Чернила на изломе

правда ушла в кровоток, превратив каждое прикосновение в пытку

Гермиона не помнила, как добралась до своей спальни. Память сохранила лишь обрывки: холодные каменные своды лазарета, тихий шепот мадам Помфри, звяканье стеклянных флаконов и строгий, но бесконечно усталый голос профессора Макгонагалл: «Идите спать, мисс Грейнджер. Выпейте настойку без сновидений. Мы поговором утром». Но даже двойная порция зелья не смогла выстроить стену между ней и наступающим безумием. Сон пришел тяжелый, вязкий, больше похожий на лихорадочный бред. Ей снился Драко Малфой, но не тот высокомерный юноша из коридоров школы, а какой-то искаженный, почти призрачный силуэт. Он стоял посреди огромного, выстуженного зала, который напоминал одновременно Малфой-мэнор и класс Зельеварения. Малфой не двигался, но Гермиона чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи — так чувствуют приближение грозы по статическому электричеству в воздухе. Он стоял слишком близко, вторгаясь в ту опасную зону, где личное пространство перестает существовать. Вместо слов или ударов он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание: не ненависть, а пугающая, интимная узнаваемость. Она видела в его зрачках собственное отражение, и ей казалось, что её мысли медленно перетекают в его голову, а его ледяной холод — в её вены. Это было чувство полной обнаженности, от которого хотелось кричать, но голос застрял в горле. Когда он медленно поднял руку, не касаясь её, а лишь указывая на её левое запястье, Гермиона проснулась от резкого, почти реального ощущения ожога. Она рывком закатала рукав пижамы. На бледной коже, обвивая левое запястье, как изящная и злая змея, чернела фраза. Тонкий, каллиграфический почерк, пропитанный его надменностью. Гермиона смотрела на эти слова, и чувство потерянности внезапно вспыхнуло острой, ослепляющей яростью. Она вскочила с кровати и бросилась к столу. — Эванеско! — палочка дрожала. Н и ч е г о. — Обскуро! — чернила лишь стали ярче. Она пробовала исцеляющие заклятия, чары очищения, даже скребла кожу щеткой, пока та не покраснела. Фраза сидела глубоко под эпидермисом. В отчаянии Гермиона вывалила на стол содержимое косметички. Найдя плотный тональный крем, она начала втирать его в запястье. Один слой, второй, третий... Буквы медленно бледнели, пока кожа не стала неестественно ровной. Затем она начала одеваться. Выбор пал на белую блузку с тугими манжетами, поверх которой она натянула серый джемпер. Но и этого казалось мало. Она выудила из шкатулки широкий браслет из темной кожи — подарок Гарри, который тот привез ей из поездки еще на четвертом курсе. Браслет плотно обхватил запястье, закрывая ровно ту зону, где под слоем грима горел её позор. Она затянула ремешки до упора, чувствуя, как кожаный обод дает ей хоть какую-то иллюзию защиты. Когда Гермиона наконец спустилась в общую гостиную, там было подозрительно тихо. У камина, спиной к ней, сидел Гарри в глубоком кресле, ссутулившись так сильно, что казался меньше в размерах. Он выглядел так, будто одевался в полной темноте и в спешке: на нем были темно-синие поношенные джинсы и серая фланелевая рубашка, пуговицы которой были застегнуты через одну, из-за чего воротник нелепо перекосился. Поверх он набросил свою школьную мантию, но сделал это так небрежно, что один край волочился по полу. Его правая рука постоянно тянулась к плечу, судорожно сжимая ткань рубашки там, где под ней скрывалось клеймо с фразой Панси Паркинсон. Гарри не надел галстук, а его очки в тонкой оправе опасно съехали на кончик носа, открывая вид на покрасневшие от бессонницы глаза. В этом образе не осталось ничего от «Героя войны» — перед Гермионой сидел смертельно уставший подросток, который не понимал, как его жизнь превратилась в пепел буквально в одно мгновенье. — Ты здесь, — Гарри выдохнул это слово вместе с облаком облегчения, но его взгляд оставался тяжелым, лишенным малейшего намека на радость. — Я сбежал из больничного крыла час назад. Мадам Помфри пыталась запереть меня там до вечера, но... — он запнулся, потирая переносицу. — Почему ты не в постели, Гарри? Тебе нужен отдых, — Гермиона сделала шаг к нему, машинально пряча левую руку в глубокий карман джемпера. Каждое движение отзывалось пульсацией под браслетом, и ей казалось, что Гарри вот-вот услышит этот бешеный ритм. — Я не мог просто лежать и смотреть в потолок, — Гарри криво усмехнулся, и эта улыбка была больше похожа на гримасу боли. Он кивнул в сторону стола, где высилась стопка свежих газет. Типографская краска «Пророка» казалась в утреннем свете почти черной. — Пока ты спала, пришла почта. Гермиона замерла, глядя на заголовки. — Гермиона, это конец, — его голос стал неестественно тихим. — Министерство не просто признало метки как «волю магии». Они пошли дальше. Это официально — «Закон Единства» утвержден.  Он замолчал, глядя на огонь, а потом добавил совсем тихо: — Рон ушел еще до рассвета. Его кровать была пуста, когда я вошел в спальню. Я думаю, он пошел в Большой зал — ждать, когда ты появишься. Он ведь все лето бредил о том, что магия свяжет вас официально. Гермиона почувствовала, как её ледяная ярость превращается в глухой, давящий ужас. Она сглотнула вязкий ком в горле. Слова Гарри об ожиданиях Рона отозвались тупой болью где-то под ребрами, почти такой же сильной, как пульсация под кожаным браслетом. Гермиона представила Рона, сидящего за столом и высматривающего её в толпе с той самой сияющей, собственнической надеждой, и её затошнило. — Нам нужно идти — выдавила она, поправляя сумку. Пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак, проверяя надежность крепления браслета. Гарри медленно поднялся. Его движения были скованными, лишенными привычной ловкости ловца. Они вышли из портретного проема в коридоры, которые сегодня казались чужими. Обычно живой и шумный замок превратился в зал ожидания приговора. Ученики жались к стенам, перешептываясь и вглядываясь в лица проходящих мимо «героев». В воздухе пахло грозой. Когда они приблизились к дверям Большого зала, Гермиона сделала глубокий вдох и толкнула тяжелую створку. Она увидела Рона сразу. Он сидел во главе гриффиндорского стола, и его ярко-рыжая шевелюра выделялась на фоне общего смятения. Рядом с ним сидела Джинни; она выглядела так, будто готова была проклясть любого, кто осмелится с ней заговорить. Как только Гермиона и Гарри опустились на скамью, Рон резко выпрямился. Он демонстративно отодвинулся от Гарри, создавая между ними ощутимую полосу отчуждения. — Наконец-то — выдохнул Рон, и в его голосе прозвучала болезненная, лихорадочная нотка. Гермиона молчала, чувствуя, как кожаный браслет на левом запястье медленно превращается в кандалы. Она старалась держать руку под столом, подальше от глаз друзей. — Вы видели его? — Рон кивнул в сторону слизеринского стола, где Малфой сидел в окружении своих сокурсников, непривычно прямой и бледный. — Весь зал шепчется, что Хорьку ловить нечего. Говорят, магия просто проигнорировала его существование. У таких, как он, не бывает «вторых половин». Малфой — это конец ветки. Тупик. Симус Финниган, сидевший чуть поодаль, громко хмыкнул: — Да ладно вам, какой соулмейт? Магия ставит знаки только на тех, кто ей интересен. А Малфой? Для неё он — пустое место. Даже если у большей половины зала руки сейчас чистые, за него все уверены: там никогда ничего не проступит. Он просто не заслужил права быть связанным. По столу Гриффиндора прокатился нервный, злой смешок. Рон поддержал его дерганой усмешкой. — Точно, — подхватил Рон, сверкнув глазами. — У нас с тобой, Гермиона, всё по-другому. Мы просто ждем. Магия не спешит с теми, у кого и так всё ясно. Нам не нужны эти чернила, чтобы знать, что мы будем вместе. Мы — нормальные. Мы не как Малфой, на котором поставили крест, и не как... Он осекся, бросив косой, полный презрения взгляд на Гарри. — Рон, хватит о Малфое, — Гарри наконец подал голос. Он звучал смертельно устало. Его рука снова дернулась к плечу, проверяя, плотно ли прилегает ткань рубашки к метке Паркинсон. — У нас у всех проблемы. Ты ведешь себя так, будто это соревнование на лучший приз. Рон резко повернул голову. Его глаза сузились. — Проблемы? — выплюнул он. — Это у ТЕБЯ проблемы, Гарри. Потому что ты теперь связан с этой слизеринской змеей. Но не смей приравнивать нас к себе. Мы с Гермионой — это осознанный выбор. У нас всё будет правильно, когда придет время. А пока я просто рад, что магия не осквернила нас так, как тебя. — Рон, магия никого не спрашивала, что «правильно», — тихо вставила Джинни. Она смотрела на Гарри, и в её глаза была глубокая, саднящая обида. — Но Гарри, ты посмотри на себя. Ты будто бы просто… смирился. Ты так легко принял это и отказался от нас. — Джинни, ты не понимаешь, — голос Гарри звучал глухо. — Оставь его, Джин, — бросил Рон. — Гарри всегда был таким. Мальчик-Который-Смирился. Нам не нужны советы того, кто так быстро принял врага как свою «судьбу». Для него мы — это вчерашний день. Гарри вздрогнул. В этот момент шум в зале внезапно стих. Профессор Макгонагалл поднялась со своего места… — Прошу внимания! Появление вербальных меток — явление избирательное. Тот факт, что у большинства из вас сейчас чистая кожа — это абсолютно нормально. Они могут появиться спустя годы, а могут не появиться вовсе. Метка — это признание магического резонанса, который возникает у обоих партнеров в один и тот же миг. Малфой в этот момент медленно поднял кубок, прикрывая лицо, но Гермиона успела заметить, как побелели его пальцы, сжимающие металл. — Для тех же, чьи метки уже проявились… — голос Макгонагалл разносился под сводами Большого зала, чеканя каждое слово.— Сегодня после уроков вы обязаны явиться в мой кабинет для регистрации. Она сделала паузу, и её строгий взгляд поверх очков-половинок скользнул по рядам притихших студентов. — Однако, согласно директиве Министерства и новому «Закону Единства», процедуру осмотра обязан пройти каждый студент без исключения. Те, у кого кожа осталась чистой, должны подтвердить отсутствие скрытых или вербальных меток под присмотром преподавателей. Под кожаным браслетом пульсация стала почти обжигающей. Фраза, выжженная почерком Драко, словно пыталась прорваться сквозь слои грима. Она посмотрела на Рона — на его лицо, полное надежды и слепой уверенности в их «чистоте», — и её захлестнула волна тошноты. — Я пойду, — быстро сказала она, хватая сумку. — Мне нужно в библиотеку. Она почти бегом направилась к выходу, чувствуя на своей спине два взгляда: один — полный непонимания от Гарри, и второй — ледяной, пронизывающий до костей. Холодный воздух коридоров немного привел её в чувство, но жжение в запястье не утихало. Она забилась в самый дальний угол библиотеки, за стеллажи с фолиантами по древним рунам, где обычно никого не было. Дрожащими пальцами она чуть ослабила ремешок браслета. Кожа под ним была воспаленной. Гермиона достала палочку и шепотом произнесла охлаждающее заклинание, но оно подействовало лишь на пару секунд. Магия соулмейтов, казалось, игнорировала стандартные чары. До звонка на Историю Магии оставалось несколько минут. Коридоры замка, обычно такие уютные, теперь казались бесконечными туннелями, полными шепота. Гермиона шла, глядя себе под ноги, стараясь не пересекаться ни с кем взглядом. Она почти физически ощущала, как замок пульсирует новой, болезненной энергией. Шепотки преследовали её повсюду: студенты обсуждали тех немногих, чья жизнь перевернулась за одну ночь. Гарри был главной темой, его «падение» смаковали с каким-то пугающим азартом, но Гермиону больше ранили слова о Малфое. «Магический тупик» Если бы они только знали, что этот «тупик» сейчас выжигает клеймо на её собственной коже. На Истории Магии у профессора Бинса всегда было тихо — его монотонный голос обычно усыплял даже самых бодрых учеников. Но сегодня тишина в классе была другой. Она была тяжелой, наэлектризованной. Гермиона заняла место за партой, надеясь скрыться за горой учебников. Гарри сел слева от нее, поникший и безмолвный. Рон же, вопреки обыкновению, не стал садиться с ними. Он демонстративно занял место впереди, рядом с Симусом, но постоянно оборачивался, бросая на Гермиону собственнические, полные тревожного ожидания взгляды. Его неприязнь к Гарри теперь выражалась в подчеркнутом игнорировании: Рон вел себя так, будто на месте Поттера была пустота. — Сегодня мы продолжим изучение восстаний гоблинов восемнадцатого века... — заунывно начал Бинс, проплывая сквозь доску. Но никто не слушал. По классу поползли записки. Симус, обернувшись к Рону, громко прошептал, ничуть не заботясь о том, что его услышат: — Эй, Рон, глянь на Малфоя. Сидит, выпрямился, как будто палку проглотил. Думает, если будет делать вид, что всё в порядке, никто не заметит, что магия его забраковала. Рон коротко и зло хохотнул. Его голос, обычно теплый, сейчас сочился ядом: — Да что на него смотреть, Симус? Магия — штука тонкая. Она не ставит меток на тех, кто внутри прогнил. Малфой столько лет кичился своей кровью, а в итоге? Оказалось, что он никому не нужен. Даже судьба не нашла для него пары. Это справедливо. Мы с Гермионой подождем своего времени, а этот... он так и останется один. Магический мусор. Драко, сидевший через два прохода от них, даже не шелохнулся. Он продолжал что-то методично записывать, но Гермиона видела, как побелели его костяшки, сжимающие перо. А потом она почувствовала это. Под кожаным браслетом запястье взорвалось такой яростной, ледяной болью, что у неё потемнело в глазах. Это не была её собственная обида — это был резонанс. Она чувствовала его унижение, его бешенство, его желание ударить Уизли прямо сейчас. Боль была настолько острой, что Гермиона непроизвольно охнула, прижимая руку к груди. — Рон, перестань, — выдохнула она, и её голос прозвучал неестественно высоко. Рон обернулся, его лицо тут же приняло выражение обиженного недоумения. — Что «перестань», Гермиона? Я же правду говорю. Тебе что, жалко его? Этого пожирательского недоноска? — Мне просто хочется послушать лекцию, — соврала она, чувствуя, как холод от метки поднимается выше по предплечью, доходя до самого сердца. — Пожалуйста, замолчи. Рон фыркнул и отвернулся, а Гарри рядом с ней вдруг медленно повернул голову. Он посмотрел на её плотно затянутый браслет, потом на её бледное, искаженное болью лицо. В его глазах, измученных собственной связью с Паркинсон, промелькнула тень догадки. — Гермиона... — тихо позвал он. — У тебя рука... ты её так держишь... Она не дала ему договорить. Она вскочила, едва не опрокинув чернильницу. — Профессор Бинс, мне плохо, я... мне нужно в лазарет, — выпалила она, не глядя на учителя-призрака. Она вылетела из класса, не дожидаясь разрешения. Ей нужно было пространство. Ей нужно было оказаться как можно дальше от Рона с его «справедливостью» и от Малфоя, чей немой крик ярости продолжал вибрировать в её костях. Она добежала до туалета Плаксы Миртл и заперлась в кабинке. Трясущимися пальцами она расстегнула браслет. Тональный крем стерся от пота и трения, и теперь слова «Ты так отчаянно ищешь свое место в их жизни...» сияли зловещим черным блеском на воспаленной коже. — С днем рождения, Гермиона, — прошептала она, прислоняясь лбом к холодной кафельной плитке. — Будь ты проклят, Малфой. Дверь туалета вдруг со скрипом открылась. Шаги были тяжелыми, уверенными и совершенно не женскими. Гермиона замерла. Это был он. — Грейнджер, я знаю, что ты здесь, — его голос был низким, в нём слышалась не скрытая, а оголенная до нервов злость. — Выходи, пока я не начал вышибать двери. Гермиона знала, что у неё нет выбора. Слишком поздно прятаться. Медленно, скрепя сердце, она разблокировала защёлку и вышла. Драко Малфой стоял в паре футов от неё, уперев руки в бока. Он выглядел так, будто только что вынырнул из ледяной воды — бледный, с влажными прядями волос, прилипшими ко лбу. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели неприкрытой яростью. Его левый рукав был засучен, и Гермиона увидела свои слова — тонкие, острые буквы, пульсирующие багровым светом на его предплечье. Грейнджер почувствовала, как под её браслетом вспыхнуло огнем. Она почти физически ощутила, как эти слова обжигают его кожу, как каждое злорадное замечание Рона впивалось в него сквозь их связь. — Что ты здесь делаешь, Малфой? — её голос звучал хрипло. Она попыталась отстраниться, инстинктивно прикрывая своё запястье, но это было бесполезно. Он уже видел. — Что я здесь делаю? — он сделал шаг вперед, и каждое его движение казалось угрозой. — Я пришел сказать, чтобы ты заткнула своего рыжего дегенерата. Уизли не закрывает пасть ни на секунду, и если он еще раз вякнет про мою кровь или про то, что я «пустое место», я вырву ему язык. Это твоя обязанность, Грейнджер. Придуши его, если не можешь заставить молчать. Он схватил её за руку, игнорируя браслет, и его пальцы сомкнулись прямо на пульсирующей метке. Магия рванула между ними, как раскаленный нож. Гермиона вскрикнула, её колени подогнулись, а в голове взорвался чужой, невыносимый звон. Она увидела его глаза — они были расширены от боли, но он не отпускал. — Не смей! — прошипел он, его лицо находилось в дюйме от её. — Не смей делать вид, что ты выше этого. Ты чувствуешь мою ярость, Грейнджер? Ты чувствуешь, как меня выворачивает от одного твоего присутствия? Я чувствую твою панику, твою тошноту от этого нищеброда Уизли, твою проклятую потребность лизать пятки своим друзьям, пока ты гниешь изнутри вместе со мной! Гермиона попыталась отдернуть руку, но он лишь сильнее сжал её запястье. — Отпусти меня! — прохрипела она. — Ты не имеешь права! — Права? — он усмехнулся, и эта усмешка была наполнена горьким отчаянием. — В этом замке больше нет никаких прав, Грейнджер. Есть только эта паршивая связь. И если твой рыжий выродок продолжит свой лай, я не отвечаю за последствия. Мне плевать на «Закон Единства», но я не собираюсь терпеть его присутствие рядом с тобой, потому что это заставляет меня чувствовать твое никчемное смирение. Его глаза вспыхнули. — Как ты думаешь, почему я здесь? Почему я вообще снизошел до разговора с тобой? Потому что это работает в обе стороны, Грейнджер. Твоя дрожь мешает мне сосредоточиться. Твои мысли о «правильном будущем» с этим недоноском воняют хуже, чем помойка. Заткни его, Грейнджер. Просто заставь его замолчать. Он резко отпустил её руку, будто коснулся чего-то скверного. Гермиона пошатнулась, прижимая пылающее запястье к груди. В заброшенном туалете воздух был плотным от напряжения. — Что мы будем делать? — прошептала она, поднимая на него глаза. Впервые за всё время она смотрела на него не как на врага, а как на сокамерника. Драко вытер тыльной стороной ладони рот. Он выглядел изможденным, но его взгляд оставался жестким. — Учись лгать, Грейнджер, — бросил он, отступая к выходу. — Учись лгать так, как никогда в жизни. И убери своего пса с моего пути, пока я не сделал это сам. Потому что если он не закроет пасть, я сорвусь. А ты… ты будешь первой, кто почувствует, как сильно я буду его ломать. Он резко развернулся. Его мантия взметнулась, когда он скрылся за дверью. Гермиона осталась стоять у раковины, глядя на свое отражение в треснувшем зеркале. Она понимала: Рон никогда не замолчит. В туалете Плаксы Миртл воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, раздражающим капаньем воды из разбитого крана. Она медленно опустила взгляд на свое левое запястье. Кожаный браслет казался теперь раскаленным железным обручем. Пальцы дрожали так сильно, что ей стоило огромных усилий застегнуть тугой ремешок обратно. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие были заполнены тем самым едким озоном, который оставил после себя Малфой. Её била крупная, нервная дрожь. В голове всё еще пульсировали его слова: «Учись лгать». Гермиона Грейнджер, которая всегда была воплощением честности, теперь должна была выстроить вокруг себя лабиринт из обмана, чтобы не позволить Рону разрушить остатки её и без того хрупкого мира. Гермиона вошла в подземелья, когда Слизнорт уже разливал по пробиркам образцы для сегодняшнего занятия. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным едким запахом маринованных селезеночных червей и густыми испарениями чужих котлов. Она чувствовала себя так, словно шла по тонкой проволоке над пропастью, где каждый неверный шаг означал падение в бездну. — О, мисс Грейнджер! — просиял Слизнорт, вытирая пухлые руки о полы мантии. — Занимайте место рядом с мистером Уизли. Гермиона кивнула, стараясь не поднимать глаз, и быстро прошла к своему столу. Рон уже сидел там, сжимая в руках серебряный нож. Гарри сидел по другую сторону от него, глядя в пространство застывшим, невидящим взглядом. — Ты где была? — шепнул Рон. В его голосе не было сочувствия — только подозрительная, колючая настороженность. — Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет. — Просто… голова болит, Рон. Пожалуйста, дай мне учебник, — она дрожащими руками потянулась к сумке, следя за тем, чтобы левый манжет джемпера не сполз ни на миллиметр. Но Рон не собирался униматься. Победа над «врагом», которую он вообразил из-за отсутствия метки у Малфоя, распирала его изнутри. — Ты посмотри на него, — продолжал Рон, специально повышая голос так, чтобы его было слышно за соседними столами. — Хорек сидит и боится даже шелохнуться. Наверное, тяжело осознавать, что ты — дефектный товар. Даже магия побрезговала марать руки об этого Пожирателя. Знаешь, я думаю, это своего рода очищение. Малфои закончились на нем. Магический брак. Пустое место. Гермиона почувствовала, как под ее кожаным браслетом запястье внезапно отозвалось резкой, пульсирующей судорогой. Это был не просто жар — это была чужая, концентрированная ярость, которая током била в её собственные нервы. Малфой сидел через два стола от них. Он не резал ингредиенты, он просто сжимал край столешницы так, что костяшки его пальцев стали белее мела. — Рон, замолчи, — прошептала Гермиона. Её пальцы судорожно сжались на корешке книги. — Сейчас же. — А что я такого сказал? — Рон ухмыльнулся, бросая на Малфоя торжествующий взгляд. — Я просто говорю вслух то, что все видят. Он — никто. Потому что на мусоре меток не ставят... Под браслетом Гермионы вспыхнуло так яростно, что она едва не вскрикнула. В голове взорвался чужой, ледяной крик бешенства. Это было последней каплей. Сдерживать этот двойной напор — собственного страха и его унижения — стало физически невозможно. — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ! — взорвалась Гермиона. Звук её голоса, резкий и надрывный, эхом ударился о каменные своды подземелья. Весь класс замер. Слизнорт выронил половник. Рон застыл с открытым ртом, ошарашенно глядя на неё. — Гермиона, ты чего?.. — У тебя её тоже нет, Рон! — выкрикнула она, и её голос дрожал от едва сдерживаемых слез и ярости. — У тебя тоже нет никакой метки! Ты сидишь здесь и поливаешь его грязью, но твоя кожа такая же «чистая», как и его! Так может ты тоже «бракованный»? Может ты тоже «тупик»? Если ты сейчас же не закроешь свой рот и не перестанешь вести себя как последний подонок, я клянусь — я сяду за другой стол и больше никогда не заговорю с тобой! Рон побледнел, его лицо вытянулось от шока и обиды. Он хотел что-то ответить, но Гермиона уже не слушала. Её трясло. Она чувствовала, как за соседним столом Малфой медленно выдохнул — жжение под браслетом чуть ослабло, сменившись тяжелым, глухим пульсом. Когда урок закончился, Гермиона вскочила первой, сметая вещи в сумку. Ей нужно было выбраться отсюда, пока Рон не пришел в себя. Она вылетела в коридор и почти столкнулась с Панси Паркинсон. — Панси! — Гермиона сама не поняла, почему позвала её. Она схватила слизеринку за локоть, увлекая в сторону, за массивную статую. Она резко дернулась, её взгляд был диким и затравленным. — Чего тебе, Грейнджер? Пришла позлорадствовать? Хочешь спросить, каково это — быть «счастливой избранницей» твоего святого Поттера? Гермиона тяжело дышала. Она посмотрела на Панси — не как на врага, а как на единственного человека в этом коридоре, который действительно понимал, что происходит. — Нет, — выдохнула Гермиона. — Я… я просто хотела спросить. Как ты? Как ты справляешься с этим? Панси замерла. Её губы дрогнули, и на мгновение вся её броня осыпалась, обнажая испуганную восемнадцатилетнюю девчонку. Она судорожно сжала кулаки. — Как я справляюсь? — Панси горько усмехнулась, и в её глазах блеснули слезы. — Моя кожа горит, Грейнджер. Каждую секунду. Я чувствую его усталость, его вину, его проклятую святость, которая душит меня! Это как если бы кто-то вылил мне в вены расплавленное серебро. Мои родители уже прислали письмо — они в восторге. «Герой войны в семье!». А я… я хочу содрать с себя кожу. Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки, выпрямляя спину. — А Поттер? Он сидит там и делает вид, что ничего не произошло. Он даже не смотрит на меня. Это хуже всего, Грейнджер. Чувствовать кого-то внутри себя и знать, что ты для него — лишь досадная ошибка магии. Гермиона почувствовала, как по её собственной спине пробежал холодок. — Малфой… он сказал, что это работает в обе стороны, — тихо произнесла она. Панси прищурилась, в её глазах промелькнула искра подозрения. — Откуда Малфою вообще знать, что это такое? — Панси прищурилась, в её голосе зазвучал металл. — И главное — откуда об этом знаешь ты? Драко весь вечер ведет себя так, будто он в коме, он ни с кем не разговаривает. Гермиона похолодела. Она слишком много сказала. — Я… я просто слышала, как он огрызнулся на кого-то в толпе. В Большом зале было шумно, ты могла не заметить, — быстро соврала она, чувствуя, как под браслетом снова начинает пульсировать жар. — Панси, если это станет невыносимым… — Оно уже невыносимо, — перебила её Паркинсон. Она поправила мантию и бросила на Гермиону долгий, пронзительный взгляд. — Берегись, Грейнджер. Эта магия не выбирает «хороших» или «плохих». Она просто ломает тебя, пока ты не станешь тем, кто нужен твоему партнеру. И поверь мне, ты не захочешь знать, кем станет Поттер ради меня. Или кто-то другой — ради тебя. Панси развернулась и быстро пошла прочь. Гермиона провожала ее взглядом, пока мантия слизеринки не смешалась с толпой других студентов. Слова о том, что магия «ломает» человека под партнера, отозвались внутри тошнотворным страхом. Кем ей придется стать ради Малфоя? И, что еще страшнее, кем станет он, если его надменная, ледяная натура начнет прогибаться под её моральные принципы и вечную тягу к справедливости? Она обернулась. Драко Малфой стоял в нескольких метрах от неё, у противоположной стены. Он не ушел. Он ждал, когда Паркинсон скроется из виду. Его лицо было бледным до синевы, а глаза — темными, почти черными. Он смотрел на неё в упор, и Гермиона почувствовала, как её запястье под браслетом пронзила острая, режущая боль. — Астрономическая башня, — одними губами произнес он. Это не было приглашением. Это был приказ, подкрепленный той самой магической связью, которая теперь связывала их воедино. Он развернулся и, не оглядываясь, направился к винтовой лестнице. Гермиона постояла секунду, прижимая ладонь к пульсирующему браслету, и пошла следом. На вершине башни было ветрено и холодно. Небо затянули свинцовые тучи, предвещая бурю, которую Гермиона чувствовала кожей еще с самого утра. Малфой стоял у самого края парапета, глядя на Запретный лес. — Твоя выходка на Зельеварении была жалкой, Грейнджер, — бросил он, не оборачиваясь. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. — Я заставила его замолчать, — огрызнулась она, подходя ближе. Её мантия яростно хлопала на ветру. — Разве не этого ты требовал? — Ты привлекла лишнее внимание. Уизли теперь не просто обижен, он начнет копать. Ищейка внутри него проснулась от твоего визга. Он резко повернулся к ней. В его руке была зажата палочка, а в другой он держал небольшой флакон из темного стекла. — У нас мало времени до регистрации. Если мы пойдем туда с этим, — он кивнул на её скрытое запястье и на свою руку, — нас запрут в одной комнате «для стабилизации резонанса» до конца года. Ты этого хочешь? Жить со мной в одном помещении, Грейнджер? Гермиона вздрогнула от этой мысли. Видеть его каждый день, чувствовать его гнев, его презрение, его холод... — Нет. Что нужно делать? — Кровавая блокировка, — Малфой подошел к ней вплотную. — Это древний способ обмануть поисковые чары. Мы свяжем наши метки коротким замыканием. Это больно. Очень. И это требует доверия, которого у нас нет. Но у нас есть общая цель — не дать им разрушить наши жизни прямо сегодня. Он взял её за левую руку. Его пальцы были ледяными, но место прикосновения сразу начало гореть. Гермиона дрожащими руками расстегнула кожаный ремешок браслета. Когда черная фраза на её коже открылась, Малфой на мгновение замер. Его взгляд скользнул по буквам. — Мой почерк, — почти шепотом произнес он. В его голосе не было издевки, только странное, глухое узнавание. — Делай, что должен, — прошептала она, зажмурившись. Малфой приставил палочку к своей ладони. — Диффиндо. Тонкая струйка крови потекла по его руке. Он прижал свою окровавленную ладонь к её метке на запястье. Гермиона вскрикнула — это было похоже на то, как если бы в её вену залили кипящее масло. Магия взвилась вокруг них плотным коконом. Весь мир сузился до этого прикосновения. — Смотри на меня! — приказал он. — Грейнджер, не смей терять сознание! Она открыла глаза, задыхаясь от боли. Его лицо было в паре дюймов. Он тоже страдал — на его лбу выступили капли пота, а челюсти были сжаты так сильно, что на щеках перекатывались желваки. Через контакт их рук она чувствовала его мысли: обрывки страха, образы темного поместья, ощущение клетки и... неожиданную вспышку невольного восхищения её стойкостью. — Обскуро Вита, — прохрипел он формулу. Гермиона смотрела на свою пустую кожу. Боль медленно уходила, оставляя после себя странную, звенящую пустоту, от которой становилось не по себе. Она подняла глаза на Малфоя. Он выглядел так, будто эта магия выпила из него все соки, но его лицо уже застывало, возвращая себе привычную маску высокомерного безразличия. — Почему ты помогаешь мне, Малфой? — голос её дрогнул. — Ты ведь мог просто скрыть свою метку. Оставить меня одну выпутываться из этого. Это было бы… в твоем духе. Драко медленно повернул голову. Его серые глаза, обычно холодные, как лед в подземельях, сейчас казались выцветшими. Он посмотрел на её запястье, затем на своё, и на его губах заиграла горькая, почти пугающая усмешка. — Не приписывай мне благородства, Грейнджер, оно мне не идет, — выплюнул он, и в его голосе снова зазвучала привычная сталь. — Если поймают тебя, поймают и меня. Министерство не успокоится, пока не найдет «вторую половину» Золотой девочки. Теперь мы в одной петле. И если ты задохнешься под их допросами, я последую за тобой на эшафот. Он оттолкнулся от стены, его движения были резкими, порывистыми. Казалось, он физически не мог больше находиться с ней в одном пространстве. У самой лестницы он остановился, на мгновение застыв, словно борясь с желанием сказать что-то еще. — И вытри лицо, Грейнджер. Приведи себя в порядок, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Ты выглядишь так, будто тебя пытали в подвалах моего поместья. Твой Уизли и так на грани, не давай его скудному уму лишнего повода для подозрений. Нам обоим нужно, чтобы он продолжал верить в свою сказку о «чистоте». Он скрылся за поворотом, оставив после себя лишь запах озона и ледяной сквозняк. Гермиона спускалась оттуда спустя полчаса, чувствуя себя так, словно её выпотрошили и набили ледяной крошкой. Рука под кожаным браслетом была неестественно холодной; магия Малфоя действовала подобно анестезии, замораживая не только метку, но и саму плоть. Она едва успела привести в порядок волосы и вытереть лицо холодным воздухом лестничных пролетов, как на повороте третьего этажа наткнулась на него. Рон стоял в тени арки, прислонившись к стене. Его лицо, обычно добродушное и открытое, сейчас напоминало маску из плохо обожженной глины — багровые пятна на щеках, лихорадочный блеск в глазах. Увидев её, он не сделал ни шага навстречу. Он просто выпрямился, и Гермиона почувствовала, как в воздухе сгущается та самая подозрительность, от которой её предостерегал Малфой. — Где ты была? — голос Рона был опасно тихим. — Рон... — Гермиона попыталась пройти мимо, но он преградил ей путь, выставив руку. — Я искал тебя, Гермиона. Всюду. — Он начал загибать пальцы, и каждое движение выглядело пугающе осознанным. — Я зашел в библиотеку — тебя там не было. Я проверил лазарет, думал, тебе стало плохо после урока — мадам Помфри тебя не видела. Я прошелся по всем пустым классам на четвертом и пятом этажах, заглянул в совятню... Тебя нигде нет. Ты просто исчезла из замка. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его дыхание было прерывистым, тяжелым. — И знаешь, что самое странное? Пока я метался по этажам, выискивая тебя, я не встретил ни единой души, которая видела бы Малфоя. Его нет в подземельях, его не было в Большом зале, его нет даже в списке тех, кто ушел на отработку. Рон прищурился, и в его глазах промелькнула опасная, острая догадка, от которой Гермионе стало физически холодно. — Вы оба просто испарились в одно и то же время. Слишком много совпадений для одного дня, тебе не кажется? — При чем здесь Малфой?! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Мне нужно было побыть одной, Рон! После того, что ты устроил на Зельеварении... — После того, как ты заступилась за этого хорька? — Рон сделал резкий шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. — Ты кричала на меня, Гермиона. Ты защищала его так, будто он — самое дорогое, что у тебя есть. Почему? Почему тебе не всё равно, что о нем говорят? — Потому что это подло! — её голос дрожал. — То, что ты делаешь — это травля! — Нет, — Рон сузил глаза, и в них блеснуло нечто пугающее. — Это ты что-то скрываешь. Ты ведешь себя так, будто у тебя под кожей спрятан грех. Весь день ты дергаешься, прячешь руку... Он внезапно перехватил её взгляд, и его зрачки расширились. — Этот браслет. — Рон, не смей, — прошептала она, отступая к стене. — Ты никогда не носила его так долго. Ты вообще не любишь украшения. Дай мне посмотреть, — он протянул руку, и в этом жесте было столько собственнического требования, что Гермиону охватила настоящая паника. — Это подарок Гарри! Пусти! — Если там чисто — тебе нечего бояться! — прорычал Рон. Он рванулся к ней. Гермиона попыталась увернуться, но он настиг её у стены, грубо схватив за левое предплечье. Его пальцы, мозолистые и тяжелые, впились в нежную кожу прямо над кожаным ободом. Гермиона вскрикнула — не от боли, а от ужасающего чувства осквернения. В ту же секунду где-то в глубине её сознания, там, где тянулась невидимая нить к Малфою, отозвался резкий, ледяной всплеск чужого бешенства. Драко чувствовал, что её прижали к стене. Он чувствовал грубость Уизли так же отчетливо, как и она. — Отпусти меня! — закричала она, упираясь ладонью в его грудь. — Нет! Пока не увижу! — Рон задыхался. Он нащупал пряжку браслета и с силой рванул её на себя. Кожаный ремешок с треском лопнул. Тонкие металлические застежки скрежетнули по камням пола, когда подарок Гарри упал к их ногам. Гермиона зажмурилась. Она приготовилась к тому, что сейчас мир рухнет. Что каллиграфический почерк Малфоя вспыхнет на её руке, как обвинение. Она почти чувствовала, как чернила прожигают блокировку, стремясь наружу. Рон грубо перевернул её руку ладонью вверх, вглядываясь в запястье с безумной надеждой найти там доказательство предательства. Но на коже ничего не было. Кровавая магия Малфоя держалась идеально. Под слоем стертого тонального крема зияла девственно чистая, мертвенно-бледная кожа. Лишь красные следы от хватки Рона начали медленно проступать на запястье, как клейма его собственного недоверия. Рон замер. Его пальцы, секунду назад сжимавшие её руку мертвой хваткой, внезапно ослабли. Он смотрел на её пустую руку, и его лицо начало медленно бледнеть, пока не стало серым под россыпью веснушек. Ярость испарилась, оставив после себя лишь жалкое, унизительное осознание того, что он только что совершил. — Чисто... — выдохнул он, и его голос сорвался. — Там... ничего нет. Гермиона медленно, с дрожью во всем теле, вырвала руку. Она смотрела на него сверху вниз, хотя была ниже. В её глазах не было облегчения. В них была такая бездонная, выжигающая пустота, что Рон невольно отступил на шаг. — Ты доволен, Рон? — прошептала она. Каждое слово было как удар хлыста. — Ты убедился? Ты получил свое доказательство? — Гермиона... я... я не знал, что думать... ты так изменилась... — он начал лепетать, протягивая к ней руки, но она отшатнулась, как от прокаженного. — Ты применил ко мне силу, — она посмотрела на свои покрасневшие запястья. — Ты сорвал с меня вещь, которую я хранила. Ты устроил мне допрос посреди коридора только потому, что твоё эго не могло переварить мысль, что я могу принадлежать не тебе. Ты так боялся, что магия нас разлучит, что сам уничтожил всё, что между нами было. — Прости меня! — Рон выглядел раздавленным. Он нагнулся, чтобы поднять браслет, но Гермиона молниеносно перехватила его, сжав в кулаке обрывки кожи. — Я был идиотом, я просто... этот закон, Малфой, Гарри... всё навалилось... — Уходи, — отрезала она. — Герм, ну посмотри, всё же хорошо! Метки нет! Мы всё еще можем... — Нет никакого «мы», Рон. Прямо сейчас — точно нет. Ты не защищал нас. Ты защищал свою собственность. А я не вещь. — Я просто люблю тебя! — Ты любишь идею того, что я — твоя, — она сделала глубокий вдох, чувствуя, как под кожей снова начинает зудеть магия блокировки. Время уходило. — Уходи. Мне нужно на регистрацию к Макгонагалл. Нужно подтвердить свою «нормальность», чтобы ты мог спать спокойно. Рон постоял еще секунду, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Поняв, что прощения не будет, он развернулся и быстро зашагал прочь, скрываясь за поворотом. Как только звук его шагов стих, Гермиона сползла по стене. Её трясло. Она прижала левую руку к груди, чувствуя, как пульсирует запястье. Блокировка Малфоя начала давать сбои — тонкие черные линии букв стали проявляться сквозь кожу, как проступающие сквозь туман очертания скал. — Почти попалась, — прошептала она, закрывая глаза. В глубине сознания она ощутила странную, горькую волну удовлетворения со стороны Малфоя. Он видел её триумф. Но за этим удовлетворением скрывалось нечто более тяжелое — глухое сочувствие того, кто сам давно привык, что близкие люди могут быть самыми жестокими палачами. Гермиона заставила себя подняться, опираясь ладонью о холодную, неровную кладку стены. Колени всё еще подгибались, а пальцы, судорожно сжимающие обрывки браслета, онемели настолько, что она почти не чувствовала их. Ей нужно было идти. Время, которое Малфой купил ценой собственной крови, неумолимо истекало, и каждый шаг в сторону кабинета директора отзывался в её теле странным, фантомным эхом. Она чувствовала, как где-то в глубине замка Драко тоже движется — медленно, настороженно. Она ощущала его тяжелое, прерывистое дыхание через их невидимую пуповину. Это было похоже на то, как если бы они оба делили один объем кислорода на двоих, и его становилось всё меньше. Коридор перед кабинетом Макгонагалл был заполнен тяжелым, давящим молчанием. Здесь не было обычного школьного шума — только тихий шорох мантий и прерывистое дыхание тех немногих, чью жизнь сегодня должны были занести в реестр «Закона Единства». Гермиона увидела их сразу. Гарри и Панси стояли у высокого стрельчатого окна. Между ними был добрый фут пустого пространства, но воздух вокруг них казался наэлектризованным, натянутым до звона. Гарри, в своей небрежно застегнутой рубашке, смотрел на свои ботинки, его челюсти были сжаты так сильно, что на щеках проступили желваки. Панси, вопреки своему обычному надменному виду, выглядела жалкой. Она судорожно обхватила себя руками, и её плечи мелко дрожали под тяжелой тканью слизеринской мантии. Когда Гермиона подошла ближе, Гарри медленно поднял голову. В его взгляде, затуманенном бессонницей и шоком, промелькнула искра острой тревоги. Он мгновенно заметил её обнаженное запястье — то самое, которое она больше не могла спрятать. Его глаза расширились, когда он увидел багровые, наливающиеся синевой пятна от пальцев. — Гермиона… что с твоей рукой? — его голос прозвучал неестественно глухо, надтреснуто. Она инстинктивно прижала ладонь к боку, пытаясь скрыть следы насилия. — Ничего, Гарри. Просто… мы поспорили с Роном. Он не рассчитал силы. Это пройдет. Панси Паркинсон медленно, словно через силу, повернула голову. Её глаза, красные и припухшие от слез, на мгновение встретились с глазами Гермионы. В этом взгляде не было привычной вражды или презрения — только горькое, почти интимное понимание. Панси знала, как выглядит кожа, которую пытаются заставить замолчать. Она видела этот затравленный блеск в глазах Гермионы и понимала: за «спором с Роном» скрывается тайна, которая выжигает Грейнджер изнутри. — Следующий, — раздался строгий, надломленный голос профессора Макгонагалл из-за массивной дубовой двери. Панси вздрогнула всем телом. Её рука на мгновение дернулась в сторону Гарри, пальцы судорожно искали поддержки, но она тут же отдернула их, словно обжегшись о его холодность. Они вошли вдвоем, оставив Гермиону одну в пустом коридоре. Она осталась стоять, прислонившись к холодному камню. Под кожей на запястье начал нарастать невыносимый, зудящий жар. Блокировка Малфоя слабела с каждой секундой.  «Только не сейчас. Мерлин, пожалуйста, только не сейчас», — молила она, закрывая глаза. Дверь открылась через бесконечные десять минут. Гарри и Панси вышли молча, не глядя друг на друга. Гарри выглядел так, будто у него только что без наркоза вырвали кусок души, а Панси шла мимо, глядя прямо перед собой застывшим, остекленевшим взором. — Мисс Грейнджер, прошу вас, — Макгонагалл стояла у своего стола, окруженная стопками пергаментов. Её лицо казалось серым, а губы были поджаты в такую тонкую линию, что почти исчезли. Гермиона вошла, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами. Запах старого пергамента, пыли и лимонного сорбета, который всегда ассоциировался у неё с безопасностью этого кабинета, теперь казался удушающим, как запах склепа. — Мисс Грейнджер, вы здесь, чтобы подтвердить статус, — Макгонагалл указала на стул с высокой спинкой. — Я знаю, что для вас это тяжело, но Министерство требует личного осмотра каждого студента, чья метка официально не проявилась в первые двенадцать часов. Процедура обязательна для всех. Гермиона села, положив левую руку на стол. Кожа под светом ламп выглядела идеально чистой, но она физически ощущала, как магия Драко внутри её вен вибрирует от предельного напряжения. Это было похоже на плотину, которая вот-вот рухнет под колоссальным напором ледяной воды. Директор вынула палочку. Движения её рук были точными, лишенными малейших колебаний. — Revelio Scriptura. Кончик палочки коснулся пульсирующей жилки на запястье Гермионы. Профессор Макгонагалл замерла, медленно ведя палочкой прям по тем местам, где пальцы Рона оставили свои следы. Гермиона перестала дышать. В этот момент она ощутила Малфоя так остро, будто он стоял прямо за её спиной, положив руки ей на плечи и вливая остатки своей жизни в эту призрачную преграду. Заклинание «Проявления» было безжалостным. Оно искало скрытую магию, вытягивало её на поверхность. Гермиона видела, как под её кожей на мгновение вспыхнул багровый, болезненный отсвет — кровавая блокировка сопротивлялась, буквально сжигая себя, чтобы спасти тайну. Гермиону бросило в жар, лоб покрылся холодной испариной, а перед глазами заплясали черные искры. — Странно, — пробормотала Макгонагалл, хмурясь и поднося палочку ближе. — Ваша кожа… она очень горячая, мисс Грейнджер. Она буквально пылает. Вы уверены, что хорошо себя чувствуете? У вас лихорадка? — Это… это просто стресс, профессор, — голос Гермионы сорвался на хрип. Она сжала правую руку в кулак так сильно, что ногти до крови вонзились в ладонь. Боль помогала удерживать ускользающее сознание. — Сегодня был… очень длинный день. Слишком много потрясений. Макгонагалл еще раз провела палочкой, на этот раз с большим нажимом. Магия директора столкнулась с защитой Малфоя. Гермионе казалось, что её руку сейчас разорвет изнутри, кости хрустели под напором двух встречных магических течений. — Чисто, — наконец произнесла Макгонагалл, убирая палочку. В её голосе прозвучало облегчение, смешанное с легким, едва уловимым недоумением. Она быстро внесла запись в длинный, бесконечный свиток Министерства. — Вы свободны, мисс Грейнджер. Надеюсь, магия пощадит вас в будущем. Можете идти в свою гостиную. Гермиона едва дождалась, пока закроется тяжелая дверь кабинета. Она не шла — она почти бежала по коридору, прижимая левую руку к животу, словно раненая. Как только она оказалась в пустынном переходе, ведущем к Северной башне, плотина рухнула. Блокировка Малфоя испарилась с резким, болезненным хлопком, который отозвался в её голове колокольным звоном. Боль, которую магия сдерживала, нахлынула единым, сокрушительным потоком. Это было не просто жжение — это была агония возвращающейся связи, усиленная ритуалом до предела человеческой выносливости. Черные буквы каллиграфического почерка Малфоя вспыхнули на её запястье, буквально прорезая эпидермис изнутри. Они сияли ядовитым, зловещим светом, выжигая фразу прямо на её плоти. — А-а-ах… — сорвался с её губ надрывный, задушенный крик. Ноги подкосились, став ватными. Гермиона попыталась ухватиться за рыцарские доспехи, стоявшие у стены, но пальцы соскользнули с холодного, гладкого металла. Мир вокруг начал стремительно темнеть, края зрения подернулись черной каймой, сжимаясь до размеров одной пульсирующей точки на её руке. Она рухнула на колени, едва успев выставить вперед правую руку. Тело сотрясала крупная дрожь. Она прижала пылающее запястье к груди, пытаясь заглушить эту боль, но она была повсюду. Сознание ускользало, уступая место милосердной темноте. Последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в забытье, был резкий, холодный порыв ветра, ворвавшийся из открытого окна, и тяжелый, терпкий запах дорогого одеколона с отчетливыми нотками полыни и горького шоколада.