Чернила на изломе

старый мир сгорел, а новый впечатался в кожу

Лето после войны не было солнечным. Оно казалось бесконечным серым маревом, пропитанным запахом сырой земли, который, казалось, въелся в саму кожу. Гермиона чувствовала его повсюду: в складках своей одежды, в свежезаваренном чае, в тяжелых ароматах сада Норы. Это был запах кладбищ, где они провели большую часть июня, прощаясь с теми, кто не дожил до рассвета. Для Гермионы эти три месяца превратились в личный ад, растянутый во времени. Поездка в Австралию, которая должна была стать спасением, обернулась катастрофой. Она помнила каждый миг: как стояла перед родителями, пахнущими эвкалиптом и мирной жизнью, и видела в их глазах вежливое недоумение. Она вернула им память, но не смогла вернуть любовь. Между ними разверзлась пропасть, заполненная кровью и криками, которых они никогда не слышали. Когда она вернулась в Англию, её собственная память начала рассыпаться, как старый пергамент — она забывала завтракать, забывала слова простых заклинаний, но в деталях помнила хруст костей под пытками. В Норе её ждали «тиски благодарности». Это была самая изнурительная форма заключения. Молли Уизли, постаревшая на десять лет, с залегшими тенями под глазами, сделала Гермиону своим проектом по спасению. Она кормила её до тошноты, накладывая огромные порции жирного рагу и тяжелых пирогов, словно надеялась калориями заполнить ту зияющую пустоту, что образовалась в груди девушки. — Ешь, деточка, тебе нужны силы, — приговаривала она, и в её голосе звенела такая отчаянная мольба, что Гермиона давилась, но глотала, чувствуя, как еда комом встает в горле. А потом был он. Рон стал для Гермионы всем: её щитом, её сиделкой, её единственной связью с реальностью, когда кошмары становились слишком осязаемыми. Он всегда был рядом. Его присутствие ощущалось как тяжелое теплое одеяло — в нем можно было согреться, но под его весом было трудно дышать. Когда разговоры заходили о будущем, Рон расцветал. Для него всё было просто: они победили, они живы, значит, они должны быть вместе. Навсегда. Он был так уверен, что магия их связи — это не просто привязанность, а нечто предначертанное. В те дни все вокруг только и говорили о «Законе соулмейтов», который Министерство планировало внедрить для восстановления популяции. Рон часто посмеивался над этим, притягивая Гермиону к себе за талию. — Нам не нужны никакие законы и метки, чтобы знать, что мы созданы друг для друга. Я чувствую это, когда ты рядом. Ты — моя душа, Гермиона. В эти моменты он действительно был её опорой. Когда она просыпалась от крика в три часа ночи, именно его руки подхватывали её, не давая упасть на пол, именно его голос нашептывал, что всё закончилось. Но в этой поддержке была скрытая цена. Разговор о восьмом курсе стал для них первым серьезным испытанием. Август в Норе выдался невыносимо знойным. Воздух застыл, пропитанный запахом перезрелых яблок и пыли. Гермиона сидела в саду, пытаясь сосредоточиться на книге, но строчки расплывались. Она чувствовала себя фарфоровой куклой, которую склеили по кусочкам, но забыли обжечь в печи — малейшее резкое движение, и она снова рассыплется. Рон нашел её там в предзакатный час. Он шел по траве тяжело, его шаги больше не были легкими и беззаботными. Смерть Фреда лишила его легкости, заменив её угрюмой, больной серьезностью. — Опять ты здесь, — сказал он вместо приветствия. Он сел на траву у её ног, и Гермиона инстинктивно подобрала подол юбки. Рон заметил это движение, и его губы на мгновение сжались в тонкую линию. Он протянул руку и накрыл её колено своей ладонью — огромной, горячей, лишающей возможности встать. — Гермиона, нам нужно поговорить. Серьезно. Он замолчал, глядя на то, как солнце заходит за холмы. — Мама сегодня опять плакала над завтраком, — начал он, и Гермиона почувствовала, как на её плечи ложится привычный груз вины. — Она не справляется. Джордж закрылся в своей комнате и не выходит. Мы все… мы все разваливаемся на части. И ты тоже. Я вижу, как ты вздрагиваешь от каждого стука двери. Он повернулся к ней, и в его глазах блеснула странная, почти лихорадочная решимость. — Зачем тебе этот Хогвартс? Зачем возвращаться туда, где нас пытались убить? Министерство и так даст тебе любую должность. Останься. Давай просто… закончим с этим. Давай поженимся в сентябре. Тихо, только свои. Маме это нужно. Мне это нужно, чтобы знать, что хотя бы что-то в этом мире еще на своем месте. Ты — моя константа, Гермиона. Единственное, что не дает мне окончательно сойти с ума. Его пальцы сжались на её колене. Это не было насилием, но это было давление — моральное, физическое, облеченное в форму мольбы. — Рон, я не могу, — её голос прозвучал надтреснуто. — Я должна сдать экзамены. Я должна знать, что я чего-то стою без этой войны. Если я сейчас не уеду, я просто… я задохнусь здесь. Рон резко выдохнул, его лицо потемнело. Он отпустил её колено, но только для того, чтобы схватить её за предплечья и заставить смотреть на себя. — Задохнешься? Со мной? — в его голосе прорезалась та самая обида, которая пугала её больше всего. — После всего, что я сделал? Я бросил семью ради тебя и Гарри. Я прошел через лес, через голод… Я потерял брата! А ты говоришь, что задыхаешься рядом со мной? — Я не это имела в виду, Рон! — она попыталась высвободиться, но его хватка была железной. Он не осознавал своей силы, он просто держал её, как спасательный круг. — Послушай, — он вдруг резко сменил тон на вкрадчивый, почти деловой. — Давай заключим сделку. Ты так хочешь этот диплом? Ладно. Я поеду с тобой. Я не оставлю тебя там одну с этими… слизеринскими змеями, которых Кингсли решил помиловать. Я буду рядом. Буду твоей тенью. Но… Он придвинулся ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Но ты пообещаешь мне здесь и сейчас: как только ты закончишь стажировку после школы — всего год, Гермиона — мы станем мужем и женой. Никаких отговорок. Никаких «я не готова». Ты дашь мне это обещание, и тогда я помогу тебе пережить этот год в Хогвартсе. Я буду отлучаться на выходные, помогать Джорджу в лавке, но всю неделю я буду принадлежать тебе. А ты — мне. Гермиона смотрела в его покрасневшие глаза и видела в них бездну. Он предлагал ей сделку, которая больше походила на капитуляцию. Но страх остаться в Норе, под вечным прицелом скорби Молли, был сильнее. Ей нужен был воздух Хогвартса, даже если он пропитан призраками. — Хорошо, — прошептала она. — Я обещаю. После стажировки. Рон закрыл глаза и с облегчением привалился к её плечу. Он обнял её так крепко, что у неё хрустнули ребра. — Моя девочка, — выдохнул он в её шею. — Мы будем самой счастливой парой. Гермиона смотрела поверх его рыжей головы на затухающее небо. Ей хотелось верить ему. Ей отчаянно хотелось, чтобы это чувство безопасности, которое он предлагал, не было таким тяжелым. С того вечера в саду Норы время словно сгустилось. Обещание, данное Гермионой, стало невидимым фундаментом, на котором Рон начал строить их общую жизнь, не спрашивая, хочет ли она в ней находиться. Он стал внимательным до крайности, его забота была плотной и ощутимой, как шерстяное одеяло в жаркий полдень. Сентябрьское утро на вокзале Кингс-Кросс было наполнено суетой, которую Гарри, вопреки обыкновению, казалось, приветствовал. Всю дорогу до Лондона он вел себя так, словно война была лишь прочитанной и закрытой книгой. Он сидел в машине рядом с Джинни, переплетая свои пальцы с её и с жаром обсуждая обновленный состав команды Гриффиндора. — Я думаю, в этом году нам стоит попробовать новую тактику против Слизерина, — говорил он, и его глаза за стеклами очков блестели. — Джин, если ты возьмешь на себя левый фланг, мы будем практически неуязвимы. Он смеялся, подшучивал над Роном, который ворчал из-за забытых сэндвичей, и выглядел по-настоящему живым. Гермиона наблюдала за ним, чувствуя, как в груди теплится робкая надежда: может быть, им действительно удастся оставить всё позади? Может быть, обещание, данное Рону, не станет для неё приговором, если даже Гарри нашел в себе силы улыбаться? Платформа 9 ¾ встретила их густым паром и гомоном сотен голосов. Рон шел рядом с Гермионой, его ладонь тяжело покоилась на её пояснице, направляя, почти подталкивая её вперед. — Держись ближе ко мне, — негромко сказал он. — Тут слишком много народу, еще потеряешься. Гермиона кивнула, хотя в толпе потеряться было невозможно. Она видела спину Гарри, который шел чуть впереди, всё еще продолжая какой-то веселый спор с Джинни. Слизеринцы стояли у своего вагона — тихая, монолитная группа в темных одеждах. В них больше не было вызывающей гордости, только сдержанность и усталость. Панси Паркинсон стояла чуть поодаль, вполоборота к ним. Она выглядела болезненно хрупкой в своем строгом черном пальто, которое, казалось, было ей немного велико. Столкновение произошло в тот момент, когда Гарри обернулся к Джинни, чтобы забрать у неё тяжелую сумку. Он сделал широкий шаг назад, не глядя, и врезался в проходившую мимо Панси. Панси пошатнулась, её каблук соскользнул с неровного края брусчатки. Чтобы не упасть, она инстинктивно выбросила руку вперед и схватила Гарри за предплечье. — Паркинсон, — выдохнул Поттер, — я всегда думал, что ничто не сможет сбить тебя с ног. Но вот он я, причина твоей неустойчивости на этих ужасных каблуках. Приношу свои извинения. — Я выдержу этот год, Поттер, но только если ты перестанешь быть героем в моем присутствии, — прошептала она, голос Панси был едва слышным, надтреснутым. В нем не было привычной ядовитости, только бесконечная, смертельная усталость человека, у которого отняли последнее право на покой. И в этот момент время словно остановилось. Гермиона видела, как замер Гарри. Его смех не просто оборвался — он будто вымерз. Лицо Поттера в одно мгновение утратило все краски, став похожим на гипсовую маску. Панси отпрянула так резко, словно её ударило током. Она прижала ладонь к ключице, её губы задрожали, а в глазах отразилась такая бездонная, выматывающая мука, что Гермионе стало трудно дышать. Она развернулась и почти бегом скрылась в тамбуре вагона. Гарри стоял неподвижно. Его правая рука медленно потянулась к левому предплечью, пальцы судорожно сжались на ткани мантии. Джинни, испуганно заглядывая ему в лицо, что-то спрашивала, дергала его за рукав, но Гарри не слышал её. Его взгляд был прикован к пустому месту, где только что стояла Панси. В поезде было невыносимо. Гарри забился в угол купе, натянув рукава джемпера до самых костяшек. Его былая легкость испарилась, оставив после себя лишь глухую, болезненную задумчивость. Когда Джинни пыталась коснуться его ладони, он вздрагивал, словно от удара током. — Я просто устал, Джин. Пожалуйста, — это было всё, что он произнес за несколько часов пути. Джинни пыталась поймать его взгляд, заглядывала в лицо, предлагала сладости с тележки, но Гарри словно отгородился невидимой стеной. Она перевела растерянный взгляд на Гермиону, безмолвно спрашивая: "Что я сделала не так?". Но Гермиона лишь отвела глаза. Она видела, как костяшки пальцев Гарри побелели, когда он вцепился в рукав своей мантии, и поняла — лето, пахнущее яблоками и обещаниями, закончилось на той самой платформе. Хогвартс встретил их не триумфальными фанфарами, а приглушенным эхом в бесконечных коридорах. Первые дни сентября напоминали затяжной прыжок в холодную воду: нужно было дышать, нужно было делать вид, что ты плывешь, хотя легкие сводило спазмом. Гарри старался. Он действительно выкладывался на полную. На уроках Заклинаний он первым вызывал искры, на Травологии — громко перешучивался с Невиллом, а в гостиной Гриффиндора до поздней ночи засиживался с Джинни, позволяя ей класть голову ему на плечо. Но Гермиона видела трещины в этом идеальном фасаде. Она замечала, как за обедом в Большом зале его вилка замирала на полпути, а взгляд, словно против воли, медленно уползал в сторону слизеринского стола. Гарри не смотрел на еду. Он смотрел на Панси Паркинсон. Панси была тихой. Это пугало больше всего. Она больше не смеялась своим резким, лающим смешком, не комментировала чью-то внешность. Она сидела, ссутулившись, и смотрела в свою тарелку так, словно видела там собственную смерть. И Гарри ловил каждый её вздох, каждый нервный жест, когда она поправляла воротник, пытаясь скрыть ключицу. Рон замечал это тоже. Но его реакция была другой — агрессивной и шумной, как вскрытая рана. Каждое появление слизеринцев в коридоре вызывало у него приступ неконтролируемого раздражения. — Ты посмотри на них, — шипел Рон в четверг, когда они столкнулись с группой Слизерина в дверях кабинета Зельеварения. — Ходят тут, будто ничего не произошло. Кингсли совершил ошибку, позволив им вернуться. Им место в Азкабане, а не за соседними партами. Он намеренно задел плечом Тео Нотта, и тот лишь молча отступил, не подняв глаз. В слизеринцах этого года не было напыщенности — они казались выжженными изнутри, обломками некогда великой империи. — Перестань, Рон! — Гермиона резко схватила его за локоть, увлекая в класс. — Они имеют такое же право на образование, как и мы. Война окончена. Ты ведешь себя как задира. — Задира? — Рон обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула обида. — Я защищаю нас, Гермиона! После всего, что они сделали с тобой... с твоей рукой в том поместье... ты их защищаешь? На чьей ты стороне? — Я на стороне здравого смысла, — отрезала она, но внутри неё всё сжалось. Она чувствовала себя предательницей, защищая тех, кто еще недавно желал ей смерти. Но видеть, как Рон медленно превращается в ожесточенного судью, было невыносимо. За этим спором, как и за странным поведением Гарри, наблюдал Драко Малфой. Он сидел в конце класса, идеально прямой, скрестив руки на широкой груди. Его лицо было непроницаемым, как застывший бетон. Ни тени насмешки, ни капли прежнего превосходства — только холодный, анализирующий взгляд серых глаз. Он переводил этот взгляд с Гарри на Гермиону, и от этого внимания по коже девушки пробегал мороз. Малфой не был старостой в этом году — он вообще не занимал никаких должностей, — но его присутствие в замке ощущалось тяжелее, чем присутствие любого преподавателя. К вечеру четверга напряжение достигло пика. Чтобы хоть немного развеяться, Гарри и Гермиона решили навестить Хагрида. Рон остался в гостиной — он злился на Гермиону за «защиту змей» и демонстративно уткнулся в шахматы. У Хагрида пахло крепким чаем и мокрой шерстью Клыка. Но даже там Гарри был не в себе. Он почти не слушал рассказы лесничего о новых соплохвостах, постоянно потирая левое предплечье. — Нам пора, Хагрид, — тихо сказала Гермиона, видя, как Гарри бледнеет с каждой минутой. — Уже поздно. Они возвращались к замку, когда солнце уже давно скрылось за Запретным лесом. Холодный ветер забирался под мантии, пробирая до костей. Путь через темные коридоры к башне Гриффиндора казался бесконечным. — Гарри, ты не можешь так больше, — начала Гермиона, когда они свернули на пустую лестницу седьмого этажа. — Ты смотришь на неё так, будто она — твой единственный якорь. Рон взбешен. Джинни плачет по ночам. Что происходит? Гарри остановился в тени массивной статуи Григория Льстивого. В слабом свете луны, падавшем из высокого окна, он выглядел изможденным. — Она сказала это на платформе, Герм, — его голос был сухим хрустом. — Первое, что я услышал. Первое, что впилось в мою кожу. Он медленно, с каким-то болезненным смирением начал расстегивать манжету левой руки. Гермиона затаила дыхание. Когда он задрал рукав, она едва не вскрикнула. На его предплечье, прямо поверх старого шрама «Я не должен лгать», пульсировали свежие, рваные черные буквы: «Я выдержу этот год, Поттер, но только если ты перестанешь быть героем в моем присутствии» — Это её слова, — прошептал Гарри. — Магия выбрала их. Я чувствую её, Гермиона. Каждую секунду. Когда она боится — у меня леденеют пальцы. Когда она ненавидит себя — у меня горит кожа. Я не могу быть с Джинни. Я не могу касаться никого, потому что внутри меня — чужая боль. Гермиона шагнула к нему и крепко обняла друга. Гарри уткнулся лицом в её плечо, и его тело сотрясала мелкая дрожь. В этой тишине они были двумя осколками, которые пытались удержать друг друга. — Какая трогательная сцена, — раздался ледяной голос, от которого Гермиона вздрогнула и инстинктивно прижала Гарри к себе еще крепче. Драко Малфой вышел из тени за их спинами. Он остановился, прислонившись к стене, и в его взгляде, устремленном на них, было нечто такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Это не была ненависть. Это была узнаваемая, горькая обреченность. — Ты сделала для них расписание очередности, Грейнджер? — он медленно пошел к ним, и звук его шагов резал тишину, как скальпель. — Сегодня Поттер плачет в твоих объятиях, а завтра Уизли придет за своей порцией «терапии»? Очень практично. Золотая девочка всегда готова подставить плечо... или что-то еще. Гарри дернулся, поспешно закрывая рукав, но Малфой даже не посмотрел на его руку. Его взгляд был прикован к лицу Гермионы — к её покрасневшим глазам и к тому, как она защищала Поттера. — Убирайся к себе, Малфой, — голос Гермионы дрожал, но она не отпускала Гарри. — Ты не староста, у тебя нет права здесь находиться. Драко лишь криво усмехнулся, делая еще шаг вперед. Его взгляд на мгновение скользнул по застегнутому рукаву Гарри, и в глубине серых глаз промелькнуло что-то пугающе похожее на понимание. — Право? В этом замке больше нет прав, Грейнджер, есть только последствия. Гермиона только успела набрать в легкие воздуха, чтобы выплеснуть на Малфоя всё своё возмущение, как реальность вокруг них внезапно исказилась. Гарри, стоявший рядом, вдруг издал звук, который Гермиона никогда раньше не слышала — приглушенный, сдавленный хрип, будто из него одним рывком выкачали весь кислород. Его лицо, до этого бледное, мгновенно приобрело землистый оттенок. Он не просто пошатнулся. Его тело дернулось так, словно его ударили невидимым разрядом в затылок. — Гарри?! — Гермиона вскрикнула, хватая его за плечи, но он уже сползал по стене, его пальцы судорожно скребли по камню, оставляя белесые полосы. — Темно... Герм, ничего не вижу... — его голос сорвался на шепот. Он схватился за голову обеими руками, сжимая виски так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Голова... она сейчас расколется... больно... И в эту самую секунду тишину пустого коридора, буквально за поворотом, в десяти футах от них, разорвал глухой, тяжелый стук. Звук падающего тела, которое не пыталось выставить руки, чтобы смягчить удар. Это был звук окончательного падения. Следом раздался сухой звон — палочка, покатившаяся по каменным плитам. Малфой, который секунду назад стоял, расслабленно прислонившись к стене, изменился в лице так резко, будто с него сорвали маску. Он не стал задавать вопросов. Он не посмотрел на корчащегося Поттера. Он просто знал этот звук. — Панси... — сорвалось с его губ. Драко рванул за угол так быстро, что его мантия хлопнула, как крылья напуганной птицы. Гермиона, поддерживая Гарри, который теперь тяжело дышал, пытаясь справиться с чужим головокружением, потащила его за собой. Когда они вывернули за угол, сцена была лишена всякого изящества. Панси Паркинсон не просто упала — она рухнула прямо на ходу, потеряв сознание от истощения или паники. На сером камне уже расплывалось темное, густое пятно, а прядь её коротких волос прилипла к разбитому виску. — О Мерлин... — выдохнула Гермиона, прижимая ладонь ко рту. Малфой уже был на коленях рядом с ней. Его руки, обычно такие уверенные и холодные, заметно дрожали, когда он пытался нащупать пульс на её тонкой шее. — Дыши, Панс... слышишь? Только дыши, — шептал он, и в его голосе впервые за всё время прорезалась живая, человеческая паника. Гарри стоял, прислонившись к противоположной стене. Его трясло. Он прижимал руку к собственному виску в точности в том месте, которым Панси ударилась о гранит. На его лбу, словно из ниоткуда, проступила тонкая красная линия — лопнувшие капилляры, фантомный след чужой травмы. Его тошнило от её головокружения, его ослепляла её темнота. — Она... она просто погасла, Гермиона, — прохрипел Гарри, глядя на неподвижное тело сокурсницы с таким ужасом, будто видел на полу самого себя. — Внутри неё просто... закончился свет. — Гарри?.. Этот голос, надтреснутый и вибрирующий от нарастающего ужаса, заставил Гермиону похолодеть. Она обернулась. На верхней ступени лестничного марша застыли Рон и Джинни. В неверном свете факелов их фигуры казались изломанными тенями. Лицо Рона медленно наливалось тяжелым, багровым цветом, а Джинни… она была бледнее мраморных статуй в коридоре. — Что это было? — голос Рона был низким, опасным, как рычание зверя перед прыжком. — Рон, не сейчас, ей нужна помощь! — Гермиона рванулась навстречу, пытаясь преградить ему путь, но он даже не посмотрел на неё. — Какого черта здесь происходит?! — рявкнул он, делая шаг вниз. Гул его ботинок о камень прозвучал как удары молота. — Уизли, сделай несколько шагов назад. Из-за тебя в этом коридоре стало слишком душно, — Малфой медленно поднялся с колен. Его пальцы, испачканные в крови Паркинсон, сжали палочку. — Нужно позвать Помфри. Выясните все позже, я не горю желанием быть свидетелем вашей семейной драмы. Увольте. — Ты! — Рон ткнул дрожащим пальцем в сторону Драко. — Это всё ваши игры! Слизеринские штучки! Он снова перевел взгляд на Гарри, который пытался подняться, опираясь на шершавую стену. Вид лучшего друга, столь уязвимого и сломленного из-за «врага», окончательно сорвал Рону предохранители. — Я видел, Гарри. Всё это чертово время я видел, как ты прячешь руки. Как ты дергаешься, стоит этой девке пройти мимо. Я, идиот, списывал всё на посттравматический шок... А ты? Ты завел себе связь?! Пока Джинни ждала тебя, ты делишь вдохи и кровь с Паркинсон?! — Рон, остановись! Это магия соулмейтов, он не выбирал её! — Гермиона вцепилась в локоть Рона, пытаясь удержать, но он оттолкнул её с такой силой, что она едва устояла на ногах. — Магия не выбирает предателей! — взревел он. В два прыжка Рон преодолел расстояние до Гарри и мертвой хваткой вцепился в его грудки, встряхивая, как тряпичную куклу. — Покажи руку. Сейчас же! Я хочу видеть, что эта тварь выжгла на тебе! Джинни издала тихий, надломленный всхлип — звук умирающей надежды. Этот звук стал детонатором. Рон, не дожидаясь ответа, с силой рванул левый рукав мантии Гарри. Ткань с оглушительным треском лопнула, пуговицы посыпались по каменным ступеням, выстукивая костяную дробь. На обнаженной коже, прямо поверх старого, белесого шрама «Я не должен лгать», пульсировали свежие буквы. Они горели не чернилами, а воспаленным, багровым светом: «Я выдержу этот год, Поттер, но только если ты перестанешь быть героем в моем присутствии» Слова мерцали в такт замедляющемуся, слабому пульсу Панси, лежащей в паре футов от них. Рон отшатнулся. Его лицо исказилось от такого глубокого, физического отвращения, будто он коснулся разлагающейся падали. — Гнида, — выдохнул он, и это слово было тяжелее любого проклятия. — Ты — просто гнида, Гарри. Первый удар пришелся Поттеру прямо в скулу. Гарри, чей разум был затуманен чужим обмороком и тошнотой, не успел даже вскинуть руки. Он отлетел к стене, ударившись затылком. Рон, ослепленный яростью — за сестру, за Фреда, за растоптанную веру в их нерушимое братство — замахнулся снова. — Рон, перестань! Оставь его! — Гермиона вскинула палочку, но её пальцы онемели, а перед глазами всё плыло. Джинни не двигалась. Она смотрела на горящую метку на руке Гарри, и в её глазах, которые всегда были для него светом, медленно и безвозвратно гасла жизнь. — Оставь его, Уизли, — голос Малфоя прорезал хаос, как стальной клинок. Он выпрямился, загораживая собой Панси. — Ты ведь только и ждал повода, чтобы выпустить свою истинную натуру. Давай, бей. Бей лучшего друга за то, чего он не совершал. Рон развернулся к нему. Его глаза, обычно добрые и ясные, сейчас горели безумием, в котором не осталось места для разума. — А ты закрой пасть, Малфой! Вы все... вы все за это ответите! И ты, — он хлестнул взглядом по Гермионе, — ты ведь знала? Ты стояла здесь и покрывала этого предателя, пока моя сестра сходила с ума от неизвестности?! Гермиона стояла между ними, её сердце колотилось в горле. Она видела кровь на губе Гарри, видела бледную, как смерть, Джинни и Малфоя, который выглядел как натянутая тетива. Она поняла, что их мир не просто треснул — он перестал существовать. На шум и крики наконец прибежали учителя. Профессор Макгонагалл и мадам Помфри возникли из полумрака коридора почти одновременно. — Мистер Поттер! Мисс Паркинсон! — вскрикнула медик, мгновенно оценив ситуацию. Панси по-прежнему не приходила в сознание. Она казалась восковой куклой, брошенной на холодные плиты. Гарри сидел на ступенях, обхватив плечи руками. Его била крупная, рваная дрожь. Каждый раз, когда мадам Помфри касалась раны Панси, Поттер вздрагивал, словно невидимое лезвие проходило по его собственной коже. Рон стоял в стороне, окутанный тяжелым облаком ярости и разочарования. Он не сводил глаз с Гермионы, и в этом застывшем взгляде она читала свой приговор. Там не было вопроса, там была лишь мертвая уверенность: «Ты знала. Ты выбрала их, а не нас». — Живо всех в лазарет! — Голос профессора Макгонагалл, резкий, как щелчок хлыста, разорвал удушливую тишину. — Мне нужны объяснения этого побоища, и я получу их немедленно. Мистер Уизли, мисс Грейнджер, мисс Уизли, мистер Малфой — за мной. Их вели через замок, как конвой ведут на казнь. Коридоры, залитые призрачным лунным светом, казались бесконечными. Рон шел впереди, демонстративно прижимая к себе Джинни. Он ни разу не обернулся, словно Гермиона Грейнджер перестала существовать для него в ту секунду, когда на руке Гарри вспыхнула чужая фраза. Замыкал шествие Малфой. Его шаги были бесшумными, как у хищника, а лицо — непроницаемой маской из бледного фарфора. В лазарете мадам Помфри с резким шелестом задернула ширмы вокруг кроватей Гарри и Панси, отсекая их от остального мира. Макгонагалл велела остальным ждать. Прошел час. Воздух в приемном покое казался свинцовым. Джинни ушла первой — она просто поднялась и, не глядя ни на кого, скрылась за дверью, оставив после себя лишь горький запах цветочного мыла. Рон сидел на дальней скамье, уставившись в пол. Его молчание было страшнее крика; оно давило на барабанные перепонки, мешало делать вдох. Наконец, он встал. — Я не могу здесь находиться, — бросил он, проходя мимо Гермионы. Его голос был сухим и колючим. — Завтра твой день рождения, Герм. Надеюсь, к утру ты вспомнишь, на чьей ты стороне. Или чернила решат это за тебя. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Гермиона осталась в пустом зале, если не считать Малфоя. Он сидел в тени у самого окна, идеально прямой, словно арматура, поддерживающая разрушенное здание. Свет луны падал на его лицо, заостряя и без того резкие черты. — Драматично, — раздался его голос. В нем не было сочувствия — только привычный, отточенный яд. — Уизли всегда умел уходить так, чтобы оставить после себя запах дешевого пафоса и обиды. Гермиона даже не шелохнулась. — Заткнись, Малфой. Просто избавь меня от своих комментариев. — О, неужели правда настолько горькая? — Драко медленно поднялся и подошел ближе. Его шаги по камню звучали сухо и ритмично. Он остановился в паре футов, глядя на неё сверху вниз с привычным высокомерием. — Ты ведь знала о Поттере и Панси. Видела, как твой «герой» гниет заживо, и молчала, лишь бы сохранить иллюзию их счастья. Ты всегда была такой, Грейнджер: удобной, правильной, готовой на любую ложь ради тех, кто тебя даже не ценит. Тебе не тошно от самой себя? Ты так отчаянно ищешь свое место в их жизни, что забыла, каково это — иметь свою собственную. Гермиона резко вскинула голову. Обида, копившаяся всё лето — на Рона, который воспринимал её как должное, на Министерство, на саму войну — вспыхнула внутри ледяным пламенем. — А тебе не тошно от собственного бессилия? — её голос вибрировал от ярости. Она сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. — Ты сидишь здесь и судишь меня, потому что это единственный способ почувствовать себя живым. Ты боишься этой связи, Малфой. Боишься, что кто-то увидит твою гнилую суть и не отвернется, потому что будет обязан её чувствовать. Ты прячешься за чистотой крови только потому, что внутри тебя не осталось ничего, что стоило бы любить. Малфой замер. Его лицо исказилось в презрительной ухмылке, он уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент старые напольные часы в углу лазарета начали отбивать полночь. Бум. Гермиона охнула, когда её левое запястье пронзила ледяная судорога. Это не был жар — это была арктическая стужа, впивающаяся в сухожилия. Она пошатнулась, теряя равновесие. Малфой, стоявший рядом, рефлекторно вытянул руку, чтобы схватить её за плечо, но стоило его пальцам коснуться её ткани, как он издал глухой, надрывный стон. Бум. Они оба рухнули на колени прямо на холодные плиты. Это была не агония любви, это была жестокая, насильственная магия, вскрывающая вены. Гермиона вцепилась в его предплечье, чувствуя, как под кожей выжигаются слова. Малфой стиснул зубы так, что на челюстях заиграли желваки, его глаза дико расширились. Бум. Когда последний удар затих, всё закончилось. В лазарете воцарилась мертвая, звенящая тишина. Гермиона тяжело дышала. Она медленно подняла рукав кофты. На запястье, черными, острыми, безупречно каллиграфическими буквами Драко Малфоя, горело клеймо: «Ты так отчаянно ищешь свое место в их жизни, что забыла, каково это — иметь свою собственную». Она подняла глаза. Драко сидел напротив неё, прижимая руку к груди. Он медленно, словно не веря, засучил рукав рубашки. Там, на бледной коже, её собственным твердым и угловатым почерком было выведено: «Ты прячешься за чистотой крови только потому, что внутри тебя не осталось ничего, что стоило бы любить». Малфой смотрел на свою руку с выражением абсолютного, первобытного ужаса. Он вскинул взгляд на Гермиону — в нем не было «узнавания» или тепла. Только ледяная ненависть к судьбе, которая сыграла с ним такую злую шутку. — Издеваешься… — прошипел он, отпрянув от неё, словно она была заражена чумой. — Только не Грейнджер. С кем угодно, Мерлин, но только не с этой ненормальной. Он вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился к выходу из лазарета. Тяжелая дверь захлопнулась, оставив Гермиону на полу в полном одиночестве. День её рождения вступил в свои права, став не праздником, а приговором. Магия преподнесла Гермионе Грейнджер самый худший подарок — и единственный, который она не знала, как вернуть.