Кровь в твоих жилах или море, где тонут воспоминания

Лес манил его с самого первого дня. Джисон чувствовал это странное, почти болезненное притяжение, как будто деревья звали его по имени, шептали сквозь ветер, обещая тишину, которую он так отчаянно искал. Сегодня он снова шёл туда. Не потому, что хотел найти вдохновение, вдохновение было слишком громким словом для того, что он чувствовал. Он просто хотел исчезнуть. Раствориться среди стволов, стать частью этого серого, влажного мира, где никто не задаёт вопросов, где не нужно притворяться, что ты жив, когда внутри уже давно пусто. Он вышел из Академии через боковую дверь, которую открыл случайно ещё в первые дни. Она вела в маленький заросший дворик, а оттуда, узкая тропинка, петляющая между старыми камнями, уходила прямо в лес. Джисон надел наушники, но музыку не включил. Ему нужна была тишина. Настоящая. Та, которую можно потрогать руками, вдохнуть, почувствовать на коже. Лес встретил его привычным запахом, влажной земли, прелой листвы, хвои. Воздух был густым, прохладным, и каждый вдох отдавался в груди лёгкой, ноющей болью. «Моим лёгким не нравится этот воздух, — подумал Джисон, делая ещё один шаг вглубь. — Или им не нравится всё, что я делаю. Им вообще ничего не нравится, кроме тишины. Может быть, мы с ними похожи. Мы оба устали. Мы оба хотим только одного, чтобы нас оставили в покое». Тропинка вилась между высокими соснами и берёзами, чьи голые ветви тянулись к серому небу, как руки, молящие о чём-то, чего уже не вернуть. Листья под ногами были мокрыми, скользкими, и хрустели с приглушённым, влажным звуком. Где-то вдалеке каркнула ворона, и её крик разорвал тишину, как нож, тонкую ткань. Джисон вздрогнул, но продолжил идти. «Мне нужно быть здесь, — думал он, обходя огромную лужу, в которой отражалось бледное небо. — Здесь я могу думать. Здесь мне не нужно отвечать на вопросы. Не нужно улыбаться. Не нужно притворяться, что я хочу жить. Потому что я не хочу. Я просто существую. Как это дерево. Как этот камень. Как этот туман, который никогда не рассеивается». Он вышел на небольшую поляну, где земля была покрыта мхом, мягким, зелёным, похожим на бархат. В центре поляны лежал огромный валун, поросший лишайником, и Джисон сел на него, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань джинсов. Он закрыл глаза и позволил лесу обнять себя. Шелест листьев, далёкий крик птицы, редкие капли дождя, падающие с веток, всё это сливалось в один звук, который не требовал ответа. «Интересно, — подумал он, открывая глаза и глядя на серое небо, проглядывающее сквозь кроны, — если бы я исчез прямо сейчас, кто бы заметил? Кай, наверное, удивился бы, что я не пришёл ужинать. Хёнджин и Чонин… они бы поискали меня, но, возможно, решили бы, что я просто хочу побыть один. А потом перестали бы искать. Потому что я всегда был тенью. Тени не оставляют следов. Они просто исчезают, когда становится светло». Он провёл рукой по мху, чувствуя его влажную мягкость, и вдруг внутри него кольнуло, острая боль под рёбрами, знакомая и противная. Джисон зажмурился, делая глубокий вдох, стараясь не показывать, что ему больно. «Не сейчас, — подумал он, сжимая зубы. — Только не здесь. Я пришёл сюда, чтобы отдохнуть». Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Кожа была бледной, почти серой, и сквозь неё просвечивали голубоватые вены, как реки на старой карте. «Моё тело говорит мне то, что я не хочу слышать. Но лес не говорит. Лес просто молчит. И это лучше, чем врачи. Лучше, чем родители. Лучше, чем все, кто смотрит на меня с жалостью». Он уже собирался встать, чтобы идти дальше, когда услышал звук. Не ветер. Не птицу. Что-то другое, лёгкий шорох, похожий на шаги, которые старались быть тихими. Джисон поднял голову и увидел фигуру, мелькнувшую между деревьями. Светлые волосы, почти белые в этом сером свете, знакомый силуэт. Феликс. Он шёл медленно, опустив голову, и в его движениях не было обычной жизнерадостной лёгкости. Он выглядел растерянным, почти потерянным, и когда он подошёл ближе, Джисон увидел, что в руках он держит несколько веточек с увядшими листьями. Феликс поднял глаза и встретился взглядом с Джисоном. На его лице мелькнуло удивление, потом смущение, а потом, странная, почти виноватая улыбка. — Ой, — сказал он, останавливаясь. — Ты здесь. Я не думал, что кто-то ещё ходит в лес. Особенно в такую погоду. Джисон пожал плечами, не зная, что ответить. — Я часто хожу. Здесь тихо. Феликс кивнул, опуская взгляд на свои веточки. — Я ищу… цветы. Или что-то красивое. Хотел поставить в комнате, чтобы Минхо было не так тоскливо. Там серо, как везде. А он… он любит яркое. Или любил раньше. Я думал, если принесу что-то живое, ему станет легче. Джисон посмотрел на веточки в руках Феликса — увядшие, бледные, почти мёртвые. «Он ищет жизнь в этом мёртвом лесу, — подумал Джисон. — Как я. Как все мы. Только он ещё верит, что её можно найти. А я давно перестал». — Здесь есть одно место, — тихо сказал он, вставая с камня. — Дальше, где ручей. Там растут красные ягоды. Они ещё не завяли. Я видел их в прошлый раз. Феликс поднял голову, и в его глазах загорелась искра надежды. — Покажешь? Джисон кивнул и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Он слышал шаги Феликса за спиной, лёгкие, почти неслышные, как у вампира, который привык двигаться бесшумно. Но в этих шагах было что-то другое, неуверенность, сомнение. Феликс был растерян. Он искал что-то, чего не мог найти, и, возможно, даже не знал, что именно ищет. «Он похож на меня, — думал Джисон, пробираясь сквозь кусты. — Только он скрывает это за улыбкой. За этим солнцем, которое он носит в себе, как маску. А я не умею носить маски. Я просто надеваю наушники и делаю вид, что меня нет». Они вышли к небольшому ручью, который тихо журчал между камнями. Вода была прозрачной, почти чёрной в тени деревьев, и на её поверхности плавали редкие жёлтые листья. На противоположном берегу, прямо у воды, росли кусты с мелкими красными ягодами — яркими, как капли крови, как единственное цветное пятно в этом сером мире. — Вот, — сказал Джисон, указывая на них. — Они ещё держатся. Феликс подошёл ближе, наклонился, и его лицо осветилось искренней радостью. — Они красивые, — прошептал он. — Настоящие. Живые. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, сорвал несколько ягод, положил их в ладонь и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Джисон видел раньше. Но теперь в ней не было фальши. Она была настоящей, тёплой, как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Спасибо, — сказал Феликс, поворачиваясь к Джисону. — Ты не представляешь, как мне это важно. Он… он последнее время такой холодный. А я не знаю, что делать. Я просто хочу, чтобы ему было хорошо. Даже если он не показывает, что ему плохо. Джисон посмотрел на Феликса и почувствовал странное тепло в груди. «Он заботится о Минхо, — подумал он. — Даже когда тот его отталкивает. Даже когда тот грубит. Он просто хочет, чтобы ему было хорошо. Как моя мать. Она тоже умела любить без условий. Даже когда я был самым трудным, самым молчаливым, она всё равно гладила меня по голове и говорила: "Всё будет хорошо". Может быть, Феликс тоже умеет так. Может быть, это не так сложно, просто быть рядом и не требовать ничего взамен». Феликс осторожно завернул ягоды в лист и убрал в карман своей куртки. Куртка была лёгкой, почти летней, и на фоне серого леса она казалась слишком яркой, почти неуместной — как цветок, выросший на пепелище. Джисон заметил, как дрожат его пальцы — то ли от холода, то ли от волнения. — Знаешь, — сказал Феликс, поднимая голову и глядя на Джисона, — я рад, что встретил тебя. Ты не такой, как другие. Ты… ты смотришь на нас, как на обычных людей. Без страха. Без отвращения. Это… это приятно. Джисон хотел что-то ответить, но в этот момент услышал звук шагов, которые были непохожи на шаги Феликса. Они были уверенными, тяжёлыми, почти угрожающими. Он обернулся и увидел Минхо, стоящего на краю поляны. Тёмные волосы были растрёпаны, на лице, привычное выражение холодной, настороженной агрессии. Он был одет в чёрную куртку, застёгнутую до самого верха, и его глаза, тёмные и глубокие, сверлили Джисона с той же интенсивностью, с которой он смотрел на всех, кто приближался к Феликсу. «Он следил за ним, — понял Джисон, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Он всегда следит за ним. Как тень. Как зверь, охраняющий свою территорию. И сейчас он смотрит на меня как на врага». — Феликс, — произнёс Минхо, и его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты ушёл без предупреждения. Я искал тебя по всей Академии. Феликс вздрогнул, но не испугался. Он повернулся к Минхо с той же мягкой, терпеливой улыбкой, с которой смотрел на всех. — Я просто хотел найти что-то красивое. Для тебя. Смотри, — он протянул руку, показывая ягоды, — я нашёл. Минхо перевёл взгляд с ягод на лицо Феликса, потом на Джисона. Его глаза сузились, и Джисон почувствовал, как воздух вокруг них становится плотнее, тяжелее. «Он готов атаковать, — подумал Джисон. — Он видит во мне угрозу. Или просто не понимает, почему я здесь. Почему я с Феликсом. Он привык, что Феликс принадлежит только ему». — Если вы закончили, — сказал Минхо холодно, — можете идти обратно. Кажется, начинается дождь. И действительно, над лесом нависла тяжёлая свинцовая туча, и первые редкие капли уже падали на листья, оставляя на них маленькие тёмные пятна. Феликс поднял голову, прищурился и вдруг улыбнулся той самой озорной, почти детской улыбкой, от которой его глаза засияли. — Смотри, — сказал он, обращаясь к Джисону, но так, чтобы слышал и Минхо. — Большой и страшный вампир боится маленького дождика. Он подмигнул Джисону, быстро, едва заметно, и в этом жесте было столько тепла, что Джисон невольно улыбнулся в ответ. «Он не боится его, — понял Джисон. — Он знает, что Минхо никогда не причинит ему вреда. Он просто позволяет ему быть таким. Позволяет ему быть злым, потому что знает, под этой злостью спрятано что-то другое. Страх. Нежность. Одиночество». Минхо лишь закатил глаза. В этом жесте не было злости, было что-то похожее на усталую покорность. Как будто он привык к этим шуткам, к этому солнечному упрямству, которое выбивало из него всю его колючую броню. — Идём, — сказал он коротко, но в его голосе уже не было прежней резкости. Феликс подошёл к Минхо, легко коснулся его плеча, и тот чуть заметно расслабился, почти незаметно, но Джисон увидел это. «Они любят друг друга, — подумал он, глядя на их фигуры, удаляющиеся между деревьями. — По-своему. Странно. Неправильно. Но любят. И это видно даже мне, человеку, который почти разучился видеть любовь». Дождь начинал усиливаться, и капли уже не просто падали, а стучали по листьям, создавая тот самый шум, который Джисон любил. Он стоял на краю поляны, провожая взглядом две фигуры, и чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство. «Они нашли друг друга, — думал он, подставляя лицо первым каплям дождя. — Даже если между ними есть трещины, даже если они ссорятся, даже если Минхо не умеет говорить о чувствах, а Феликс боится показать, что ему больно, — они всё равно вместе. Они держатся друг за друга. А я? Я держусь только за этот блокнот. За эти наушники. За свою тишину. Но может быть… может быть, я тоже хочу, чтобы кто-то держался за меня». Он поднял голову, глядя на небо, где серые тучи смыкались, готовые пролиться на землю всей своей влагой. И вдруг он почувствовал, как по его щеке скатилась капля — и она была тёплой, не холодной. Джисон провёл рукой по лицу, и понял, что это не дождь. Что это слёзы. «Странно, — подумал он, не вытирая их. — Я не плакал уже… не помню, когда. А сейчас плачу. Потому что они есть. И я есть. Потому что я вижу эту красоту — эти ягоды, этот лес, этот дождь, который начинает идти. Потому что я ещё чувствую. Ещё могу чувствовать. Даже если это больно. Даже если это неправильно». Он повернулся и пошёл обратно к Академии. Дождь уже шёл вовсю, и холодная вода стекала по его волосам, по лицу, по шее, смешиваясь со слезами. Но Джисон не торопился. Он шёл медленно, позволяя дождю омывать его, смывать усталость, боль, страх. И впервые за долгое время он чувствовал, что это не просто вода. Это очищение. «Я не знаю, что будет завтра., — думал он, когда показались стены Академии, серые и неприветливые. — Но сегодня я видел красные ягоды. Я видел, как Феликс улыбнулся, когда нашёл их. Я видел, как Минхо смягчился, когда Феликс коснулся его плеча. И это было красиво. Это было по-настоящему. Может быть, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы жить долго, а в том, чтобы увидеть что-то настоящее, пока ты ещё можешь видеть». Он вошёл в здание, стряхивая воду с волос, и уже в коридоре заметил, как на полу остались его мокрые следы. «Я всё ещё здесь, — подумал он, глядя на свои руки. — Я ещё дышу. Я ещё могу идти. И это уже что-то. Это не конец. Пока не конец». И он пошёл дальше, вглубь Академии, где его ждали тёплые лампы, сухие коридоры и, возможно, кто-то, кто тоже ищет свет. *** Неделя прошла как один длинный, серый день. Джисон ходил на лекции, сидел в библиотеке, иногда заходил в драмкружок, но всё это было похоже на сон, размытое, нереальное, смазанное по краям. Он двигался по Академии как тень, скользя между студентами, не оставляя следов. Наушники на голове стали его второй кожей, даже когда музыка не играла, их присутствие создавало иллюзию защищённости. Блокнот всегда был под рукой, и Джисон машинально выводил в нём бессмысленные каракули, не замечая, что рисует. Утро начиналось одинаково, с серого света, пробивающегося сквозь занавески, и с тяжёлой, липкой усталости, которая не проходила даже после десяти часов сна. Джисон открывал глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок, собирая волю в кулак, чтобы подняться. Кай уже шумел в соседней комнате, что-то бормотал про завтрак и забытые конспекты, но Джисон не слушал. Он медленно садился на кровати, чувствуя, как каждый позвонок скрипит, как мышцы болят от малейшего движения, и заставлял себя встать. Ноги были ватными, голова кружилась, но он шёл в ванную, умывался холодной водой и смотрел на своё отражение, на бледную кожу, на синие круги под глазами, на тусклые волосы. «Ты всё ещё здесь, — говорил он своему отражению. — Ты всё ещё дышишь. Это уже победа». Он одевался медленно, почти сонно, натягивая на себя форму, чёрные брюки, белую рубашку, тёмный пиджак. Форма была свободной, мешковатой, и он радовался этому, она скрывала его худобу. Он чувствовал, как рёбра проступают под кожей, как ключицы становятся всё более острыми, и старался не смотреть на себя в зеркало слишком долго. В столовой пахло едой, но Джисон почти не чувствовал голода. Он брал поднос, ставил на него тарелку с кашей или омлетом, садился за столик у окна и просто смотрел на еду, пока она не остывала. Иногда он заставлял себя съесть пару ложек, но чаще всего еда так и оставалась нетронутой, и он сдавал поднос обратно с чувством вины, которое смешивалось с привычной усталостью. Лекции тянулись бесконечно. Профессора говорили о чём-то важном, о литературе, философии, истории, но Джисон почти не слышал их слов. Он смотрел в окно, где серое небо сменялось ещё более серым, где деревья стояли голые, чёрные, как обугленные спички, и думал о том, что мир вокруг него медленно умирает, готовясь к зиме. «Осень — это время, когда природа умирает, чтобы возродиться весной, — думал он. — А что делает человек? Он просто продолжает жить. Или делает вид, что живёт. Мы не умеем умирать красиво. Мы цепляемся за жизнь до последнего, даже когда внутри уже пусто. Может быть, поэтому я люблю осень? Потому что она честная. Она не притворяется, что всё хорошо. Она просто умирает. И не просит прощения». Иногда его мысли прерывал Кай, который садился рядом и начинал что-то рассказывать о своих делах. Джисон кивал в нужных местах, иногда отвечал односложно, но его внимание было рассеяно. Он видел, как по коридору проходят вампиры, Хёнджин что-то эмоционально обсуждает с Чонином, Чан идёт с книгой, Сынмин читает на ходу, Чанбин и Минхо перебрасываются колкостями, Феликс улыбается, хотя его улыбка кажется чуть более напряжённой, чем обычно. «Они живут, — думал Джисон. — Они настоящие. Они чувствуют, даже если стараются это скрыть. А я? Я просто наблюдаю. Я как призрак, который забыл, что умер. Я двигаюсь, говорю, существую, но внутри меня тишина. И эта тишина становится всё громче с каждым днём». Иногда он встречался взглядом с кем-то из вампиров, и в эти секунды его грудь сжималась от странного чувства, тепла, которое он не мог объяснить. Чонин улыбался ему издалека, и эта улыбка была тёплой, понимающей. Хёнджин подмигивал, и в этом жесте было столько жизни, что Джисон почти физически ощущал её. Феликс махал ему рукой, и Джисон замечал, как Минхо, стоящий рядом, слегка напрягался, но уже не смотрел на него с прежней агрессией. «Они замечают меня, — думал Джисон. — Я не просто тень для них. Я что-то большее. Но что? Друг? Еда? Игрушка? Я не знаю. И, возможно, не хочу знать. Потому что если я узнаю правду, мне придётся выбирать. А выбирать я не умею». Он часто сидел в углу коридора на переменах, прислонившись к стене, и просто наблюдал. Видел, как люди смеются, спорят, обнимаются, ссорятся, и всё это казалось ему далёким, как сцены из чужого фильма. Он не понимал, как можно так легко говорить о будущем, строить планы, мечтать о чём-то, что будет через год, два, десять лет. Для него будущее было туманным, размытым, как пейзаж за окном в дождливый день. «Что я буду делать через год? — спрашивал он себя, и внутри всё холодело. — Ничего. Меня не будет через год. Или я буду, но уже не тот. Я буду просто тенью тени, куском плоти, который ещё движется, но уже не живёт. Я не хочу этого. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким. Лучше исчезнуть, когда я ещё могу улыбаться. Даже если эта улыбка — ложь». Иногда он заходил в драмкружок, когда знал, что там никого нет. Он садился на краю сцены, смотрел на пустые кресла в зрительном зале и думал о том, как они выглядели бы, если бы были заполнены людьми. Он представлял, как Хёнджин выходит на сцену в ярком костюме, как Чонин играет на старой клавиатуре, как Феликс смеётся в первом ряду. И на мгновение ему казалось, что он тоже часть этого мира, часть их жизни. «Но это иллюзия, — думал он, вставая и отряхивая пыль с брюк. — Я всегда буду чужим здесь. Даже если они примут меня, я не смогу остаться. Я не создан для вечности. Я создан для короткой вспышки, которая гаснет быстрее, чем начинается. Моя жизнь — это просто строчка в чужой песне. Короткая, негромкая, почти незаметная. И когда она закончится, никто не заметит». Он шёл в библиотеку, где его ждал Сынмин. Они часто сидели в тайном зале, читали, иногда переговаривались, но чаще всего молчали. Это молчание было понятным, тёплым, и Джисон чувствовал, что Сынмин понимает его без слов. — Ты бледный, — сказал как-то Сынмин, не поднимая глаз от книги. — Тебе нужно есть больше. И спать. Джисон пожал плечами. — Я сплю. И ем. Иногда. Просто не хочется. Сынмин поднял голову и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Ты врёшь. Ты либо не спишь, либо не ешь. Или и то, и другое. Я вижу, как ты сидишь в столовой и просто смотришь на еду. Джисон промолчал. Внутри него шевельнулось что-то, похожее на страх. «Он замечает слишком много, — подумал он. — Он видит то, что я пытаюсь скрыть. Он видит, что я умираю. Но он ничего не говорит. Почему?» Сынмин вздохнул и снова опустил глаза в книгу. — Я не буду задавать вопросы. Если захочешь рассказать — скажешь. Но помни: я рядом. Если тебе нужна будет помощь. Джисон кивнул и уткнулся в свою книгу, но строчки не складывались в слова. Он смотрел на буквы и видел только серые пятна, расплывающиеся перед глазами. Иногда он закрывал глаза на минуту, и ему казалось, что он проваливается в тёплую, мягкую темноту, из которой не хочется выходить. Но он открывал глаза и продолжал читать, потому что не знал, что ещё делать. Однажды, выходя из библиотеки, он заметил, что его пальцы дрожат, едва заметно, но это была та самая дрожь, которую он знал. Она начиналась внутри, где-то в груди, и постепенно распространялась по всему телу, превращая его в звенящую, напряжённую струну. Джисон сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сделал глубокий вдох. «Я должен быть сильнее, — думал он, заставляя себя идти дальше. — Я не могу показывать слабость. Не здесь. Не сейчас. Сейчас я просто устал. Устал, и всё. Это пройдёт». И это действительно проходило. На время. А потом возвращалось снова, как волна, которая накатывала на берег и отступала, оставляя после себя мокрый след. Он часто думал о том, что сказал Чанбин: «Не пропадай». Эти слова звучали в его голове, когда он ложился спать, когда просыпался, когда шёл по коридорам, когда сидел на скучных лекциях. «Не пропадай». Что это значило? Что Чанбин боится за него? Что он видит то, что Джисон пытается скрыть? Или это просто слова, случайные, ничего не значащие? «Я не знаю, — думал Джисон. — Но я хочу им верить. Хочу верить, что я важен для кого-то. Что моё исчезновение оставит хотя бы маленькую пустоту. Что меня вспомнят. Хотя бы раз. Хотя бы на секунду». Он закрывал глаза и представлял себе лес, серый, влажный, пахнущий прелой листвой и мокрой землёй. Он представлял, как идёт между деревьями, чувствуя, как ветер касается его лица, как капли дождя падают на кожу. И в этих мгновениях он почти чувствовал себя живым. «Лес помнит меня, — думал он. — Деревья видят меня. Они не судят, не жалеют, не задают вопросов. Они просто есть. И я есть. Мы вместе. Мы часть одного целого. И, может быть, когда-нибудь я стану частью этого леса навсегда. Мои кости смешаются с землёй, моя кровь напоит корни деревьев, и я стану тем, чем всегда должен был быть, тихим, невидимым, но настоящим. Частью мира, который не спрашивает, как меня зовут». Но сейчас он шёл по коридорам Академии, слышал голоса студентов, видел свет ламп, чувствовал запах сырости и старой бумаги, и внутри него жила маленькая, почти незаметная надежда — что он может найти место в этом мире. Среди этих людей. Среди этих вампиров. Что он может быть не просто тенью. Что он может быть тем, кто заставит кого-то улыбнуться. Тем, кто скажет: «Я здесь. Я не пропал. Я ещё жив». Он сжал в руке блокнот и пошёл дальше, не зная, куда идёт, но зная, что этот путь имеет значение. Потому что каждый шаг, это выбор. Каждый шаг, это жизнь. И он хотел сделать этот выбор. Хотя бы один раз. *** Субботнее утро было таким же серым, как и все предыдущие дни. Джисон проснулся оттого, что за окном кто-то громко смеялся, и этот звук показался ему чуждым, почти агрессивным в своей жизнерадостности. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и пытался вспомнить, когда в последний раз ему хотелось смеяться. И не мог. Смех казался чем-то далёким, как воспоминание из прошлой жизни, жизни, в которой он был другим. Жизни, в которой не было этой постоянной, тягучей усталости, которая въелась в каждую клетку его тела. «Выходной, — подумал он, медленно садясь на кровати. — Что мне делать в выходной? В будни хотя бы есть расписание. Лекции, обед, библиотека. А здесь я предоставлен сам себе. И это хуже всего. Когда ты один на один с собой, ты не можешь спрятаться за делами. Ты просто сидишь и смотришь в пустоту. И пустота смотрит в ответ». Кай уже ушёл куда-то, наверное, в столовую, или в библиотеку, или просто гулять. Джисон даже не спросил. Он медленно встал, чувствуя, как каждый сустав ноет, как тело протестует против движения, и пошёл умываться. В зеркале отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами, лицо, которое он почти не узнавал. Волосы висели тусклыми прядями, и Джисон машинально провёл по ним рукой, чувствуя, как несколько волосков остаются на пальцах. Он сжал кулак и опустил руку, не глядя на то, что осталось на коже. «Просто усталость, — сказал он себе. — Все устают. Это нормально». Он оделся в простую чёрную футболку и потёртые джинсы, накинул лёгкую куртку, наушники, как всегда, висели на шее. Захватив блокнот и ручку, на всякий случай, вдруг придёт вдохновение, он вышел из комнаты и побрёл по коридорам Академии. Территория в выходной выглядела совсем иначе. Пустые коридоры, редкие студенты, которые, как и он, не знали, куда себя деть. Джисон вышел во внутренний двор, где ветер гнал по плиткам сухие листья, и остановился, глядя на серое небо. Оно было низким, тяжёлым, как будто готовилось упасть на землю и раздавить всё живое. «Куда мне идти? — думал он, перебирая в голове варианты. — Библиотека закрыта в выходной. Драмкружок тоже. Остаётся только гулять по территории. Или лежать в комнате и смотреть в потолок. Что, по сути, одно и то же». Он уже собирался повернуть обратно, когда сзади его внезапно обхватили руки, крепко, тепло, неожиданно. Джисон вздрогнул и резко обернулся, сердце пропустило удар от испуга, но тут же узнал этот смех. — Бу! — крикнул Чонин, выпрыгивая из-за спины Хёнджина, который всё ещё держал Джисона за плечи. Джисон моргнул, переводя дыхание, и почувствовал, как страх сменяется странным теплом. Хёнджин отпустил его и улыбнулся той самой широкой улыбкой, которая делала его лицо почти детским. — Прости, — сказал он, и в голосе звучало искреннее сожаление. — Мы не хотели тебя пугать. Просто увидели тебя и не удержались. Ты такой задумчивый стоял, как статуя. Ну, мы и подумали: «Давайте оживим статую!» Чонин хихикнул, пряча улыбку в ладони. — Да, прости, пожалуйста. Мы дураки, мы знаем. Джисон покачал головой, чувствуя, как его губы сами собой складываются в лёгкую улыбку. — Ничего. Я просто… не ожидал. — А что ты делаешь? — спросил Хёнджин, заглядывая ему в глаза с таким любопытством, будто Джисон был самой интересной книгой в библиотеке. — Гуляю, — пожал плечами Джисон. — Выходной. Не знаю, что делать. Хёнджин и Чонин переглянулись. В их взглядах мелькнула та самая искра, которую Джисон уже научился распознавать, они что-то задумали. — Нас по выходным отпускают в город, — сказал Чонин, и его голос звучал заговорщицки. — Мы как раз собирались идти. Может, хочешь с нами? Джисон колебался. Город. Выходной. Компания. Он хотел сказать «нет», остаться в своей комнате, укутаться в тишину и никуда не идти. Но Хёнджин смотрел на него с такой надеждой, а Чонин ждал ответа с хитрой улыбкой, и внутри Джисона что-то дрогнуло. «Почему бы и нет? — подумал он. — Всё равно делать нечего. Им будет приятно. А мне… мне, возможно, станет легче. Хотя бы на время». — Ладно, — сказал он. — Пошли. Хёнджин радостно хлопнул в ладоши, а Чонин улыбнулся той своей тёплой, понимающей улыбкой. Они двинулись к выходу с территории, и Джисон шёл между ними, чувствуя себя почти нормальным. Почти живым. Когда они вышли за ворота Академии, Джисон оглянулся на её серые стены и вдруг сказал: — Прям как в Хогвартсе. Хёнджин, услышав это, рассмеялся, громко, искренне, запрокинув голову. Его смех разнёсся по пустой дороге, и Джисон почувствовал, как его собственные губы дрогнули в улыбке. — Точно! — воскликнул Хёнджин, вытирая выступившие слёзы. — Я всегда это говорил! Эта академия — вылитый Хогвартс, только без магии и с вампирами! А ты знаешь, что я… Чонин тихо хихикнул, перебивая: — Хёнджин, ты ему ещё не надоел. — Я не надоедаю! Я вдохновляю! — возмутился Хёнджин, но в его голосе звучал смех. Дорога в город шла с горы вниз, узкая, асфальтированная, с выбоинами, где стояли лужи. По обеим сторонам тянулись поля, уже пустые, с пожухлой травой, и редкие деревья, чьи голые ветви тянулись к небу. Ветер был прохладным, почти холодным, и Джисон поднял воротник куртки, пряча шею. Хёнджин и Чонин шли рядом, болтая без остановки, о других студентах, о преподавателях, о последних сплетнях. Их голоса звучали легко, свободно, и Джисон слушал их, почти не вслушиваясь в слова. Ему нравился сам звук их голосов, живой, тёплый, создающий иллюзию, что он часть их мира. — Ты слышал, что Джихо из третьего курса влюбился в ту девушку? — говорил Хёнджин, жестикулируя так широко, что чуть не задел Чонина. — Говорят, он посвящает ей песни. — А она знает? — спросил Чонин с иронией. — Конечно, нет! — фыркнул Хёнджин. — Он поёт их под дверью в три часа ночи. Как ты думаешь, она спит! Джисон слушал и улыбался. «Они живут, — думал он. — Они говорят о глупостях, смеются, спорят. Они не думают о смерти. Они не думают о том, что их мир может рухнуть в любой момент. И это так странно. Так… по-человечески. Хотя они не люди». Город встретил их серыми многоэтажками, такими же неприветливыми, как и Академия. Узкие улицы, редкие прохожие, затянутое тучами небо, которое давило сверху. Магазины с вывесками, облупившимися от времени, казались такими же уставшими, как и всё вокруг. Хёнджин уверенно шёл вперёд, и они свернули в небольшой продуктовый магазин, где пахло хлебом и чем-то сладким. Внутри магазин был тёплым, уютным, как оазис в пустыне. Полки были заставлены товарами, чипсы, шоколадки, газировка в ярких бутылках, печенье. Неоновый свет люминесцентных ламп делал всё вокруг немного искусственным, но тёплым. Хёнджин с энтузиазмом принялся выбирать закуски, хватая с полок всё подряд и советуясь с Чонином. Джисон стоял у витрины с шоколадом и смотрел на яркие обёртки, чувствуя, как его взгляд рассеивается. И тут он заметил фигуру у входа. Чан стоял у двери, глядя на полку с журналами, но явно не читая их. Его белые волосы были слегка растрёпаны, куртка не застёгнута, и он выглядел… потерянным. Грустным. Как будто он думал о чём-то тяжёлом и не мог отогнать эти мысли. Он поднял голову и встретился взглядом с Джисоном. На его лице мелькнула тень улыбки, но она погасла, когда он заметил Хёнджина. Хёнджин отвернулся. Жест был быстрым, почти незаметным, но Джисон видел, как напряглись плечи вампира, как его улыбка на мгновение стала жёсткой. Чан, заметив это, опустил голову и быстро вышел из магазина, не оглядываясь. «Что произошло между ними? — подумал Джисон. — Почему он ушёл? Почему Хёнджин отвернулся? Ведь они были друзьями. Семёркой. Что сломало их?» Он подошёл к кассе, где Хёнджин уже расплачивался за чипсы и газировку, и забрал пакет из рук Чонина. Они вышли на улицу и сели на лавочку у входа в магазин. Холодный металл лавочки обжигал через джинсы, но Джисон не обратил на это внимания. Он смотрел на пакет с покупками, потом перевёл взгляд на Хёнджина и спросил тихо: — Почему вы поссорились с Чаном? Хёнджин вздрогнул и замер, бутылка газировки зависла на полпути к губам. Чонин тяжело выдохнул, закрывая глаза. Тишина повисла в воздухе, густая и неловкая. — Он достал всех, — начал Хёнджин, и его голос дрожал от злости, которая только что спала, а теперь проснулась с новой силой. — Постоянно пытался нас примерить. Всё время! «Давайте поговорим», «Давайте найдём компромисс», «Мы же друзья». А сам… он делал всё, чтобы мы чувствовали себя виноватыми. Как будто мы обязаны ему. Как будто мы были его проектом, а не друзьями. — А с остальными? — тихо спросил Джисон, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. — Почему вы поссорились? Чонин закатил глаза и прошептал: — О-о-о, это ты зря спросил. Это надолго. И тут Хёнджин вскочил с лавочки. Он начал ходить туда-сюда перед ними, размахивая руками, как дирижёр, который управляет невидимым оркестром. Его лицо раскраснелось, голос стал громче, и он говорил, говорил, говорил, выплёскивая всё, что накопилось за месяцы молчания. — Эти! — кричал он, жестикулируя так широко, что чуть не сбил проходящего мимо человека. — Эти… слов на них нет! Эгоистичные, самовлюблённые лжецы! Чонин наклонился к Джисону, прикрывая рот ладонью, и прошептал: — А говорил слов нет. Джисон улыбнулся, и Чонин одобрительно подмигнул. Но Хёнджин даже не заметил, он продолжал свой монолог, уже переключившись на другую тему. — Минхо — гад такой! — рявкнул он, разворачиваясь и ткнув пальцем в воздух, будто перед ним стоял сам Минхо. — Он пытался командовать моим спектаклем! МОИМ! Говорил, что слишком много драмы, что моя игра, сплошное позёрство и мне не хватает искренности. МНЕ! ИСКРЕННОСТИ! Да я!.. Хёнджин на мгновение замер, переводя дыхание, и Джисон видел, как его глаза загораются внутренним огнём. — Да я живу на сцене! — выкрикнул он. — Я проживаю каждую роль, каждую жизнь! Я не сплю ночами, продумывая каждое слово, каждое движение, каждую интонацию! А он говорит, что мне не хватает искренности?! Да он вообще не знает, что такое искренность! Он даже улыбаться не умеет без того, чтобы не выглядеть так, будто его заставляют! Чонин фыркнул в кулак, явно наслаждаясь этим представлением. Хёнджин, не замечая этого, продолжал: — А Чанбин! Просто нахал! На вечеринке он разлил вино на мой костюм! Я его сам шил! Две недели! Подбирал ткани, шил вручную каждую строчку! А он просто… взял и разлил! И пятно от вина ничем не отстиралось! Совсем! Я знаю, я пробовал всё, от соды до уксусной кислоты! Костюм был уникальный, я в нём должен был выступать на премьере! А он просто… — Хёнджин взмахнул рукой так резко, что чуть не уронил пакет, который держал Чонин. — И ни одного извинения! Ни слова! Просто «ой, случайно» и отошёл! Джисон слушал и чувствовал, как улыбка расползается по его лицу, несмотря на серьёзность ситуации. «Он похож на ребёнка, — думал он. — На талантливого, страстного, обиженного ребёнка, который не знает, как справиться с болью, кроме как выкрикивать её на весь мир. И в этом есть что-то трогательное. И что-то очень человеческое». Хёнджин, немного успокоившись, сел обратно на лавочку, схватил бутылку газировки и сделал большой глоток. Газировка была холодной, и он поморщился, но пить не прекратил. Джисон наклонился к Чонину и тихо спросил: — А остальные? Причём здесь остальные? Хёнджин, услышав это, вскочил снова, и газировка чуть не вылилась из бутылки. — А они! — выкрикнул он, указывая на пустоту. — Сынмин вообще отстранился! «Я в стороне», «Я не вмешиваюсь», «У меня свои дела»! Как будто мы его не касаемся! Как будто он не был частью этого! Джисон перевёл взгляд на Чонина, который уже откровенно наслаждался этим спектаклем, и увидел, как тот покачивает головой, удерживая смех. Хёнджин, разгорячённый, переключился на следующую жертву: — А Феликса Минхо за собой таскает! Он его ни на шаг не отпускает! Говорит: «Мы знакомы с детства, родители Феликса сказали мне за ним пристально следить, потому что он слишком доверчивый». Слишком доверчивый! Ага! А на самом деле Минхо просто не хочет, чтобы у Феликса были другие друзья! Чтобы он не уходил! Чтобы он всегда был рядом! И так как Минхо не разговаривает с нами, Феликсу тоже нельзя! Джисон смотрел на Хёнджина и видел боль, спрятанную за гневом. «Он не просто злится, — понял Джисон. — Он скучает. Ему не хватает их. Всех. И эта злость — просто способ справиться с тем, что он не знает, как вернуть их обратно». Чонин встал и мягко положил руку на плечо Хёнджина. — Я был на твоей стороне, — сказал он тихо. — Всё это время. Я поддерживал тебя, потому что знал, ты прав. — продолжал Чонин. — А Чан пытался быть нейтральным. Он думал, что примирит всех, если будет держаться в стороне. А мы на него обиделись. Все. Потому что нельзя быть нейтральным, когда твои друзья разваливаются на части. Хёнджин выдохнул и опустился на лавочку, тяжело, словно из него вынули все силы. Он осушил бутылку газировки до половины и уставился в одну точку. — Кажется, я выдохся, — пробормотал он. Джисон молчал, переваривая услышанное. Он пытался сложить кусочки пазла в голове: Минхо и Чанбин ссорятся, Хёнджин и Минхо, Хёнджин и Чанбин, Сынмин в стороне, Чан пытается примирить всех, но только разозлил всех. Всё это казалось ему странным. Мелким. Почти нелепым. — А как же Чанбин и Минхо? — тихо спросил он. — Они тоже не ладили на отработке в театре. Я видел. Хёнджин отмахнулся, не поднимая головы: — Мне на них плевать. Чонин вздохнул и повернулся к Джисону: — Я слышал, что у них был общий проект. И что-то пошло не так. Кто-то кого-то подставил, или кто-то что-то не так сказал, я не знаю. Но они перестали разговаривать. Совсем. Хёнджин вдруг вскочил, отбрасывая пустую бутылку в мусорку с такой силой, что она громко звякнула о железо. — Плевать! — объявил он. — На всех плевать! Пошлите, ещё прогуляемся! Я хочу есть! Он развернулся и пошёл по улице, размахивая пакетом с чипсами. Чонин с улыбкой посмотрел на Джисона и пожал плечами, словно говоря: «Что поделать, такой уж он есть». Они прошли по нескольким магазинам, заглянули в книжный, где Джисон долго стоял у полки с поэзией, в сувенирную лавку, где Хёнджин купил какую-то смешную фигурку, и в маленькое кафе, где выпили горячий шоколад. Всё это время Хёнджин болтал без остановки, но уже о других вещах, о предстоящем спектакле, о глупых выходках Чонина, о том, как ему надоела осенняя погода. А Джисон шёл рядом и думал. «Странная ссора, — размышлял он. — Они поссорились из-за таких мелочей. Из-за костюма, из-за спектакля, из-за слов, которые кто-то не так сказал. Как будто… как будто всё это на пустом месте. Как будто кто-то хотел, чтобы они разругались. Как будто кто-то их столкнул». Он вспомнил свои разговоры с Каем, его предупреждения, его странный страх. И в его голове начала складываться картина, неполная, но пугающая. «Что, если кто-то специально их поссорил? — подумал он. — Что, если за всем этим стоит кто-то, кто хочет, чтобы они не были вместе? Но зачем? И кто?» Он посмотрел на Хёнджина и Чонина, которые смеялись над какой-то шуткой, и почувствовал странную тревогу, затаившуюся внутри. «Им нужно быть вместе, — понял он. — Им нужно помириться. Но пока они злы друг на друга, они не увидят правды. А если кто-то действительно хочет их разрушить… что тогда?» Он сжал блокнот в руке, чувствуя, как его пальцы холодеют. «Может быть, я должен им помочь. Но как? И имею ли я право вмешиваться? Я чужой. Я человек. Что я могу сделать для них?» Они шли по пустым улицам, и серое небо опускалось всё ниже, как будто готовилось накрыть их своим тяжёлым покрывалом. Хёнджин что-то рассказывал о новом сценарии, Чонин тихо смеялся, а Джисон думал о том, что, возможно, его место здесь, не просто быть зрителем. Возможно, он может стать кем-то большим. Тем, кто поможет им увидеть свет в конце этого долгого, серого туннеля. «Я не знаю, сколько мне осталось, — подумал он, глядя на облака, сгущающиеся над горизонтом. — Но пока я здесь, я могу попытаться. Я могу хотя бы попытаться сделать так, чтобы они нашли друг друга снова. Потому что они заслуживают этого. Все они». Он улыбнулся своим мыслям и ускорил шаг, догоняя Хёнджина и Чонина, которые уже скрылись за поворотом. *** Прошло ещё несколько дней, и Джисон поймал себя на том, что всё чаще заглядывает в комнату Хёнджина и Чонина. Сначала он приходил просто так, «на пару минут», но эти пары минут растягивались на часы. Они сидели на кроватях, болтали о всякой ерунде, смеялись над преподавателями и сплетничали о других студентах. И Джисон чувствовал, как внутри него разливается странное тепло, не то, которое приходит от батарей, а другое. Оно жило где-то в груди и заставляло его забывать о серости за окном. Сегодня он снова сидел на кровати Чонина, поджав ноги, и слушал, как Хёнджин эмоционально рассказывает о преподавателе литературы. — Он носит один и тот же жилет уже три года! — восклицал Хёнджин, размахивая руками. — И каждый раз он говорит: «Это новый жилет, я купил его в Париже». В Париже! Три года подряд! Как будто мы не заметим, что он один и тот же! Там даже пятно от чая на левом кармане не исчезло! Чонин, развалившийся на своей кровати, усмехнулся: — Может, он не врёт. Может, у него есть коллекция одинаковых жилетов. Знаешь, как у тех людей, которые покупают десять одинаковых чёрных футболок, чтобы не думать о выборе. — Тогда это ещё хуже! — возмутился Хёнджин. — Он тратит деньги на одинаковые жилеты! С жилетами! Если бы это были футболки, ладно, но жилеты! Джисон улыбнулся, глядя на них. «Они такие живые, — думал он. — Они могут спорить о чём угодно — о жилетах, о спектаклях, о том, какой сорт чая лучше. И в этих спорах нет злобы. Есть только желание быть рядом. Говорить. Слышать друг друга. Я никогда не умел так. Я всегда молчал. Но с ними молчать легче. И говорить легче. Потому что они не ждут от меня правильных слов. Они просто хотят, чтобы я был здесь». — А ты слышал про учителя математики? — спросил Чонин, поворачиваясь к Джисону. — Говорят, он однажды уснул на своей лекции и упал со стула. И проснулся только когда студенты начали его трясти. — Правда? — удивился Джисон, и его голос прозвучал чуть громче обычного. — Чистая правда! — подтвердил Хёнджин, сверкая глазами. — Я знаю парня, который там был. Он говорит, что учитель храпел так громко, что его было слышно в коридоре. А когда проснулся, он сказал: «Я просто проверял, насколько вы внимательны». Проверял! Студенты ржали до слёз, а он делал вид, что так и было задумано. Они засмеялись, все трое. Джисон чувствовал, как его плечи расслабляются, как уходит привычное напряжение. «В этой комнате я могу быть собой, — понял он. — Я могу улыбаться. Я могу смеяться. Я могу забыть о том, что за стенами — серость и холод. Потому что здесь всегда тепло. Здесь всегда есть кто-то, кто развеет тишину». Внезапно дверь открылась, и в комнату влетел Феликс. Он был в своей обычной лёгкой куртке, светлые волосы развевались, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы. Его глаза сияли, но в них читалась какая-то спешка. — Привет! — выпалил он, переводя дыхание. — Я только на минутку. Минхо уехал на вечер по каким-то делам, и я решил заскочить сказать вам, что я ещё жив. И что я скучал по вам! Хёнджин, услышав это, широко улыбнулся и вскочил с кровати. — Наконец-то этот надзиратель ушёл! — воскликнул он, и в его голосе звучало почти детское ликование. — Теперь мы можем дышать свободно! Феликс, ты даже не представляешь, как мы скучали по тебе! А этот твой Минхо, он вечно тебя контролирует, как будто ты маленький ребёнок! Феликс улыбнулся, но в его улыбке была лёгкая грусть. — Он просто заботится обо мне, — сказал он тихо. — По-своему. Чонин приподнялся на локтях и посмотрел на Феликса с сочувствием. — Мы знаем, Феликс. Мы просто… скучаем по тебе. По тому, как ты смеёшься, как ты рассказываешь свои истории, как ты заставляешь всех улыбаться. Без тебя в Академии слишком тихо. Феликс опустил глаза, и на его лице появилась та самая мягкая, почти застенчивая улыбка, от которой у Джисона теплело внутри. Он посмотрел на Джисона, который сидел на кровати Чонина, и в его взгляде мелькнуло что-то странное, любопытство, смешанное с нежностью. — Мне пора, — сказал Феликс, подходя к двери. — Я просто забежал сказать «привет». Увидимся завтра. Он уже взялся за ручку, когда Хёнджин окликнул его: — Феликс, подожди! Феликс обернулся. Хёнджин перевёл взгляд на Джисона, и его глаза загорелись той самой хитрой искрой, которую Джисон уже научился распознавать. — Джисон, — начал Хёнджин, и его голос стал мягким, почти просящим, — можно я попрошу тебя кое о чём? Очень важном? Джисон насторожился, но в груди уже зашевелилось что-то тёплое и знакомое. — О чём? Хёнджин подошёл к Феликсу, положил руку ему на плечо и посмотрел на Джисона умоляющими глазами. — Феликс никогда не пробовал твоей крови. А она… она особенная. Мы с Чонином уже знаем. Но Феликс тоже заслуживает попробовать. Можно? Пожалуйста? Джисон замер. Сердце забилось быстрее, но не от страха. Внутри него разливалось странное тепло, смешанное с неловкостью. «Он просит за Феликса, — понял он. — Он хочет, чтобы Феликс тоже попробовал. Чтобы он был частью этого. Чтобы мы были вместе». — Я… — начал Джисон, чувствуя, как его щёки розовеют. Он перевёл взгляд на Феликса и увидел, как тот смущённо опускает глаза, пряча улыбку. — Я не против. Если он хочет. Феликс поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью. — Правда? — спросил он тихо. — Ты не против? Ты… ты уверен? Джисон кивнул. «Он кажется мне самым безобидным из них, — подумал он. — Он похож на солнце, которое случайно залетело в эту комнату. Он не причинит мне боли. И он… он очень красивый. В его красоте нет хищности. Она мягкая, тёплая, почти нежная. Как луч света, пробившийся сквозь тучи». Феликс подошёл ближе, его шаги были лёгкими, почти неслышными. Он сел на кровать Чонина рядом с Джисоном, и Джисон почувствовал его запах, сладкий, как мёд, и немного прохладный. Феликс был одет в белую футболку и светлые джинсы, и на фоне серой комнаты он казался ярким пятном, цветком, выросшим на пепелище. — Я буду аккуратным, — прошептал Феликс, и его голос звучал как обещание. Джисон закрыл глаза и чуть повернул голову, открывая шею. Он почувствовал прохладное дыхание на коже, потом лёгкое прикосновение губ. Феликс коснулся его шеи, мягко, почти благоговейно, как будто боялся сделать больно. Клыки проникли в кожу, и Джисон почувствовал знакомое покалывание, которое быстро сменилось теплом. Но это тепло было другим, не таким жгучим, как от укуса Чонина или Хёнджина. Оно было мягче, спокойнее, как тёплый чай в холодный день. Феликс пил медленно, почти невесомо, и Джисон чувствовал, как его тело наполняется этим странным, успокаивающим ощущением. Феликс отстранился, и его глаза сияли. Он облизнул губы языком, и на его лице появилось выражение чистого, почти детского восторга. — Я никогда не пробовал такой крови, — прошептал он, и его голос дрожал от восхищения. — Она потрясающая. Сладкая, живая, как… как музыка. Как песня, которую я хочу слушать вечно. Ты невероятный, Джисон. Джисон открыл глаза и почувствовал знакомую волну, которая поднималась откуда-то из живота. Тепло, ставшее горячим, разливалось по телу, и он понял, что происходит. «Опять, — подумал он с ужасом. — Опять это чувство. Я забыл. Я совсем забыл о яде. И теперь… теперь я снова возбуждён. И они видят это. Все трое». Он резко встал, собираясь сбежать, но Феликс мягко толкнул его обратно на кровать. Джисон упал на покрывало, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Феликс навис над ним, его светлые волосы упали на лицо, и в его глазах горела та же страсть, что и у других вампиров, но она была мягче, нежнее. — Я помогу тебе, — прошептал Феликс. — Это же моя вина. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Феликс уже наклонился и поцеловал его, легко, почти целомудренно, но от этого поцелуя по телу Джисона пробежала дрожь. Рука Феликса скользнула под его рубашку, касаясь живота. Пальцы были прохладными, но их прикосновения обжигали кожу. Они гладили его по животу, поднимались выше, к груди, нащупывали соски, и Джисон выгнулся, чувствуя, как его тело отвечает на каждое прикосновение. Другая рука Феликса скользнула вниз, расстёгивая брюки. Джисон слышал, как звенит молния, как ткань отодвигается, и прохладные пальцы касаются его плоти, гладят, сжимают. Он зажмурился, чувствуя, как внутри него разгорается огонь, как прикосновения Феликса становятся всё более уверенными, ритмичными. Пальцы скользили вверх-вниз, по челену, и Джисон чувствовал, как его тело откликается, как дыхание сбивается, как он растворяется в этом ощущении. Он сжимал покрывало в руках, чувствуя, как ткань мнётся под его пальцами, как его тело изгибается навстречу руке Феликса, и слышал свой собственный прерывистый стон, который вырывался из груди. Феликс двигался ритмично, и в этом ритме было что-то успокаивающее, как будто его тело знало, что ему нужно, и давало это без вопросов. Джисон почувствовал, как напряжение достигает предела, как всё его существо сосредотачивается на одной точке, и волна нахлынула, тёплая, острая, сметающая всё на своём пути. Он выгнулся, застонал громче, чувствуя, как внутри него всё разрывается и одновременно собирается заново. И когда всё закончилось, он лежал неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как его тело постепенно возвращается в норму. Феликс убрал руки, и на его лице появилась довольная, почти кошачья улыбка. Он посмотрел на Джисона с теплотой, которая согревала даже в этой прохладной комнате. — Всё хорошо, — прошептал он. — Ты молодец. Джисон открыл глаза и посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Хёнджина и Чонина, которые сидели на другой кровати и смотрели на них с любопытством и улыбками. Внутри него шевельнулась неловкость, смешанная со смущением, и он невольно спросил: — Вы всем так помогаете после укусов? Хёнджин фыркнул, а Чонин рассмеялся, громко, искренне, запрокинув голову. — Конечно, нет! — воскликнул Хёнджин, вытирая выступившие слёзы. — Ты думаешь, мы каждому встречному делаем такое? Нет, Джисон. Только тебе. Только тебя нам хочется щупать в благодарность за такую вкусную кровь. Чонин кивнул, улыбаясь: — Твоя кровь — это нечто особенное. Мы не можем удержаться. Ты как… как редкий деликатес, который хочется попробовать снова и снова. И мы не против делиться. Джисон почувствовал, как его щёки заливаются краской. Он быстро перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, которая пахла Чонином, прохладно и свежо, как лес после дождя. Подушка была мягкой, и он зарылся в неё, чувствуя, как его лицо горит от смущения. — А-а-а, — простонал он в подушку, — я больше никогда не смогу смотреть вам в глаза. Вампиры засмеялись, громко, тепло, заливисто. Их смех звучал как музыка, которая разгоняла тучи. — Не переживай, — сказал Чонин, и в его голосе звучала нежность. — Ты нам нравишься таким, Джисон. Смущённым, краснеющим, настоящим. И мы надеемся, что ты останешься с нами. Надолго. Джисон не ответил. Он лежал, уткнувшись в подушку, и чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство. «Они говорят, что я им нравлюсь, — думал он. — Они смеются надо мной, но это не зло. Это тепло. Это принятие. Они видят меня всего, и не отворачиваются. Пока я здесь, я хочу быть с ними. Потому что здесь мне хорошо. Здесь я живу. По-настоящему». Он повернул голову и посмотрел на них сквозь ресницы. Хёнджин и Чонин сидели на своей кровати, а Феликс стоял рядом с ними, и все трое смотрели на него с той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой внутри Джисона разливалось что-то, похожее на свет. И он улыбнулся в ответ. *** Утро началось с того, что Джисон проснулся от собственного кашля, сухого, надрывного, который сотрясал всё тело и оставлял во рту металлический привкус. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, оставляя после себя только слабость и знакомую тяжесть в груди. «Просто простуда, — сказал он себе, хотя знал, что это не так. — Просто осень. Все болеют осенью». Он медленно сел на кровати, чувствуя, как каждый позвонок протестует против движения, и заставил себя встать. Ноги были ватными, голова кружилась, но он нашёл в себе силы дойти до ванной и умыться холодной водой. В зеркале отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Джисон провёл пальцами по щеке, чувствуя, как кожа кажется слишком тонкой, почти прозрачной, и опустил взгляд. Он оделся в форму и вышел из комнаты. Коридоры Академии уже гудели от голосов студентов, спешащих на первые лекции. Джисон шёл среди них, чувствуя себя чужим, как призрак, который случайно оказался среди живых. Он натянул наушники на голову, хотя музыка не играла, просто чтобы создать барьер, чтобы никто не пытался заговорить с ним. Лекция по философии проходила в большой аудитории с высокими окнами, сквозь которые пробивался серый, болезненный свет. Профессор, высокий, худой мужчина с седой бородкой и усталыми глазами, говорил о времени. О том, как оно течёт, как оно неумолимо и как человек пытается его измерить, но оно всегда ускользает. — Время — это река, — говорил профессор, и его голос звучал монотонно, как шум дождя за окном. — Мы не можем войти в одну и ту же реку дважды, потому что вода уже не та. И мы уже не те. Каждое мгновение мы умираем и рождаемся заново. Вопрос в том, что мы оставляем после себя. Джисон смотрел в окно, где серое небо сливалось с серыми деревьями, и думал о том, что время для него течёт иначе. Не как река, а как песок в часах, который постепенно пересыпается из верхней половины в нижнюю. И когда песок закончится, часы остановятся. «Что я оставлю после себя? — думал он. — Блокнот с каракулями? Наушники, которые никто не наденет? Или просто пустоту, которая заполнится так же быстро, как след на воде?» Он провёл пальцем по строчке в блокноте, машинально выводя круги и спирали. «Когда я умру, мир не заметит. Солнце будет вставать, студенты будут смеяться, лекции будут идти по расписанию. А я просто исчезну, как этот туман за окном. И только деревья в лесу, возможно, будут помнить, как я сидел под ними. Но деревья не говорят. Они просто молчат. И это правильно. Потому что у молчания нет свидетелей». Лекция закончилась, и студенты начали собираться. Джисон медленно сложил вещи и вышел в коридор, направляясь в столовую. Он не чувствовал голода, но знал, что нужно поесть, чтобы не упасть в обморок. Хотя, возможно, упасть в обморок было бы даже легче, тогда он мог бы просто лежать и ничего не чувствовать. В столовой пахло едой, и этот запах смешивался с запахом сырости, который всегда витал в Академии. Джисон взял поднос с кашей и яблоком, сел за столик у окна и уставился на еду. Он заставил себя съесть несколько ложек каши, но она казалась ему безвкусной, как картон. Он отодвинул тарелку и начал нарезать яблоко на мелкие кусочки, не замечая, что делает это механически. Мимо прошли Хёнджин и Чонин. Хёнджин что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а Чонин слушал, улыбаясь. Увидев Джисона, Чонин помахал ему, и Джисон почувствовал, как внутри него разливается странное тепло. Он помахал в ответ, чувствуя себя чуть менее одиноким. Хёнджин тоже заметил его и широко улыбнулся, но они не подошли, их, видимо, ждали другие дела. Джисон доел яблоко, чувствуя, как оно тяжелеет в желудке, и направился в библиотеку. Там он планировал подготовиться к завтрашней контрольной по литературе, хотя его мысли были далеко от учебников. В библиотеке было тихо, как всегда. Книги пахли старым деревом и пылью, и этот запах успокаивал его. Он сел за стол у окна, где уже сидели Чонин и Хёнджин. Хёнджин развалился на стуле, положив ноги на соседний стул, и смотрел в потолок с выражением глубокой скуки. Чонин сидел напротив него с учебником в руках и что-то писал в тетради. — О, Джисон! — воскликнул Хёнджин, увидев его. — Ты пришёл! Отлично! Теперь ты тоже можешь страдать вместе с нами. Я ненавижу литературу. Я ненавижу всех этих писателей. Они писали свои книги, когда у них не было интернета, и они не знали, чем ещё заняться. Чонин закатил глаза, но улыбнулся. — Не слушай его, Джисон. Он просто не хочет делать домашнее задание. Садись, будем делать уроки вместе. Джисон сел за стол, чувствуя себя почти нормальным. Чонин начал объяснять ему тему, но Джисон почти не слушал. Он смотрел на то, как солнечные лучи, редкие, бледные, пробиваются сквозь окно и падают на страницы учебника. Как Чонин перелистывает страницы, его пальцы двигаются легко и уверенно. Как Хёнджин вздыхает и ворчит, но всё равно берётся за ручку. «Они такие разные, — думал Джисон. — Чонин спокойный, терпеливый, он всегда помогает мне, даже когда я молчу и не понимаю. Хёнджин громкий, эмоциональный, он вечно недоволен, но он тоже здесь. Он тоже хочет быть рядом. Они создали этот маленький мир вокруг себя, и они впустили меня в него. Мне повезло. Я знаю, что мне повезло. Но почему-то это не убирает ту тяжесть внутри. Она всё равно здесь. Как тень, которая следует за мной всегда». Внезапно дверь библиотеки открылась, и вошли Минхо и Феликс. Минхо шёл впереди, сосредоточенный и хмурый, как всегда. Феликс шёл за ним, и его глаза сразу же нашли Джисона. Он улыбнулся и помахал ему, пока Минхо не видел. Джисон почувствовал, как его губы сами собой складываются в улыбку, и он помахал в ответ. Это было похоже на тайный знак, маленький секрет, который был только у них. Минхо взял с полки несколько книг и, не оборачиваясь, направился к выходу. Феликс, проходя мимо, бросил на Джисона быстрый взгляд, полный тепла, и скрылся за дверью. Джисон смотрел им вслед, чувствуя, как внутри него разливается странное тепло. «Он заметил меня, — думал он. — Он увидел меня среди всех этих людей. И он улыбнулся. Это так мало, но это так важно. Для меня. Для того, кто привык быть невидимым». — Эй, — сказал Хёнджин, прерывая его мысли. — Ты с нами или ты смотришь на Феликса? Джисон покраснел и быстро опустил взгляд. — Я с вами, — пробормотал он. Чонин хихикнул, а Хёнджин фыркнул, но в его глазах читалась мягкость. — Ладно, давай вернёмся к урокам. До контрольной осталось два дня, а я ещё ничего не учил. И не хочу учить. Но Чонин заставит. Он всегда заставляет. — Потому что ты без меня ничего не сделаешь, — спокойно ответил Чонин. — Это правда, — вздохнул Хёнджин, но в его голосе звучала улыбка. Они занимались около часа. Хёнджин ныл, Чонин объяснял, а Джисон сидел между ними, впитывая их голоса, их тепло, их присутствие. Он почти не слушал, о чём они говорят, но ему нравился сам звук их голосов. Он создавал иллюзию нормальности. Иллюзию, что он, часть их мира. Когда Чонин и Хёнджин собрались уходить, у них были дела в драмкружке, Джисон остался в библиотеке. Он хотел ещё немного побыть в тишине. Он бродил между стеллажами, водя пальцами по корешкам книг, и вдруг заметил у окна две знакомые фигуры. Чан и Чанбин стояли у окна и о чём-то спорили. Их голоса были приглушёнными, но Джисон слышал напряжение в них. Чан выглядел расстроенным, его плечи были опущены, белые волосы падали на лоб. Чанбин стоял напротив, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым. Они о чём-то говорили, и в их словах чувствовалась боль. Наконец Чанбин развернулся и ушёл, оставив Чана одного. Тот стоял у окна, глядя на серое небо, и его фигура казалась такой одинокой, такой потерянной. Джисон наблюдал за ним из-за стеллажа. «Они ссорятся, — думал он. — Они ссорятся уже так долго, что, возможно, забыли, из-за чего начали. Они просто привыкли быть врагами. Но они хотят быть друзьями. Я это вижу. Я чувствую это. Они просто не знают, как сделать первый шаг. Как сказать: «Я скучаю по тебе». Как признать, что они ошиблись. А я? Я тоже не умею делать первый шаг. Я тоже боюсь признаться в том, что чувствую. Мы все одинаковые. Просто у них больше времени, чтобы ошибаться. А у меня времени почти нет». Он отвёл взгляд от Чана и направился в дальнюю часть библиотеки. Там, за стеллажом с книгами по астрономии, он нашёл ту самую пластину и нажал на неё. Стеллаж бесшумно открылся, и Джисон шагнул в тайный проход. Тайная библиотека встретила его привычной тишиной и запахом старых книг. Сегодня здесь было пусто. Сынмина не было. Свет был приглушённым, тёплым, и он падал на столы и стеллажи, создавая уютную атмосферу. Джисон медленно прошёлся вдоль стеллажей, ведя пальцами по корешкам. Книги были старыми, кожаными, с выцветшими названиями. Он чувствовал их текстуру, их тепло, их историю. «Эти книги помнят больше, чем я когда-либо узнаю, — думал он. — Они видели десятки, сотни читателей. Они пережили время, которое я не смогу пережить. Они останутся здесь, когда меня не станет. И, возможно, кто-то другой проведёт пальцами по этим же корешкам и подумает о том, что чувствовал я. Или не подумает. Это неважно. Важно то, что я здесь. Что я дышу этим воздухом. Что я прикасаюсь к этим книгам. Что я жив. Пока жив». Он остановился у стола, провёл пальцем по гладкой поверхности и сел на стул. Взгляд упал на книгу, которую он читал в прошлый раз. Он открыл её на закладке и начал читать, погружаясь в мир чужих мыслей, чужих чувств. И в этой тишине, среди книг и тёплого света, он почувствовал себя почти спокойным. Почти. Потому что даже здесь, в самом сердце Академии, его преследовала одна мысль: «Я не знаю, сколько мне осталось. Но я хочу провести это время здесь. Среди слов. Среди тишины. Среди тех, кто научил меня чувствовать».