Чернила на изломе

прежний яд стал её единственным спасением от того, кого она привыкла считать лекарством

Гермиона вынырнула из беспамятства не в реальность, а в агонию. Тьма за веками не принесла покоя — она была раскаленной, вязкой, пропитанной гулом, который исходил из самого основания её черепа. Это не была просто боль; это был резонанс в своей абсолютной, обнаженной форме. Магия, которую она так долго и отчаянно заталкивала вглубь себя, наконец проломила ребра. Первым чувством был вдох — судорожный, рваный, обжигающий легкие, словно она глотнула жидкий огонь. Вторым — запах. Тяжелый, терпкий, парализующе знакомый. Полынь и горький шоколад. Запах, который теперь был вплетен в её ДНК. — Смотри на меня, Грейнджер, это приказ. Дыши моим воздухом, раз твой хваленый гриффиндорский дух внезапно иссяк. Но если ты сейчас закроешь глаза, я вытащу тебя из-под земли только для того, чтобы убить лично. Гермиона заставила себя разомкнуть веки. Мир не просто плыл — он расслаивался на светящиеся волокна. Каждое слово Малфоя ввинчивалось в её сознание, как раскаленный штопор, но за этой болью пришло осознание: его руки, стискивающие её плечи, были единственным, что не давало ей окончательно рассыпаться на искры. Она всё еще лежала на ледяных плитах коридора, прижатая спиной к холодному металлу рыцарских доспехов. — Блокировка сдохла, Грейнджер. Всё, — он выплюнул это, едва разжимая зубы от напряжения. — Ритуал отработал своё на проверке, и больше нас ничего не прикрывает. Теперь включай свои хваленые мозги и думай, что нам делать дальше, если ты не горишь желанием провести остаток жизни в одной постели со мной. Драко резко отпрянул, разрывая контакт, и Гермиона выгнулась дугой, захлебываясь беззвучным криком. Без его кожи, сдерживающей поток, резонанс ударил по нервам с десятикратной силой. Она в ужасе опустила взгляд на свое левое запястье. Тонкий браслет, который она носила как последний барьер, на её глазах начал чернеть. Металл не выдержал жара, исходящего из её собственных вен; он треснул, рассыпаясь мелкой, обжигающей крошкой прямо на грязный пол. Теперь между миром и её проклятием не осталось ничего. Сквозь кожу, разрывая тонкие капилляры, проступила каллиграфическая фраза. Та самая, роковая. Теперь она сияла живым золотом, и каждая буква пульсировала в такт её участившемуся пульсу. Гермиона попыталась пошевелиться, но холод камня больше не освежал — он казался враждебным. Она чувствовала, как невидимые артерии тянутся от её сердца к его, и каждое его движение, каждый дюйм расстояния между ними отзывался в её груди резким, рвущим толчком. — Ты — оголенный нерв, Грейнджер, — отрезал Малфой, придвинувшись к ней вплотную, его голос вдруг стал пугающе тихим. — И я — твой единственный заземлитель. Гермиона сжала зубы так сильно, что во рту разлился знакомый привкус меди. Каждое слово этой золотой фразы, проступающей сквозь её кожу, жгло как каленое железо, но она заставила себя поднять взгляд. В её глазах, затуманенных болью, всё еще горел гриффиндорский огонь — упрямый, злой и совершенно неуместный в их нынешнем положении. — Заземлитель? — вытолкнула она из себя, и этот шепот был пропитан чистейшим ядом. — Какое… благородство, Малфой. Ты теперь… портативный артефакт для снятия стресса? Или просто боишься, что если я взорвусь, то заберу твой «чистокровный» зад с собой в ад? Драко выпрямился, и в его глазах вспыхнуло опасное, холодное пламя. — Я боюсь только того, что твоя гриффиндорская спесь вылезет нам боком раньше, чем мы придумаем, как это скрыть. Где-то в конце коридора послышался сухой звук шагов. Филч. Золотое сияние на руке Гермионы в полумраке стало слишком заметным. — Проклятье, — Малфой резко огляделся, и в его глазах вспыхнула ярость. — Ты светишься так, что нас засекут из Астрономической башни. Пока нас никто не видел, Грейнджер, и я не намерен подставляться только из-за того, что ты не в состоянии заткнуть свою магию. Живее. Он не стал ждать согласия. Грубо, почти до синяков, вцепился в её локоть и потащил по теням к седьмому этажу. В ту же секунду, когда его пальцы сжали её кожу, невыносимое жжение в запястье Гермионы сменилось резким, почти болезненным облегчением. Она попыталась вырваться, но стоило ему ослабить хватку на долю дюйма, как в легких словно провернули раскаленный нож. Боль вернулась мгновенно, выбивая воздух. Влетев в Выручай-комнату, Гермиона тут же отпрянула от него в самый дальний угол, едва не сбив подставку для цветов. Между ними теперь было добрых пять метров. — Мы будем всё отрицать, — выдохнула она, судорожно растирая пульсирующую руку. — У Министерства нет наших имен. Гарри и Рон ни о чем не догадываются. Если мы не признаем эту связь, если не дадим им ни одного повода... — Отрицать? — Малфой криво усмехнулся, хотя сам едва стоял на ногах от накатившего холода. — Посмотри на свою руку, Грейнджер. Эти буквы не исчезнут, сколько бы ты ни твердила своё «нет». — Это только буквы! — она почти выкрикнула это, игнорируя то, как её собственное тело тянется к нему, требуя прекратить пытку расстоянием. — Завтра мы будем сидеть за разными столами. Мы даже не посмотрим друг на друга. Никаких касаний, Малфой. Никакого «заземления». Будем просто игнорировать друг друга, как и последние семь лет. — Посмотрим, как ты заговоришь через час, когда эта пульсация начнет выкручивать тебе суставы, — Драко встал у двери, наглухо скрестив руки на груди. Его лицо было бледным, как у покойника. — Нам нужно выяснить, на каком расстоянии мы можем находиться, чтобы не выдать себя. И как придушить это свечение. У нас есть время до рассвета, чтобы научиться стоять рядом и не касаться друг друга. Потому что если завтра на завтраке ты хоть на дюйм потянешься ко мне, чтобы унять боль — нас обвенчают прямо в Большом зале. Гермиона сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как по подбородку стекает капля холодного пота. Каждое слово Малфоя о свадьбе в Большом зале отдавалось в ушах похоронным звоном, но признать поражение сейчас означало добровольно надеть ошейник. — Я не коснусь тебя, Малфой, — выдохнула она, и в этом надтреснутом голосе было столько же упрямства, сколько и чистой ненависти. — Даже если мне придется приковать себя к скамье гриффиндорского стола. Я лучше сгорю изнутри, чем позволю Министерству сделать из нас рекламный плакат для их безумного закона. Драко лишь остро оскалился, хотя его собственное дыхание было тяжелым и прерывистым. — Гордость — это прекрасное качество, Грейнджер. Жаль только, что она не лечит разрыв аорты. Проверим твой предел? Они начали расходиться. Медленно, словно два зверя, делящих общую клетку. Малфой отступал вглубь Выручай-комнаты, которая сегодня приняла вид заброшенной, заросшей оранжереи с высокими стеллажами, Гермиона — к витражному окну, за которым висела непроглядная сентябрьская тьма. За стеклом шумел еще теплый ночной ветер, шелестя листвой, которая только-только начала терять летнюю сочность, но здесь, внутри, воздух казался раскаленным. На трех метрах он начал густеть, становясь вязким и наэлектризованным. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали искры, а в затылке зародилось тяжелое, ритмичное давление, выбивающее мысли. Когда расстояние увеличилось до четырех метров, золотая фраза на её запястье, которая едва начала затихать под его пальцами, вспыхнула с новой силой. Буквы под кожей словно ожили, вонзаясь острыми краями в живое мясо, и она увидела, как Драко замер, судорожно вцепившись в край деревянной полки. Его костяшки побелели, а на лице проступила несвойственная ему гримаса боли. На пяти метрах Гермиона вскрикнула. Золотой свет от её руки теперь заливал пространство между ними, отражаясь в стеклах и выхватывая из темноты их бледные лица. — Пять... метров... — прохрипела она, содрогаясь всем телом. — Это наш максимум. — Недопустимо мало, — Малфой стоял, тяжело дыша. — Расстояние между столами Гриффиндора и Слизерина — минимум десять футов. Если мы сядем по разным углам, замок превратится в камеру пыток. Ты начнешь искрить магией на глазах у всей школы, а я... — он осекся, не желая признавать, что его собственные внутренности скручивает в узел. Он сделал шаг вперед, и Гермиона почти физически ощутила, как невидимая удавка на её шее ослабла. Малфой подошел на расстояние трех метров — ту самую «серую зону», где боль становилась фоновой. — Слушай меня внимательно, Грейнджер. Твой план «игнорировать друг друга» сдох, — его голос снова обрел режущую сталь. — Завтра на завтраке ты не пойдешь к своему столу. Твоё лицо, искаженное от боли, привлечет внимание быстрее, чем если бы ты голышом пробежала по залу. Мы сядем в нише на галерее над Большим залом — там нас будет разделять только тонкая каменная стена и три фута пространства. Ты будешь сидеть с одной стороны, я — с другой. Мы будем в радиусе резонанса, но никто не увидит нас вдвоем. Он подошел еще ближе, и сияние метки мгновенно притухло до тусклого тления. — Это единственный способ продержаться до конца занятий. На уроках придется выбирать места в аудитории так, чтобы между нами была ровно эта дистанция. До рассвета осталось несколько часов. Нам нужно либо научиться подавлять это свечение, либо привыкать к мысли, что завтра нас обручат прямо над тарелкой овсянки. Как ты думаешь, стоит ли нам попробовать наложить на твою метку мои фамильные чары сокрытия, или ты и дальше будешь надеяться на гриффиндорское «авось»? Гермиона посмотрела на свою руку, где золотая фраза продолжала медленно пульсировать под кожей, и впервые за семь лет поняла, что у неё нет выбора. Пять метров. Пять метров между свободой и окончательным падением. Гермиона горько усмехнулась, не отрывая взгляда от пульсирующих букв, которые, казалось, проели плоть до самой кости. — Чары сокрытия, Малфой? — она подняла на него глаза, полные бессильной злости. — Ты правда думаешь, что какая-то бытовая маскировка сработает? Мы уже пытались обмануть систему. Мы выстроили дамбу, и её только что прорвало. Ты не сможешь спрятать то, что течет у нас по венам. Эти буквы — не татуировка, это сама магия Единства, вывернутая наизнанку нашей попыткой её придушить. Она будет прожигать любую иллюзию, любую ткань. Драко замер, и его лицо на мгновение исказилось, словно он только что осознал всю глубину их провала. Он медленно опустил взгляд на свои руки, которые всё еще мелко дрожали. — Значит, маскировки не будет, — его голос стал неестественно ровным, почти мертвым. — Если кровь уже приняла этот приговор, то любая попытка наложить сверху чары только усилит свечение. Магия будет защищать «истину», которую мы так старательно зарывали. Он подошел к ней почти вплотную, нарушая все границы, и на этот раз Гермиона не отшатнулась — её тело предательски расслабилось, впитывая его близость как единственный доступный наркоз. В трех футах друг от друга боль превратилась в тупое, терпимое нытье. — План с галереей остается единственным шансом, — прошептал он, нависая над ней. — Ты наденешь самый плотный джемпер с высоким воротником и манжетами. Будешь прятать руки в рукава мантии, под стол, в сумку — куда угодно. Если кто-то увидит хотя бы отблеск этого золота на твоей коже, Грейнджер, нам конец. Он резко развернулся и начал мерить шагами небольшое свободное пространство между стеллажами оранжереи. — Нам нельзя ложиться спать. Если мы уснем и во сне разойдемся слишком далеко, резонанс вышвырнет нас из кроватей так, что проснется вся школа. До рассвета будем сидеть здесь. Отрабатывать дистанцию. Ты должна научиться чувствовать эти пять метров кожей, чтобы завтра в коридорах не дергаться, как припадочная, когда я буду проходить мимо. Гермиона опустилась на низкую скамью, чувствуя себя опустошенной. — Пять метров, — повторила она, глядя, как он кружит по комнате. — Пять метров лжи. Мы будем тенями друг друга, Малфой. Куда бы ты ни пошел — в подземелья, на уроки, в туалет — я должна буду крутиться где-то поблизости, чтобы не сойти с ума от боли. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Драко остановился и посмотрел на неё сверху вниз. В его серых глазах застыла холодная решимость смертника. — Это выглядит как единственный способ не оказаться в министерских оковах завтра к обеду. У нас есть несколько часов. Садись. Будем расписывать твое и мое расписание поминутно. Где мы пересекаемся, где «случайно» идем по одному коридору. И моли своего бога, чтобы Поттер завтра не решил проявить к тебе чрезмерную заботу. Гермиона вытащила из сумки пергамент и перо. Руки всё еще дрожали, но привычка структурировать хаос взяла верх. Малфой опустился на край стола напротив. В тусклом свете Выручай-комнаты они выглядели не как студенты, а как заговорщики, планирующие государственный переворот. — Первый час, — продиктовала Гермиона, стараясь унять дрожь в пальцах, когда кончик пера оставил на пергаменте неровный след. — Зельеварение. Общее занятие в подземельях. Драко, вопреки её ожиданиям, не взорвался яростью. Он медленно поднял голову от своего списка, и напряжение, застывшее в его плечах, внезапно сменилось коротким, почти облегченным выдохом. Его челюсти, до этого сжатые так, что скулы казались острыми, наконец расслабились. — Общее, — повторил он, и тень слабой, едва заметной усмешки коснулась его губ. — Значит, нам даже не придется ничего придумывать. Гермиона замерла, и на пергаменте медленно расплылась жирная черная клякса. Она непонимающе моргнула. — Ты о чем? Драко, Слизнорт всегда рассаживает Гриффиндор и Слизерин по разным сторонам. Между нами будет добрая половина кабинета, куча котлов и пара десятков студентов. Расстояние… — Расстояние будет ничтожным, Грейнджер, — перебил он её, и в его голосе впервые за утро прозвучала уверенность. — Это подземелья. Там узкие проходы и столы стоят вплотную. Даже если ты сядешь на своем привычном месте, а я на своем — нас будет разделять всего несколько метров. Магия Единства едва ли почувствует такой зазор. Мы будем в одном контуре, в одном помещении. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как ледяной ком в животе начинает таять. Логика Малфоя была безупречна. Подземелья — это не Большой зал и не стадион. Теснота, которая раньше их раздражала, теперь становилась их главным союзником. — То есть… всё будет нормально? — тихо спросила она, боясь спугнуть это внезапное чувство безопасности. — Мы просто отсидим урок на виду у всех, и магия не выдаст нас, потому что мы будем достаточно близко? — Именно, — Драко окончательно откинулся на спинку стула, его взгляд стал спокойным и почти привычно-высокомерным. — Тебе даже не придется бегать в туалет каждые пятнадцать минут, чтобы «продышаться» от нехватки моей магии. Ты будешь видеть меня, я буду чувствовать тебя. Пяти-шести метров вполне достаточно, чтобы Единство считало задачу выполненной. Гермиона опустила взгляд на кляксу и слабо улыбнулась. Впервые за долгое время план казался простым и выполнимым. Никаких пряток в коридорах, никаких прогулов. Просто час спокойной учебы. Они провели так два часа, вымеряя каждый шаг. Это был безумный математический расчет: сколько секунд требуется, чтобы пересечь внутренний двор, и где Малфой должен «задержаться», чтобы Гермиона успела дойти до своей аудитории, не выходя из радиуса. — Обед, — продолжала она, её глаза слипались от усталости, но боль от пульсирующей метки работала лучше любого бодрящего зелья. — Ты идешь в зал чуть раньше. Я захожу через три минуты. Сажусь с краю, у дверей. Ты должен сидеть в самом конце слизеринского стола, спиной к выходу. Между нами будет ровно пять метров. — Поттер и Уизли, — напомнил Драко, глядя на неё в упор. — Они не идиоты. Если ты будешь каждый обед сидеть на отшибе, глядя в стену, они спросят. — Я скажу, что готовлюсь к Ж.А.Б.А. Они привыкли, что я веду себя странно перед экзаменами. Малфой медленно поднялся и подошел к ней. Дистанция сократилась до критической. В тишине оранжереи было слышно только их дыхание и шорох сентябрьского ветра за окном. — Нам нужно проверить это еще раз, — тихо сказал он. — Я выйду к двери, ты останешься здесь. Мы должны знать точный предел. Он начал медленно пятиться к выходу. Гермиона вцепилась пальцами в край деревянной скамьи. Три метра — терпимо. Четыре — в груди снова начало натягиваться раскаленное волокно. Четыре с половиной — буквы на руке вспыхнули так ярко, что просвечивали сквозь ткань мантии. На пяти метрах она закрыла глаза, сглатывая крик. Мир вокруг задрожал. Она видела Малфоя — он тоже замер, его лицо превратилось в белую маску, он едва держался за дверную ручку. Они были как два магнита, которые насильно пытаются развернуть одинаковыми полюсами. — Достаточно, — выдохнул он, делая шаг назад, внутрь круга. Гермиона обессиленно уронила голову на руки. — Мы не выдержим так весь день, Драко. Рано или поздно кто-то из нас споткнется. Или кто-то встанет между нами. — Тогда мы оба пойдем ко дну, — он подошел и, помедлив секунду, положил свою холодную ладонь поверх её пылающего запястья. Боль стихла мгновенно, оставив лишь звонкую тишину. — Но не раньше, чем я попробую все способы. До рассвета два часа. Попробуй поспать здесь, на кушетке. Я буду сидеть рядом. Если я отойду хоть на шаг — ты почувствуешь. Усталость навалилась внезапно, тяжелая и серая, как сентябрьский туман за окнами Выручай-комнаты. Нервное напряжение последних часов, выжегшее всё внутри, сменилось тупой апатией. Гермиона чувствовала, как веки наливаются свинцом, а мысли путаются, превращаясь в бессвязный шум. — Ложись, Грейнджер, — голос Малфоя прозвучал откуда-то издалека, хотя он сидел в паре шагов. — Ты едва держишь голову. Если ты упадешь в обморок на глазах у Поттера от недосыпа, наш график пойдет к черту в первую же минуту. Гермиона не стала спорить. У неё просто не осталось на это сил. Она медленно опустилась на низкую кушетку, обитую темным бархатом. Комната, словно чувствуя её состояние, притушила свет, оставив лишь слабое мерцание магических светильников среди листвы. — А ты? — прошептала она, закрывая глаза. — Я буду здесь. Считай, что я на часах. Она слышала, как он придвинул тяжелое кресло вплотную к кушетке. Совсем близко. Расстояние между ними сократилось до ничтожного метра. Боль в запястье, которая терзала её всю ночь, окончательно затихла, сменившись странным, пугающим теплом, которое разливалось по телу от его присутствия. Это была ловушка их собственной магии — обещание покоя в обмен на капитуляцию. Сон пришел рывком, но он не был мирным. Гермионе снились золотые нити, которые прошивали её кожу, стягивая внутренности в узлы. Ей казалось, что она падает в бездну, и единственная опора — это что-то холодное и твердое, за что она судорожно уцепилась во сне. Когда сознание начало медленно возвращаться к ней, первым, что она почувствовала, был запах. Тот самый. Полынь и горький шоколад, теперь ставшие её личным кислородом. Гермиона открыла глаза и замерла, боясь даже дышать. Малфой застыл в кресле, откинув голову на спинку. Даже во сне его лицо не расслабилось полностью: между бровей пролегла глубокая складка, а губы были плотно сжаты. Его левая рука безвольно свисала с подлокотника, едва не касаясь пола. Но страшнее всего было то, что сделала сама Гермиона. Во сне, когда барьеры сознания рухнули, её тело инстинктивно потянулось к единственному источнику тепла и стабильности в этом магическом хаосе. Она лежала на самом краю кушетки, почти балансируя над пропастью между ними. Её пальцы не просто касались его ладони — они бессознательно, с какой-то отчаянной, жадной хваткой переплелись с его холодными пальцами. Это выглядело почти кощунственно: Грейнджер, которая еще несколько часов назад содрогалась от отвращения при мысли о связи с ним, теперь сама искала этого контакта. Её рука накрывала его кисть так, словно только этот контакт не давал ей окончательно рассыпаться в темноте. Магия Единства внутри них, почуяв физическую близость, успокоилась, перестав выжигать вены, и в этой тишине их общее дыхание стало ровным и синхронным. Ужас прошиб её мгновенно, до тошноты. Она смотрела на то, как её пальцы крепко удерживают его руку, и ей казалось, что она совершает самое страшное предательство в своей жизни. Она медленно, стараясь не дышать, начала разжимать пальцы, чувствуя, как с каждым миллиметром дистанции возвращается привычная, злая пульсация в запястье. Малфой шевельнулся, его ресницы дрогнули, и Гермиона отпрянула, едва не упав с кушетки, сердце колотилось где-то в горле. В этот момент она ненавидела себя больше, чем его. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в упор. В его серых глазах не было привычной насмешки — только голый, неоправданный страх и осознание того, насколько глубоко они увязли. Он поднялся, поправляя помятую мантию, и его лицо снова превратилось в маску холодного высокомерия. — Рассвет, Грейнджер. Пора выходить на сцену. Иди к себе, приведи себя в порядок. Встретимся в нише над залом через сорок минут. И помни: пять метров. Ни шагом больше. Гермиона поднялась с кушетки, чувствуя себя так, словно её тело собрали заново из осколков битого стекла. Она молча кивнула, не доверяя собственному голосу, и направилась к выходу. Дверь Выручай-комнаты выпустила её в пустой, залитый сизым утренним светом коридор седьмого этажа. Малфой вышел следом, но тут же свернул в противоположную сторону, к лестницам, ведущим в подземелья. Разрыв произошел внезапно. Один метр. Два. Три. На четвертом метре Гермиона споткнулась, хватаясь за холодную стену. Воздух в легких мгновенно загустел, превращаясь в липкий кисель. Это было не похоже на ночную агонию — сейчас, после короткого сна в контакте, магия реагировала на дистанцию с удвоенной яростью, словно наказывая за мимолетное облегчение. Она обернулась. Малфой замер в десяти шагах от неё, его спина была напряжена до предела, рука судорожно сжимала перила лестницы. Он не оглядывался, но она видела, как тяжело вздымаются его плечи. Они оба стояли на самой грани своих пяти метров, борясь с диким, животным желанием броситься назад, друг к другу, только чтобы прекратить эту пытку. — Иди... — донесся до неё его сдавленный шепот. Гермиона заставила себя отвернуться и побрела к башне Гриффиндора. Каждый шаг давался с боем. Ей казалось, что к её запястью привязали невидимый стальной трос, который натягивался всё сильнее, угрожая вырвать руку из сустава. Она дошла до портрета Полной Дамы в полуобморочном состоянии, едва сумев вытолкнуть пароль. Гермиона переступила порог гостиной, и в лицо ей ударил запах застоявшегося праздника. Это было почти физически больно — видеть растяжку «С Днем Рождения, Гермиона!», которую Джордж прислал из Лондона. На столе в центре комнаты сиротливо заветривался торт. Возле него валялись пустые хлопушки и гора подарков, к которым никто не прикоснулся. — Ты хотя бы представляешь, как тяжело было уговорить Рона не выбрасывать это всё в два часа ночи? — Голос Джинни раздался из тени кресла у камина. Она не кричала. Она говорила тем самым ровным, безжизненным тоном, от которого у Гермионы по спине пробежал холод. Джинни поднялась, и в предрассветном свете её лицо казалось высеченным из камня. — Джинни, я... — начала Гермиона, судорожно сжимая кулаки внутри длинных рукавов. Она чувствовала, как Малфой уходит всё глубже в подземелья, и это натяжение в пять метров начинало вытягивать из неё жилы. — Замолчи, — Джинни подошла ближе, и в её глазах вспыхнула холодная обида. — Мы сидели здесь часами. Рон притащил этот торт, он так ждал тебя... Он ведь вчера, когда вернулся от Макгонагалл, места себе не находил. Джинни сделала шаг, сокращая расстояние, и Гермиона инстинктивно вжалась в дверной косяк. Боль в запястье становилась пульсирующей, злой. — Ты ведь так активно поддерживаешь Гарри, — Джинни горько усмехнулась, и в этом звуке было больше боли, чем злости. — Твердишь, что я должна понять его связь с Паркинсон, что это «магия Единства», что он не выбирал. Рон злится на тебя за эти слова, а я... я пыталась верить, что ты просто самая мудрая из нас. И всё ради чего? Чтобы в твой день рождения мы сидели и смотрели на пустую дверь? Мы ведь скоро станем одной семьей, Гермиона. Мама в каждом письме пишет, как она ждет, когда ты официально станешь Уизли, как мы с тобой наконец станем сестрами. Но ты ведешь себя так, будто мы — обуза. Джинни принюхалась, и её брови сошлись на переносице. — От тебя пахнет чем-то… терпким, — Джинни прищурилась, и в её глазах мелькнула не просто подозрение, а настоящая тревога. — И ты дрожишь. Если ты что-то скрываешь... просто скажи. Не заставляй Рона чувствовать себя идиотом. Он и так потерял брата, он теряет Гарри, который теперь вечно оглядывается на слизеринский стол. Не лишай его еще и веры в тебя. Гермиона невольно сжала кулаки, чувствуя, как этот запах — холодный, аристократичный, с едва уловимой ноткой горьких трав и дорогого мыла — буквально въелся в её волосы за часы, проведенные вплотную к Малфою. Это был запах опасности и чужого, запретного присутствия. — Я не могу... — выдохнула Гермиона. Внутри всё горело. Связь требовала движения, а слова Джинни о «будущей семье» и «сестрах» ощущались как петля. — Конечно, не можешь, — бросила Джинни, отворачиваясь к камину. — Иди, переодевайся. Скоро завтрак. Рон внизу, он уже час сидит в Большом зале. Гарри там же — пытается делать вид, что Панси для него пустое место, хотя его буквально трясет, когда она проходит мимо. Иди к ним, Гермиона. И постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто ты мечтаешь сбежать от нас на край света. Гермиона не нашла в себе сил ответить. Она почти бегом бросилась по лестнице вверх, чувствуя, как внутри всё рушится. Она знала: Гарри поймет её за секунду. Его собственная связь с Панси сделала его слишком чувствительным к таким вещам. Но Рон... Для Рона, который видел в слизеринцах только тех, кто забрал у него Фреда, её связь с Малфоем станет последним предательством. Она рванула на себе рубашку, судорожно ища в сундуке самую плотную одежду. Боль в запястье стала невыносимой, требуя немедленно сократить эти пять метров. Нужно было спускаться. Туда, где среди сотен людей её будет держать на плаву только невидимая нить, связывающая её с Драко. Гермиона не вошла в Большой зал. Она замерла у подножия лестницы, глядя на тяжелые двери, за которыми гудели сотни голосов. В животе всё скручивалось от страха, но запястье, горевшее еще минуту назад, вдруг обдало спасительным холодом. Малфой был близко. Он уже поднялся наверх. Она развернулась и, стараясь не привлекать внимания, скользнула на боковую лестницу, ведущую к ярусу галереи. Поднявшись, она сразу увидела его — вернее, его тень. Малфой сидел в самой дальней нише, скрытый массивной колонной. Он замер, прислонившись затылком к холодному камню. Гермиона, не говоря ни слова, прошла к той же колонне и опустилась на каменный выступ с другой стороны. Их разделял лишь фут серого гранита. Гермиона прижалась спиной к холодному камню ниши, чувствуя, как с той стороны стены Малфой устраивается поудобнее. Боль в запястье, которая всю дорогу до галереи выкручивала суставы, наконец сменилась тупым, почти уютным онемением. Магия Единства, получив желаемое расстояние, довольно затихла. — Ты опоздала на три минуты, Грейнджер, — раздался его голос из-за колонны. Он звучал глухо, но в нем уже не было той давящей ярости. — Я уже начал думать, что твой герой-Уизли привязал тебя к ножке стола, чтобы ты ненароком не совершила еще одно «преступление» против его чувств. — Рон просто... он просто волнуется, — прошептала она, глядя вниз на копошащийся Большой зал. С высоты галереи гриффиндорский стол казался полем боя. Рон каждые десять секунд оборачивался на вход, его лицо становилось всё краснее. Гарри сидел рядом, и его неподвижность пугала больше, чем метания Рона. Поттер не искал её глазами среди толпы — он медленно сканировал верхние ярусы, словно пытался вычислить источник странного магического штиля, который внезапно накрыл зал. Внезапно из-за края камня показалась бледная рука Малфоя. Он не оборачивался, просто выставил на широкий парапет между ними бумажный пакет, от которого пахло свежей выпечкой. — На, ешь. Видеть твое обморочное лицо сегодня на зельях в мои планы не входит. Гермиона осторожно заглянула внутрь. Там лежало несколько тостов и пара нарезанных яблок. — Ты... ты принес это из зала? Но как? — Я не собираюсь отчитываться перед тобой о своих логистических маневрах, Грейнджер, — последовал сухой, надменный ответ. Она почти видела, как он кривит губы. — Скажи спасибо, что я не заставил тебя доедать остатки за Крэббом. Судя по тому, как ты дрожишь, твой организм скоро начнет питаться твоим собственным упрямством, а оно, признаться, довольно безвкусное. Он замолчал на секунду, и она услышала, как он сам хрустнул яблоком. — И постарайся жевать тише. Если Уизли внизу услышит твой праведный хруст, он решит, что на галерее завелись горные тролли, и прибежит спасать твою добродетель. А у меня нет ни малейшего желания сегодня практиковать на нем Инсендио. Гермиона невольно усмехнулась, надкусывая тост. Это было безумие — сидеть по разные стороны стены от Малфоя и завтракать его «подачками», пока лучший друг внизу медленно сходит с ума от неизвестности. — Гарри смотрит прямо сюда, — негромко сказала она, заметив, как Поттер поправил очки и замер, глядя точно на их колонну. — Поттер — единственное разумное звено в вашей компании, — донеслось из-за камня. — Он не знает, что именно происходит, но он чувствует, что воздух вокруг тебя изменился. Он ищет логику там, где её нет, Грейнджер. Пока он думает, что ты просто прячешься от сцены с Роном, мы в безопасности. Но если он поднимется сюда и увидит этот наш... «пикник», объясняться будешь сама. Малфой за стеной тяжело вздохнул и сменил позу. Гермиона кожей почувствовала движение его плеча через тонкую перегородку. — Ешь, Грейнджер. Нам еще как-то нужно пережить урок Слизнорта, не касаясь друг друга на глазах у всей школы. Колокол пробил начало первого урока, и этот звук пронзил тишину галереи, словно ржавый нож. Гермиона дернулась, едва не выронив сверток с остатками тоста. Малфой поднялся мгновенно. В его движениях не было ни грамма сочувствия или медлительности — он просто перестал нуждаться в её присутствии, как только официальное время завтрака истекло. — Пора, Грейнджер. Спускайся через три минуты. Постарайся не выглядеть так, будто ты только что видела привидение, иначе твой Уизли поднимет на уши весь замок. Он уже развернулся, чтобы уйти, но Гермиона, вопреки накатывающей слабости, резко выпрямилась. Её раздражало это его малфоевское «командование парадом», будто он здесь единственный, кто контролирует ситуацию. — Я сама разберусь со своим лицом и с Роном, Малфой, — отрезала она, и её голос прозвучал жестче, чем она ожидала. — И не смей диктовать мне, когда выходить. Я не твоя ручная дементорша, чтобы следовать за тобой по первому зову. Драко остановился и медленно повернул голову. На его лице промелькнула тень кривой усмешки — холодная и пустая. — Твоя гордость сейчас — крайне неудобная вещь, — процедил он. — Учитывая, что через сорок футов ты начнешь задыхаться. Если хочешь устроить сцену на лестнице ради своего достоинства — валяй. Но не жди, что я вернусь, чтобы тебя откачивать. Он ушел, не дожидаясь ответа. Шаги чеканные, спина прямая. Он бросил её здесь, зная, что она всё равно пойдет следом — не за ним, а за магией, которая их связала. Гермиона осталась стоять, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она ненавидела его за это высокомерие. Но больше всего она ненавидела тот факт, что как только его фигура скрылась за поворотом, мир вокруг неё начал стремительно терять устойчивость. Расстояние увеличилось. Пять метров. Шесть. Семь. Воздух в легких внезапно превратился в густой клей. Это не было «обмороком», это была ярость её собственного тела, которое требовало вернуть контакт. Запястье под манжетой не просто зажгло — оно пульсировало так, словно под кожу залили расплавленный свинец. — Идиот, — прошипела она, хватаясь за холодный камень стены. — Напыщенный, самовлюбленный... Она ждала. Она специально отсчитала эти чертовы три минуты, глядя на секундную стрелку своих часов, хотя каждый вдох давался ей с хрипом. Она не хотела выходить вслед за ним, как собачонка. Она выждала ровно столько, сколько нужно было, чтобы не столкнуться с ним в переходе. Когда она наконец начала спускаться, её шаги были тяжелыми. Она чувствовала себя предательницей собственного разума. С каждым шагом вниз, к подземельям, где воздух был пропитан запахом сырости и малфоевской полыни, ей становилось легче дышать, и это осознание вызывало у неё почти физическую тошноту. У кабинета она увидела Рона. Он выглядел как натянутая тетива — взвинченный, злой, готовый броситься на любого, кто косо на него посмотрит. Гарри стоял чуть дальше, его взгляд был прикован к ее лицу. Напряжение между ними можно было резать ножом. — Наконец-то! — Рон первым бросился к ней, как только она показалась. — Гермиона, где ты была? Я хотел извиниться за вчерашнее, я... Он потянулся, чтобы взять её за руку — ту самую, но Гермиона отшатнулась так резко, что едва не споткнулась. — Не надо, Рон, — её голос прозвучал надломленно и сухо. — Не подходи ко мне. Мне нужно в класс. — Гермиона, я просто хотел помочь! — в голосе Рона послышались те самые истеричные нотки, которые так пугали её в последнее время. — Ты избегаешь меня со вчерашнего вечера! Гарри медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и отстраненный, прошел сквозь Рона, как сквозь пустое место. — Оставь её в покое, Рон, — тихо произнес Гарри. — Ты уже «помог» ей вчера так, что она до сих пор вздрагивает от каждого шороха. — Ты не смей мне указывать! — Рон развернулся к нему, его кулаки сжались. — Это ты во всем виноват! Если бы ты не якшался с этой слизеринской подстилкой Паркинсон, ничего бы этого не было! — Моя пара, Рон, — голос Гарри стал тихим, но в этой тишине звенело опасное предупреждение. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и теперь он буквально нависал над Уизли. — Моя. Пара. Еще одно слово в её адрес, и я забуду, что мы когда-то делили одну спальню. — Твоя пара?! — Рон сорвался на крик, его голос задрожал от ярости. — Ты слышишь себя, Гарри? Ты защищаешь её! Эту змею, которая ненавидит всё, за что мы сражались! Ты предал нас в ту секунду, когда добровольно принял эту связь! — Хватит! — рявкнул Гарри, и его магия на секунду вспыхнула, заставив пламя факелов в коридоре лечь горизонтально. — Хватит винить всех вокруг в том, что ты сам не в состоянии держать себя в руках. Посмотри на Гермиону, Рон! Посмотри на неё! Гарри указал на Гермиону, которая стояла бледная как полотно, обхватив себя за плечи. — Ты винишь всех вокруг в «предательстве», но единственный, кто здесь предал нашу дружбу — это ты, когда решил, что имеешь право распоряжаться ею и применять силу, — Гарри наступал, буквально вжимая Рона в каменную стену. — Раскрой свои чертовы глаза и перестань быть ребенком! Мир изменился. И то, что я пытаюсь выжить, не превращая жизнь Панси в ад, не делает меня предателем. Это делает меня человеком. А ты... ты просто жалкий трус, который прячет свою злобу за «верностью идеалам». Раскрой глаза и перестань винить всех подряд в своих же ошибках! — Я не трус! — лицо Рона стало пунцовым, жилка на его шее опасно вздулась. — Я единственный, кто помнит, кто они такие! — Враг сейчас не в Слизерине, Рон. Враг — это твоя тупость и неспособность признать, что ты облажался, — Гарри поправил очки, его взгляд стал режущим. — И раз уж ты так печешься о морали, слушай сюда: сегодня вечером каждая подтвержденная пара в этом замке съезжается. Все мы. Министерство выделило нам отдельные комнаты. Так что можешь начинать писать письма маме о том, как я «пал», и готовиться к тому, что в нашей башне станет значительно просторнее. — Пошел ты, Гарри! — выплюнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза лихорадочно блестели. Рон открыл и закрыл рот, не в силах переварить новость о переезде. Его мир, выстроенный на понятных баррикадах «свой-чужой», рушился с грохотом обвала. Но среди этого хаоса он внезапно зацепился за одну-единственную мысль, которая показалась ему спасительным кругом. — И ты, — он резко развернулся к Гермионе, игнорируя предупреждающий жест Гарри. В его глазах вспыхнула фанатичная, почти безумная надежда. — Ты ведь останешься, Гермиона? Твоя проверка... она ведь ничего не показала? Ты не такая, как он. Ты не позволишь им навязать тебе какого-нибудь подонка. Твоя рука чиста. Ты останешься со мной в башне, верно? Мы будем как раньше. Только ты и я. Он шагнул к ней, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Пообещай мне, — прохрипел Рон. — Пообещай, что ты никуда не уйдешь. Что ты не одна из этих. Он протянул руку и мертвой хваткой вцепился в её предплечье. Гермиона охнула, её лицо исказилось от боли. Она не могла сказать «да», потому что золотая метка под тканью уже жгла её кожу, как раскаленное клеймо, подтверждая её принадлежность тому, чье имя она боялась произнести. — Рон, отпусти, мне больно! — вскрикнула она, пытаясь вырваться. В этот момент тяжелые дубовые двери кабинета за спиной Рона с грохотом распахнулись. Из них стремительным, яростным шагом вышел Малфой. Он не просто проходил мимо — он врезался в Рона плечом с такой силой, что тот, не ожидавший нападения, пошатнулся. Его пальцы соскользнули с предплечья Гермионы, оставляя на бледной коже белые полосы, которые тут же начали наливаться багровым. — Смотри, куда прешь, Малфой! — взревел Рон, восстанавливая равновесие. Его рука инстинктивно дернулась к карману с палочкой, но Драко даже не обернулся. Он пронесся мимо них подобно штормовому ветру. Воздух вокруг него казался наэлектризованным. Его мантия тяжело хлопала по голенищам сапог, а шаги выбивали из каменных плит пола сухой, агрессивный ритм. Малфой не просто шел — он прорубал себе путь сквозь пространство. Его челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах отчетливо проступили острые углы, а глаза, обычно холодные и серые, сейчас напоминали расплавленный свинец. Гермиона замерла, прижав освобожденную руку к груди. В ту секунду, когда Малфой прошел в дюймах от неё, её золотая метка под рукавом не просто зажглась — она обожгла её коротким, властным импульсом. Это была вспышка его ярости, которую связь передала ей в чистом виде. — Псих недобитый, — прошипел Рон, глядя вслед удаляющейся фигуре слизеринца. — Видел, как он на тебя посмотрел? Как на мусор под ногами. Но Гермиона знала: он на неё вообще не смотрел. И это было хуже всего. Драко игнорировал её существование, подавляя внутри себя бурю, которая заставляла его пальцы сжиматься в кулаки до побелевших костяшек. Он почти бежал к лестницам и каждый его шаг отдалял его от неё, разрывая невидимую нить Единства. Гермиона проводила его взглядом, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел. Рон продолжал что-то ворчать, потирая ушибленное плечо, но его голос доносился до неё словно сквозь слой ваты. Физическое отсутствие Малфоя ощущалось как внезапная потеря опоры; без него гравитация в подземельях стала давящей, удушающей. — Пойдём, — бросил Гарри, его голос был сухим и мрачным. Он не смотрел на Рона, лишь слегка коснулся плеча Гермионы, призывая её двигаться. Они вошли в кабинет Зельеварения, когда помещение уже заполнилось густым, тяжелым паром. Десятки котлов тихо булькали, наполняя воздух запахом сушеной чемерицы и едкого уксуса. Профессор Слизнорт, обычно сияющий и общительный, на этот раз выглядел непривычно взвинченным. Он то и дело поправлял свой полосатый галстук и суетливо перебирал пергаменты на подиуме. — Проходите, проходите быстрее, — махнул он рукой, даже не поднимая глаз. — Нам нельзя терять ни минуты, программа уплотняется. Слизнорт постучал палочкой по доске, на которой начали проявляться инструкции к варке Бальзама Спокойствия — зелья, которое сейчас требовалось почти каждому в этом классе. — Сегодня работаем строго по списку пар, — провозгласил профессор. — Мисс Грейнджер, мистер Уизли — ваш стол третий слева. Поторопитесь! Мистер Поттер... — Слизнорт запнулся, сверившись с официальным документом Министерства. — Вы сегодня садитесь к мисс Паркинсон. «Резонансная калибровка», ничего не поделаешь. Гарри замер, его лицо окаменело. Он медленно повернул голову к Гермионе, в его взгляде читалась отчаянная попытка найти выход из этой ситуации. Он видел, как она бледна, как её пальцы судорожно вцепились в ремешок сумки, пытаясь унять дрожь. — Сэр, — Гарри сделал шаг вперед, его голос звучал непривычно твердо. — Позвольте мне сесть с Гермионой. Рон сегодня... ну, он не совсем в форме для варки таких сложных составов. Ей будет тяжело одной следить за процессом. Гарри искренне пытался оградить её от Рона, который после их утренней стычки напоминал взведенный часовой механизм. Но Гермиона, чувствуя на себе пристальный, почти физически ощутимый взгляд Панси Паркинсон со второй парты, лишь горько усмехнулась. — А Панси, Гарри? — тихо спросила она, глядя другу в глаза. — Разве тебе не станет плохо... вдали от неё? Магия не начнет требовать своего? Гарри осекся. Он посмотрел на Панси. Паркинсон сидела идеально прямо, её темные глаза были прикованы к Поттеру с такой интенсивностью, что воздух вокруг неё, казалось, вибрировал. Между ними на мгновение установилась та самая тишина, которую понимают только связанные. Панси едва заметно, почти неуловимо кивнула ему — это было странное проявление понимания в её привычном холодном стиле. — Всё не так, как тебе кажется, Гермиона, — Гарри снова повернулся к подруге, понизив голос до шепота. — Давай вечером прогуляемся и спокойно поговорим? Нам нужно обсудить этот переезд... и всё остальное. — Мистер Поттер, на место! — прикрикнул Слизнорт, теряя терпение. — Протокол есть протокол! Рон, не теряя времени, схватил Гермиону за локоть. Его пальцы снова впились в её кожу с той навязчивой силой, которая теперь вызывала у неё лишь глухое раздражение. Он почти силой усадил её за третий стол, задвигая её стул так, что она оказалась зажата между ним и каменной стеной подземелья. — Ну вот, — довольно выдохнул Рон, с грохотом раскладывая свои учебники. — Видишь? Всё встает на свои места. Ты здесь, со мной. И никакой Поттер со своей слизеринской девкой нам не помешает. Рон действовал с какой-то пугающей, лихорадочной уверенностью. Он явно воспринимал этот урок как шанс «вернуть» Гермиону, оградив её своим телом от всего остального мира. Как только Слизнорт отвернулся к доске, Рон придвинул свой табурет вплотную, так что его колено тяжело прижалось к её бедру, буквально вжимая девушку в холодную кладку стены. — Давай учебник, я подержу, — пробормотал он, и его голос звучал так, будто он уже всё решил за них обоих. Его рука не просто легла на стол — она накрыла ладонь Гермионы, лишая её возможности потянуться за пером. Его пальцы, горячие и влажные от волнения, сжали её кисть. Гермиона дернулась, чувствуя, как от этого прикосновения по предплечью проносится волна тошнотворного жара. — Рон, пусти, — прошипела она, пытаясь вырвать руку. — Мне нужно записывать ингредиенты. Ты мешаешь. — Я сам всё запишу, отдыхай, — он словно не слышал её, или просто не хотел слышать. Его свободная рука поднялась и легла ей на затылок, пальцы грубо запутались в копне волос, притягивая её голову ближе к своему плечу в удушающем жесте «заботы». — Ты совсем измотана, Гермиона. Вся дрожишь. Прижмись ко мне, вот так... Гермиона почувствовала, как внутри закипает ярость, смешанная с отчаянием. Она резко выпрямилась, преодолевая сопротивление его руки, и с силой ударила его локтем под ребра. Рон охнул, но хватку не ослабил — напротив, он лишь сильнее прижал её к себе за талию, почти лишая возможности дышать. — Не трогай меня, — процедила она сквозь зубы. Каждое слово давалось ей с трудом, потому что близость Рона сейчас воспринималась её магией как грубое вторжение. — Я сказала — убери. Руки. — Гермиона, что с тобой? — в голосе Рона послышались те самые истеричные нотки. — Я же твой Рон! Я пытаюсь помочь! Он обхватил её за плечи, и его лицо оказалось в опасной близости от её шеи. Гермиона уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть его, но мышцы её не слушались, а в голове начало мутиться от близости чужой, несовместимой энергии. Золотая метка под манжетой не просто жгла — она пульсировала в такт её участившемуся пульсу, отдаваясь резкой, пронзительной болью в самом предплечье. Она чувствовала себя так, словно её заживо заталкивают в клетку с раскаленными прутьями. В этот момент дверь распахнулась. Малфой вошел в класс, и температура в помещении, казалось, упала на десяток градусов. Он выглядел как ожившее изваяние — бледный, с застывшим лицом, но в его глазах полыхало нечто такое, от чего студенты на первых партах инстинктивно втянули головы в плечи. Его взгляд мгновенно, с точностью самонаводящегося заклятия, нашел третий стол. Драко увидел всё: как Рон прижимает её к себе, как его рука бесцеремонно блуждает по её спине, как Гермиона, стиснув зубы, пытается вырваться из этого захвата. — Мистер Малфой, присаживайтесь в конце, к мистеру Нотту, — бросил Слизнорт, не оборачиваясь. Драко прошел в конец класса, и каждый его шаг отдавался в голове Гермионы тяжелым ударом. Когда он сел — в десяти метрах от неё — Единство взвыло. Малфой открыл учебник, но его пальцы так сильно впились в пергамент, что тот жалобно хрустнул и надорвался. Он видел, как Рон, игнорируя сопротивление Гермионы, коснулся губами её виска, шепча ей очередные обещания «защиты». Драко не понимал своих чувств, он ненавидел саму мысль о том, что его магия требует близости с этой девчонкой, но видеть, как этот «рыжий плебей» вторгается в пространство, которое теперь по праву Единства было настроено лишь на его, Малфоя, частоту, было выше его сил. Его челюсти были сжаты до хруста. Он видел, как Гермиона побледнела до синевы, как она судорожно сжимает край стола, пытаясь не закричать от магического диссонанса. — Убери... руки... от неё... — прошептал Малфой. Этот шепот, пропитанный такой ледяной, первобытной яростью, заставил Нотта замереть на месте. Теодор не отодвинулся — он медленно повернул голову, глядя на Драко с выражением дикого, почти научного интереса, смешанного с внезапным осознанием. Он почувствовал, как воздух вокруг их парты стал тяжелым и наэлектризованным, как при приближении стихийного бедствия. Нотт опустил взгляд на побелевшие костяшки пальцев Малфоя, вцепившихся в край стола, а затем снова перевел его на Гриффиндорскую сторону. — Драко, — тихо, почти предупреждающе произнес Тео, и в его голосе промелькнула тень понимания того, что сейчас произойдет. — Твоя магия... ты же сейчас всё здесь разнесешь. Осади, пока старик не заметил. Но он видел, что Малфой его не слышит. Драко смотрел сквозь него, и в этом взгляде Нотт прочитал нечто, чего никогда не видел у друга раньше: не просто злость, а территориальный инстинкт, древний и беспощадный. Теодор медленно и аккуратно убрал свои руки со стола, словно боясь спровоцировать хищника, который уже приготовился к прыжку. Воздух в кабинете начал вибрировать. Котел перед Малфоем затрясся, хотя под ним даже не был разведен огонь. Драко следил за тем, как рука Рона соскользнула с плеча Гермионы чуть ниже, бесцеремонно сжимая её талию. Что-то внутри Малфоя — древнее, собственническое и абсолютно неконтролируемое — окончательно сорвалось с цепи. Гермиона в очередной раз попыталась сбросить руку Рона, но он лишь сильнее прижал её к себе. — Перестань брыкаться, Гермиона! — зло бросил Рон. — Хватит! — сорвалось с губ Гермионы, и в этот момент его магия, не выдержав давления, дала короткий, болезненный выброс. БА-БАХ! Котел перед Малфоем не просто лопнул — он взорвался снопом черных искр, словно среагировав на её крик. Волна магической ярости, густая и холодная, пронеслась по классу, гася свечи и опрокидывая штативы. Подземелье погрузилось в абсолютную, звенящую тьму. Рон вскрикнул, когда его отбросило от Гермионы какой-то неведомой силой, а в тишине темноты раздался яростный, тяжелый шаг Драко.