёша заметил его не сразу. Он проснулся среди ночи от жажды. В квартире было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как старые трубы иногда тихо потрескивают где-то в стенах. Осторожно, стараясь не разбудить Дениса, он поднялся с дивана и босиком прошёл на кухню. Хотелось только выпить воды. За стеной спокойно дышал Денис – наверняка, как обычно, спал с приоткрытым ртом. Лёша неожиданно улыбнулся этой мысли, такой маленькой, обычной, почти домашней. Налил воду в стакан и только потом поднял глаза. И увидел его. Мир снова рухнул. За окном, прямо в темноте, стоял силуэт. Неподвижный, слишком высокий и худой. Он был почти частью ночи — просто тёмное пятно на фоне черного неба. Но глаза Лёша узнал сразу. Эти огромные жёлтые глаза, которые смотрели слишком внимательно и слишком спокойно. Стакан выскользнул из пальцев, раздался звон разбившегося стекла. На этот раз он смог закричать. Денис появился почти мгновенно. Наверное, годы работы действительно научили его просыпаться быстрее обычных людей. Через несколько секунд он уже был рядом — босиком, растрёпанный после сна, но собранный так, будто только что вышел на вызов. Он опустился рядом с Лёшей прямо на пол, среди осколков, схватил его за плечи. — Лёша, — Голос был низким и спокойным. — Посмотри на меня. Но Лёша почти не слышал. Он снова был там, в той квартире, на холодном полу, перед лицом своего самого главного кошмара. Он задыхался. Воздуха не хватало. Сердце билось так сильно, что отдавало болью в груди. — Успокойся, — тихо говорил Денис, удерживая его руки. — Ты не один. Слышишь меня? Лёша пытался ответить, но вместо слов выходил только рваный вдох. — Дыши глубже, — Пальцы Дениса сжали его плечо чуть сильнее. — Лёш. Посмотри на меня, пожалуйста. — Блять… — выдавил Лёша. Он с трудом поднял взгляд обратно к окну – там уже ничего не было. Только чёрное стекло и отражение кухонной лампы. — Блять… — повторил он сипло. — Я видел его. Сейчас. В окне. Денис резко обернулся к окну. Пусто. Несколько секунд он молчал, потом снова посмотрел на Лёшу — уже осторожнее. — Тебе приснилось, — как можно мягче сказал он. — Тут третий этаж. Здесь никого не могло быть. Наконец ему удалось поймать Лёшины дрожащие запястья и прижать к своей груди, удерживая так крепко, будто пытался физически не дать страху разорвать человека на части. — Успокойся, — повторил он тихо. — Дыши. Я рядом. Может, ему и правда всё это приснилось. Померещилось. Мозг, измученный страхом и недосыпом, просто решил добить его и дорисовал кошмар прямо наяву. Лёша больше ни в чём не был уверен. Денис отпустил его запястья и, помедлив всего секунду, обнял снова — во второй раз за всю их жизнь. Сначала неловко, будто сам не до конца понимал, имеет ли на это право, но на этот раз крепче. Лёша тут же уткнулся лицом в тёплую, ещё хранящую сон футболку и попытался дышать ровнее. Получалось не сразу, но уже лучше, чем несколько секунд назад. — Всё хорошо, — тихо пробормотал Денис куда-то в темноту кухни, медленно поглаживая его по дрожащей спине. — Тут никого не было. А если бы был… я бы с ним разобрался. Ты меня понял? Пока я рядом, тебя никто не тронет. Тише. Успокойся. Эти слова действовали почти гипнотически. После кошмара самообладание возвращалось медленно, мучительно, по крупицам. Лёша постепенно обмяк у него в руках и наконец позволил себе выдохнуть. Может, и правда всё это лишь почудилось. А может, он и в самом деле начинал сходить с ума. — Прости, — прошептал он, всё ещё не поднимая лица. — Я для тебя только лишняя обуза. Не надо было мне у тебя оставаться. У тебя и без меня хватает проблем. Я… — Не обуза, — спокойно перебил Денис. — Я сам тебя позвал. И... я рад, что ты здесь. Знаешь... мне, наверное, спокойнее, когда ты рядом. Хотя бы потому, что я вижу, что с тобой всё в порядке. Он чуть крепче прижал его к себе. — Рад, что ты настолько мне доверяешь, чтобы остаться рядом в самый тяжёлый момент своей жизни. Ты хороший человек, доктор. Просто слишком много на себя взвалил. Полярная ночь смотрела в окно тихо и угрюмо. Леша постепенно успокоился и сидел, уткнувшись в чужое плечо лицом, пока душа потихоньку уходила в пятки. От страха, что всё ещё не отпустил. От усталости. От того чувства, когда понимаешь – за последние дни в твоей душе что-то изменилось, но ты пока не знаешь, как на это реагировать. Денис был тёплым. Как печка в старом северном доме, возле которой можно наконец перестать дрожать. Его руки — на удивление нежными. Футболка пахла домом и безопасностью, и Лёша на несколько секунд позволил себе просто сидеть так, ни о чём не думая, почти забыв про страх и про то, как легко можно сломаться от одного взгляда в темноту. — Спасибо, — глухо выдавил он. — Я не знаю, что со мной. Эта штука пугает меня настолько сильно, что я просто теряю самообладание. Если я увижу её ещё раз, боюсь, что просто сойду с ума. — Значит, я буду где-нибудь рядом, чтобы помочь, — пообещал Денис. Он разомкнул объятия и заглянул Лёше в глаза. В полумраке кухни его лицо казалось уставшим, но спокойным. — Слышишь? — тихо сказал он. — Если оно правда снова появится, ты не останешься с этим один. Ни на минуту. Лёша хотел что-то ответить, но вместо этого только кивнул. Он прислонился спиной к стене и наконец почувствовал, как мышцы начинают отпускать. Опустил взгляд. Осколки стакана тускло поблёскивали в полосе света от фонаря, словно мелкие льдинки. — Я стакан разбил, — устало констатировал он. — Всё тут устряпал. — Да плевать, — Денис сидел напротив всё с тем же невозмутимым лицом. — У меня ещё парочка есть. И, кажется, где-то в шкафу припрятаны совсем красивые. Из области привёз. Значит, наконец появится повод их достать. Они тихо рассмеялись. Страх ещё не ушёл окончательно, но отступил на шаг и теперь кружил где-то на краю сознания, уже не сжимая горло так сильно. И признаться в нём здесь, на этой кухне, среди ночи и осколков, было не слабостью. Скорее единственным честным поступком за последние часы. — Я ссыкло, — тихо сказал Лёша. — Ага. Как и все мы. — Что? Нет. Ты, например, вообще ничего не боишься. Ты же полицейский. Денис хрипло усмехнулся. — Да я, если честно, больше всех и боюсь. — Чего? —Да всего подряд. Того, что не справлюсь. Высоты. Пауков, — Он поморщился. — Ненавижу чертовых пауков. Может, я вообще на север переехал только затем, чтобы их не видеть. Представляешь? Шутка была до смешного нелепой, и от этого Лёша засмеялся чуть громче, чем собирался. — А больше всего чего боишься? — спросил он уже тише. — Если серьёзно. Денис на секунду замолчал. Опустил глаза, поджал губы, будто и правда всерьёз выбирал, стоит ли отвечать. Потом поднял взгляд. Прямой. Спокойный. Почти тяжёлый. — Тебя, — сказал он. Его взгляд был таким честным и открытым, что Лёше захотелось сжаться и спрятаться от него куда-нибудь подальше. Не потому что было неприятно — наоборот. Потому что слишком настоящее. — Почему? — тихо спросил он. Денис отвёл взгляд лишь на секунду, будто собирался с мыслями. — Потому что в моей жизни всё всегда было логично, — ответил он с какой-то усталой обречённостью. — До смешного просто. Есть плохие люди, есть хорошие. Есть работа. Есть город, который всех рано или поздно перемалывает. Есть я, который тут застрял и уже давно смирился. Он слабо усмехнулся, но в улыбке не было веселья. — А потом появился ты, и всё к чёрту поехало. Вся логика. Всё, что я про себя понимал. Лёша замер, не сводя с него глаз. — Потому что я не знал, что с тобой делать, — продолжил Денис уже тише. — Как смотреть на тебя. Как рядом стоять и делать вид, что мне всё равно. Ты ходил по этой больнице со своим дурацким серьёзным лицом, мёрз постоянно, ругался на местную жизнь… а я ловил себя на том, что жду, когда опять тебя увижу. Где-то глубоко внутри, там, где, наверное, и должна была находиться душа, у Лёши болезненно заныло. — Денис… — Я ведь взрослый мужик, — тихо перебил тот. — Участковый в богом забытом городе. Мне давно уже пора было научиться жить спокойно. Без вот этого всего. Он посмотрел прямо ему в глаза. — Поэтому ты и есть самое страшное, что есть в моей жизни, — тихо сказал Денис. В голосе у него была почти болезненная искренность. — И я уже ненавижу себя за то, что вообще это тебе говорю. Забудь, ладно? Давай просто пойдём спать, пока я не наговорил ещё больше лишнего и не захотел потом от стыда сбежать из города прямиком в ураган. Он поднялся, протянул Лёше руку. Тот взял её и неловко встал рядом, всё ещё чувствуя, как внутри дрожит что-то странное и тёплое. — Осторожно, — чужим голосом произнес Леша. — Везде осколки. — Иди спать, я уберу. Лёша не двинулся с места. Он только смотрел, как Денис в темноте нащупывает у стены веник, и почему-то не мог заставить ноги сделать хотя бы шаг. Всё вокруг вдруг стало слишком тихим. Даже ветер за окном будто убавил голос. — Иди, — снова выдохнул Денис. — Тебе нужно поспать. Лёша помолчал, заломал пальцы и наконец выдавил: — Я… не смогу уснуть один сейчас. Денис посмотрел на него таким обречённым взглядом, будто в эту секунду понял, что его сегодняшняя ночь окончательно пошла не по плану. — Лёш... — тихо выдохнул Денис. — Ты сейчас очень сильно усложняешь мне жизнь, ты знаешь?