Полярная ночь

По Заполярному новость разлетелась почти мгновенно: Ольгу Мельникову задрал медведь. В маленьких северных городах слухи расходятся быстрее электричества. Иногда даже кажется, что на них всё здесь и держится. Людей предупредили, что этой зимой медведи особенно часто подходят к окраинам, что в тундре надо быть осторожнее, и на этом разговор, по сути, закончился. Пожали плечами, обсудили, покачали головами — и продолжили жить дальше. Как всегда. Как она оказалась так далеко от города в тот момент, когда в тундре уже неделю гулял буран, никто разбирать не стал. В область сообщили коротко и без лишних эмоций. Оттуда пришёл такой же сухой ответ: тело осмотреть ещё раз, проверить, нет ли признаков насильственной смерти со стороны человека. Если ничего подозрительного не найдут — дело закрыть. Это север. Медведи здесь никого особенно не удивляют. Повторный осмотр поручили Алексею. Судмедэксперта ради обычной жертвы медведя за пятьсот километров, разумеется, никто не собирался отправлять. Лёша не стал тянуть. Тело разморозили, он сделал повторный осмотр и убедился, что, кроме страшных, грубых следов зверя — объеденного лица и вывороченных внутренних органов, на Ольге не было. Потом он наконец вернулся домой. Денис заезжал к нему дважды. В первый раз — просто спросить, как дела. По Лёше, видимо, было заметно, что всё это далось ему тяжело. Во второй привёз кусок оленины с той самой туши, что когда-то каталась с ними в уазе. Мясо было тёмно-красное, аккуратно завернутое, будто Денис специально выбирал самый приличный кусок. Лёша даже улыбнулся, когда резал его на гуляш. Жест был простой, по-северному незатейливый. Но в нём было что-то очень человеческое. И от этого почему-то стало немного теплее. А потом Лёша всё-таки заболел. Впрочем, удивления это у него не вызвало. Несколько часов на продуваемой ветром площадке в мороз сделали своё дело, даже несмотря на утеплённую полицейскую куртку и теплую палатку. Тело он ещё держал на ногах, но организм уже, кажется, решил, что с него хватит. Тогда Денис появился в третий раз. С пакетом и запахом беды. — О боже... — хрипло засмеялся Лёша, прикрывая нос и рот ладонями. — Нет. Я это мазать не буду. Ни за что. — Это просто жир нерпы, — Денис пожал плечами. Сегодня он был не в форме. Простой шерстяной свитер с растянутыми рукавами, тёмные штаны, растрёпанные после шапки волосы. Без полицейской куртки он выглядел как-то обычнее. Даже моложе. Баночка в его руках пахла одновременно рыбой и конюшней. Лёшу передёрнуло уже от самого вида этой жижи. — Нет. Даже не вздумай. Пожалуйста, нет. Очень прошу. — Да ты не бойся, — сказал Денис с таким видом, словно предлагал не тюлений жир, а обычный лечебный крем. — Пахнуть будет только первые пару часов. Потом привыкнешь. — Да ни за что. Закрой её, пожалуйста. — Ничего ты не понимаешь. Потом ещё спасибо скажешь. Иди сюда. Лёша даже не успел придумать новый способ отказа, как обмазанный жиром палец коснулся его шелушащейся щеки. Он вздрогнул и глубоко вдохнул. Запах был отвратительный — сырой, рыбный, тяжёлый. Такой, от которого хочется немедленно открыть форточку, даже если за окном минус тридцать. Но он не отпрянул. Застыл на месте. Денис мазал аккуратно, почти бережно, покрывая все обмороженные участки. Лицо у него при этом было серьёзным и сосредоточенным — даже каким-то неожиданно мягким. И это почему-то смущало сильнее, чем сам факт происходящего. Если бы обветренная кожа могла покраснеть ещё сильнее, Лёша был почти уверен — сейчас он выглядел бы как переспелая клубника. Та самая, которую в Заполярный привозили раз в год и продавали по цене человеческой почки. Они оба молчали. В комнате висели только запах нерпы, тишина и та особая неловкость, которая появляется между людьми не из-за слов, а именно из-за их отсутствия. Закончив, Денис спокойно вытер палец о внутреннюю сторону свитера. Лёша выдохнул — и от облегчения, и оттого, что неловкость наконец начала отпускать. Кожа и правда стала болеть меньше. Жечь — тоже. Хотя, если честно, детский крем, наверное, справился бы не хуже. И пах бы при этом куда менее унизительно. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я уже думал, что сдохну от простуды в ближайшую неделю. Но ты очень помог — я умру от этого запаха уже через пару часов. Денис рассмеялся. Смех был искренний, тёплый. Потом он поставил на стол второй предмет народной медицины — бутылку с коричневым варевом, мутную и подозрительную на вид. — Это настойка на травах. По чуть-чуть пить надо. Организм быстрее справится. — Спасибо. А то я ведь просто врач, сам бы никогда не догадался, что делать с простудой. Лёша плотнее закутался в плед, стараясь не касаться жирными щеками ткани. Батареи снова едва тянули отопление и в квартире стояла северная прохлада, в которой вроде бы уже не мёрзнешь, но организм уже начинает готовиться к смерти. Про Ольгу они больше не говорили. Ни про чувство вины. Ни про медведя. Ни про ту ночь в тундре, где снег медленно засыпал красную шаль. Лёша и сам не понимал, хочет ли вообще это обсуждать. Наверное, хотел. Иногда внутри него поднималось тяжёлое неприятное желание выговориться — рассказать кому-нибудь, как сильно его до сих пор тошнит от мысли, что он отпустил её одну. Как по ночам ему вспоминается тёмное пятно в снегу и пустое небо без звёзд. Но каждый раз он не знал, с чего начать. А Денис, кажется, просто не хотел давить. Он вообще удивительно хорошо чувствовал моменты, когда человеку нужно заткнуться и просто посидеть рядом. Будто за годы работы в этом городе научился понимать одну важную вещь — иногда чужую боль нельзя убрать, но можно хотя бы не оставлять человека с ней наедине. Поэтому Денис просто иногда появлялся рядом. И в какой-то момент Лёша поймал себя на странной мысли — оказывается, совместно пережитая срань действительно сближает людей. Так Лёша и провёл несколько дней в своей холодной квартире — почти не выходя наружу. Лечил простуду, пил чай, заедал таблетки остатками гуляша из оленины и слушал, как ветер скребётся в окна. В больнице ничего срочного, к счастью, не случилось. Только плановые приёмы, которые удалось без особых проблем перенести. Впервые за долгое время ему достался почти полноценный больничный — редкая северная роскошь. И вместе с температурой постепенно начали приходить в порядок мысли. Ольга уже не стояла перед глазами каждую минуту. Медведь перестал сниться по ночам. Даже чувство вины слегка притупилось — не исчезло, конечно, просто ушло куда-то глубже. Когда температура наконец начала спадать и голова перестала казаться набитой ватой, Лёшу вдруг посетила немного неловкая мысль. Надо бы отблагодарить полицию. И Дениса — особенно. Они просто делали свою работу. Не жаловались, не ругались, не рассказывали, как им тяжело. Просто ехали туда, куда нужно было ехать, и делали то, что никто другой делать не хотел. Наверное, иногда за это тоже стоит говорить спасибо. Да и гуляш из той самой оленины оказался неожиданно хорош. За несколько дней он постепенно вернул Лёше аппетит, силы и желание вставать с кровати. Дома он испёк печенье. Получилось немного кривое. По старому рецепту, которому когда-то научила его мать — ещё до того, как алкоголь окончательно вытеснил из неё всё живое. В детстве она пекла его редко, но каждый раз запах масла и ванили на несколько часов превращал холодную квартиру в настоящий дом. Наверное, именно поэтому Лёша до сих пор помнил этот рецепт наизусть. Он сложил печенье в жестяную коробку и впервые за несколько дней вышел на улицу. В участке Дениса не оказалось – куда-то уехал. Зато остальные полицейские встретили коробку с печеньем с неожиданным энтузиазмом. Минут через десять на тарелке осталась только горстка крошек, которые теперь щедро украшали форменные куртки и стол. В помещении было почти так же холодно, как на улице. Кто-то без лишних вопросов поставил перед Лёшей кружку кофе. На вкус он оказался ужасен, но согревал честно. — Я вообще-то только спасибо сказать зашёл, — смущённо сказал Лёша. От кофе отказаться ему всё равно не дали, полиция отказов не принимала. В участке стояла непривычная тишина. Без Дениса комнаты будто стали больше. И почему-то мрачнее. — Кстати, оленина была просто потрясающая, — сказал Лёша, обращаясь к двум полицейским, доедавшим последние печенья. — Я вам даже немного завидую. Один из них, небритый мужчина с усталыми глазами, пожал плечами. — А что тут ещё есть? На севере выбор небольшой. Оленина да снег. — Он отправил в рот последнее печенье. — Остальное только в телевизоре показывают. Лёша улыбнулся. — Часто у оленеводов закупаетесь? — Да как обычно. Раз в месяц, когда они на рынок приезжают. Лёша непонимающе нахмурился. — Раз в месяц? Полицейский кивнул. — Ну да. Лёша несколько секунд молчал, пытаясь понять, что именно его смутило. Потом осторожно сказал: — А оленеводы говорили, что Денис ездит к ним за тушей почти каждую неделю. Закупается на всех вас. Полицейский перестал жевать совсем ненадолго. Потом пожал плечами. — Первый раз слышу. Впрочем, долго думать об этом Лёша не стал – это уже была не его работа. Его работа — поскорее вернуться в больницу. Приёмы откладывали уже несколько дней, а в маленьком городе даже один заболевший врач ощущался почти как чрезвычайное происшествие. В тот вечер он сидел под пледом в своей промёрзшей квартире и впервые поймал себя на мысли, что перестал бесконечно возвращаться к Ольге. Не простил себя и не забыл. Просто принял одну неприятную вещь – он отправил её в другой корпус больницы, а не к медведю. Как и почему она оказалась посреди тундры — теперь уже вопрос полиции. Может быть, голодный зверь действительно вышел к окраине города. Может быть, Ольга сама куда-то ушла. Теперь это уже не имело значения. Некоторые вопросы переживают людей и так навсегда остаются без ответа. За окном ветер снова шуршал по стеклу, батареи лениво потрескивали. В квартире пахло нерпичьим жиром, который, вопреки всем ожиданиям, до сих пор не собирался выветриваться. Лёша даже усмехнулся. Похоже, некоторые лекарства действуют дольше болезни. Спокойствие продержалось недолго. Лёша давно должен был понять, что Заполярный не даёт надежды. Он был нарисован на картах не для того, чтобы спасать людей, а для того, чтобы медленно их перемалывать. Звонок матери раздался неожиданно. Они не разговаривали уже несколько месяцев — с последней крупной ссоры, после которой Лёша окончательно решил, что больше не будет пытаться что-то исправить. Её звонки редко заканчивались чем-то хорошим. Обиды, обвинения и чувство вины, которое каким-то образом всегда доставалось ему. Несколько секунд он просто смотрел на экран. Потом всё-таки ответил. В трубке что-то тихо шуршало, словно телефон уронили на кровать и теперь искали среди складок одеяла. Лёша устало прикрыл глаза. — Ты же Лёша, правда? — наконец спросила она тихо. Он тяжело вздохнул. Ну конечно. Пьяная. — Да, мама. Что случилось? После долгой паузы она тихо сказала: — Не помню. — Ещё одна пауза. — Память у меня совсем плохая стала. Она говорила без обычной пьяной злости и раздражения. От этого становилось только тревожнее. — Тебя вот еле вспомнила. У Лёши неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Не жалость, что-то гораздо сложнее. Старые обиды редко исчезают, они просто меняют форму. — Как ты? — спросил он. — Я ведь к тебе на приём хотела сходить, Лёш. Но забыла, где больница. Понимаешь? — сказала она без всякой интонации. — Я хотела извиниться. За тот случай в участке, помнишь? Лёша, конечно, помнил. Тогда мать напилась и подралась с какой-то очередной подругой. Летели вырванные волосы, кто-то орал, кто-то матерился, и её в конце концов заломали и отправили в клетку участка. Его тогда вызвали скорее по уважению, чем по необходимости — все знали, что эта женщина была матерью местного врача и давно потеряла себя в полярной ночи. Он просил её очнуться. Обещал отправить на реабилитацию. Сказал, что будет рядом на каждом этапе, если понадобится. А потом, уже про себя, с холодной ясностью понял — это последний раз, когда он пытается что-то исправить. Он и без того слишком много раз вытаскивал её из ямы, в которую она сама себя закопала. И всё равно ничего не вышло. — Помню, конечно, — устало ответил Лёша. — Извинения приняты. Ещё что-то? Сначала в трубке было только шуршание. Потом он услышал звук, от которого по спине прошли мурашки. Что-то чужое. Сухое мелкое щёлканье — будто рядом с микрофоном медленно перебирало лапами огромное насекомое. Звук приближался и удалялся, и от этой неправильности становилось по-настоящему не по себе. — Мне правда очень жаль, — так же без особых эмоций сказала мать. — Я тебе тогда столько плохого наговорила. Ты потом так долго сидел на морозе и плакал у участка из-за того, что я такая мразь... Лёша почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Того, как он сидел у участка, мать видеть не могла. В это время она лежала без сознания в камере. Щёлканье в трубке становилось всё отчётливее. — Мама, ты дома сейчас? — спросил он уже с тревогой. — Всё в порядке? — Конечно, — ответила она. — Мне сейчас очень хорошо и спокойно, Лёш. Жаль, что ты не можешь почувствовать этого покоя. Это ты должен быть тут вместо меня. А мне просто нужно вырвать язык за всё, что я тебе наговорила. Лёша уже натягивал куртку, всё ещё прижимая телефон плечом к уху. Движения были автоматическими, но сердце колотилось так, будто он внезапно сорвался с края льда. В этом разговоре было что-то чудовищно неправильное. — Мама, я сейчас приду, — сказал он в трубку. — Сиди на месте, хорошо? — Конечно, сынок, — тихо ответила она. — Но ты не беспокойся. Мне просто нужно вырвать язык. Вот и всё. Лёша одевался на автомате, путаясь в рукавах и ремнях. Слова матери пугали до дрожи. Он ненавидел её, злился на неё, устал от неё до омерзения — и всё равно не мог оставить там одну. Скорее всего, она допилась до тяжёлой ранней деменции. Или у неё делирий. В любом случае помощь ей была нужна прямо сейчас. Идти туда не хотелось. Но ещё меньше хотелось потом всю жизнь прокручивать в голове одну и ту же мысль: я мог прийти — и не пришел. Лучше потерпеть несколько минут пьяную, странную, злую мать, чем потом ночами думать, как она умирала одна в темноте. Когда Лёша подошёл к дому, где прошло его детство, внутри неприятно шевельнулось что-то старое. Не тоска, скорее память, которая никогда не приносит ничего хорошего. Дом был всё тем же — двухэтажным, выкрашенным когда-то в красный цвет и поднятым на высокие сваи. Из-за этого лестница всегда казалась слишком длинной, будто вела не на первый этаж, а куда-то гораздо выше. За годы почти ничего не изменилось. Или полярная ночь просто научилась скрывать возраст лучше людей. Он не стал стучать, достал свой старый ключ. Замок открылся сразу. Из квартиры дохнуло холодом. Не тем морозом, который приходит с улицы, а каким-то неподвижным мёртвым холодом, будто здесь уже давно никто не дышал. Даже в подъезде казалось теплее. Лёша замер. На одно короткое мгновение ему показалось, что входить нельзя. Что если сейчас закрыть дверь и уйти, жизнь ещё сможет вернуться к своему прежнему порядку. Это чувство было настолько сильным, что он почти сделал шаг назад. Но всё-таки вошёл. В квартире было темно. Лёша нащупал выключатель в прихожей и несколько раз щёлкнул им вверх-вниз. Свет не загорелся. Только темнота, густая и неподвижная, ответила ему в упор. Под подошвой что-то хрустнуло. Битое стекло. Осколки бутылок, грязь, мусор — всё то, что обычно остаётся после долгого и безнадёжного распада. Остатки материнской жизни, если это вообще можно было так назвать. Несмотря на мороз, по спине стекла тонкая капля пота. Он не спешил. Каждый следующий шаг приходилось почти заставлять себя делать. Дом словно не хотел его пускать дальше. Лёша не знал, чего ждёт. Пьяную мать, очередного собутыльника, труп. В конце концов, после последних дней он бы не слишком удивился даже медведю. Но то, что было в комнате, не имело отношения ни к одному из этих вариантов. Он осторожно выглянул из-за стены и сразу понял, что осторожность ничего не меняет. Его уже заметили, а, может быть, уже ждали. В комнате сидело нечто, отдалённо похожее на человека. Если бы человека несколько часов вываривали в кипятке, потом вынесли на мороз и оставили сушиться, пока от него не останется одна сморщенная оболочка. Оно сидело неподвижно в полумраке, и только уличный фонарь снаружи бросал на серую кожу узкие жёлтые полосы. Ноги казались почти обычными — скрещёнными так буднично, словно существо просто присело передохнуть. Руки лежали на коленях. Тонкие, сухие, сморщенные, с сероватой кожей. На лице не было носа. Не было волос. Только два больших жёлтых глаза смотрели прямо на него — человеческие, слишком человеческие, и при этом какие-то непомерно крупные. Тонкая полоска рта чуть шевелилась, будто оно жевало что-то невидимое или пыталось говорить, не размыкая губ. Оно не двигалось. Лёша хотел закричать. Хотел броситься обратно к двери, но обнаружил, что не может. Ноги будто перестали принадлежать ему. А потом произошло самое странное – страх начал исчезать. Не сразу, так же незаметно, как проходит сильная головная боль, когда перестаёшь следить за временем. Внутри становилось тихо. Существо плавно опустилось на четвереньки. Двигалось оно без единого лишнего движения – так обычно ходят животные, которые никогда не сомневались, как устроено их тело. Оно приблизилось к дверному проёму и высунулось ровно настолько, чтобы внимательно посмотреть на Лёшу. Лёша ждал спокойно. И вдруг понял, что ему не хочется стоять. Вообще не хочется ничего делать. Наоборот — захотелось сесть рядом, прямо на холодный пол, между мусором и битым стеклом, ближе к этому существу. Потому что рядом с ним почему-то становилось тише внутри. Он медленно опустился, скрестив ноги, как когда-то в детстве перед телевизором. Существо обошло его полукругом, словно убеждалось, что не ошиблось. Потом село напротив и осторожно коснулось его ладони. Пальцы были горячими, но всё равно будто мёртвыми на ощупь. И в то же время совершенно человеческими — с костяшками, суставами, тонкой кожей. От этого прикосновения по телу разлилось странное тепло. Не физическое даже — какое-то другое. Успокаивающее. Лёше это понравилось. Даже слишком. Будто много лет болел какой-то невидимый внутренний перелом — и сейчас кто-то наконец перестал его тревожить. Существо ещё раз коснулось его руки. Потом запястья. Потом очень осторожно провело пальцами по волосам. После этого положило ладонь ему на грудь – туда, где билось сердце. Лёша прикрыл глаза. Почему-то захотелось, чтобы этот момент не заканчивался. Чтобы снаружи продолжала идти бесконечная полярная ночь. Чтобы никто не вошёл и ничего не испортил. Он даже улыбнулся и неожиданно подумал о Денисе. Ему тоже не помешало бы хоть ненадолго перестать нести всё одному. Они просидели так несколько минут. Существо касалось его без всякой агрессии, скорее с любопытством. Будто действительно ждало именно его и теперь пыталось запомнить все линии ладони, шрамы на пальцах, биение крови на запястье. Тепло в груди расходилось медленными кругами и вместе с ним что-то происходило с памятью. Полярная ночь вдруг перестала казаться такой чёрной. Лёша неожиданно вспомнил мать — не ту, которую последние годы знал весь Заполярный, а другую. Ту, что брала его за руку в тундре, когда они ходили за морошкой. «Не бросай ничего на землю», —говорила она. — «Тундра всё помнит». Тогда ему казалось, что взрослые вообще любят придумывать странные правила. Потом всплыло другое воспоминание. Они сидели за кухонным столом и рисовали. Лёша всегда рисовал себя врачом, а мать — королевой. Корона у неё каждый раз получалась кривой, и они оба над этим смеялись. Он так давно не вспоминал этого, что успел почти поверить, будто ничего хорошего между ними никогда не было. Но оно было, хоть и совсем немного. Именно поэтому потерять всё это оказалось так больно. Тепло стало сильнее. Потом он вспомнил Дениса. Прокуренную куртку. Термос с невозможным на вкус чаем. То, как он однажды молча заметил, что старая травма Дениса снова разболелась, достал из аптечки мазь и так же молча размял ему плечо, будто это было самым обычным делом на свете. Вспомнил и нерпичий жир. Его отвратительный запах и то, как Денис сосредоточенно мазал ему лицо, словно это была важная операция, а не очередной северный способ лечить всё подряд. И улыбку. Редкую, тёплую и настоящую. Почему-то сейчас всё это казалось невероятно важным. Существо ещё немного смотрело на него своими жёлтыми глазами. Потом медленно поднялось, на четвереньках бесшумно дошло до окна и в следующее мгновение исчезло за ним с такой лёгкостью, что Лёша даже не успел понять, прыгнуло оно или просто растворилось в полярной ночи. Мир рухнул обратно почти сразу, будто кто-то выдернул из вены иглу. Тепло исчезло, вместе с ним исчезло и спокойствие. Лёшу накрыло так резко, что он не сразу понял, что происходит. Воздуха вдруг перестало хватать. Сердце сорвалось в какой-то бешеный ритм, а в глазах стремительно потемнело. Он попытался вдохнуть глубже – не получилось, из горла вырвался только хрип. Лёша завалился на бок и судорожно зашарил руками по полу, пытаясь подняться. Ноги не слушались. Ладони врезались в битое стекло, но боль дошла не сразу — паника была сильнее. Он пополз. Неловко, почти по-звериному, цепляясь за грязный пол, за собственную одежду, за всё, что попадалось под руку. Несколько раз поскользнулся, ударился плечом о стену. Где-то в глубине квартиры тихо скрипнула дверь – обычный звук, но сейчас он показался невыносимо громким. Осколок полоснул по щеке. Потом ещё один — по лбу и что-то тёплое потекло к глазу. Лёша даже не стал вытирать кровь. Он наконец сумел подняться и почти бегом бросился к выходу, постоянно цепляясь за стены. Подъезд качался перед глазами, будто он пил неделю. Сердце колотилось уже где-то в горле. Ему казалось, что если сейчас обернуться, то оно окажется там, совсем рядом, спокойно ползущее следом на четвереньках. Он не обернулся. Выскочил наружу и почти сразу рухнул коленями в снег. Белый наст мгновенно окрасился кровью с его ладоней. Мороз ударил в лицо, холодный воздух наконец прорвался в лёгкие. Только тогда Лёша понял, что его трясёт. Не от холода - от ужаса. Каждая мышца будто перестала ему принадлежать. Пальцы дрожали так сильно, что не получалось даже сжать кулак. Паника не уходила, она росла внутри, затапливая мысли липкой тяжёлой волной. Судорожно вдыхая промёрзший воздух, он принялся стирать снегом всё, к чему оно касалось: ладони, щёки, воротник, волосы. Казалось, чужие прикосновения намертво прилипли к коже. От этого становилось ещё страшнее. Снег быстро стал красным. Лёша продолжал яростно растирать себя, не замечая ни крови, ни боли. Он хотел только одного – чтобы это исчезло. Чтобы ничего этого никогда не было. Он не кричал, только глухо, прерывисто скулил в пустоту, как собака, которую слишком долго не кормили и слишком долго держали на морозе. Когда его коснулись чьи-то руки, он вздрогнул и попытался отползти назад, судорожно цепляясь пальцами за снег. В голове осталась только одна мысль – не оборачиваться. Не видеть снова эти глаза. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, но его удержали. И тогда, собрав остатки воли, Лёша всё-таки резко повернулся. Перед ним стояла женщина. Самая обычная. В тёплой куртке, с раскрасневшимся от ветра лицом. Она что-то быстро говорила, протягивая к нему руку, явно пытаясь помочь. В её голосе не было ничего чужого, только тревога и растерянность. Лёша смотрел на неё и не мог ответить. Не потому что не хотел, просто тело будто забыло, как это делается. Дальше всё начало распадаться на отдельные куски. Голоса. Чьи-то лица над ним. Руки, пытающиеся поднять его со снега. Синие вспышки мигалки, разрезающие чёрное небо. Холод, смешанный с дрожью, которая никак не отпускала. Ужас постепенно уходил, но не исчезал. Он отступал медленно, оставляя после себя пустоту и такую усталость, будто Лёша несколько дней подряд бежал, не останавливаясь. — Посмотри на меня, — знакомый голос, спокойный. Тёплые пальцы осторожно коснулись его лица, оттянули нижнее веко, в глаза ударил свет фонарика. — Лёша, — Голос стал чуть строже. — Успокойся. Что бы там ни было — всё закончилось. Слышишь меня? Лёша моргнул, не в силах ответить. — Возьми мою руку. Он послушался. Рука оказалась тёплой и уверенной, в ней не было ничего странного. — Отвезите его в больницу, — приказал Денис. Сразу несколько человек двинулись к нему, его осторожно, но настойчиво подняли на ноги. Мир всё ещё оставался каким-то неровным, будто реальность плохо приклеили обратно. Но теперь в нём снова были знакомые вещи. — Не надо в больницу, — выдавил Лёша. Голос прозвучал жалко и тихо, почти как у ребёнка, но никто не услышал. Или услышал — просто решил не спорить.