Кровь в твоих жилах или море, где тонут воспоминания

Автобус, в котором ехал Джисон, съехал с шоссе, и мир за окном мгновенно изменился. Слякоть, ставшая привычной за последние часы пути, теперь казалась воплощением самой сути этого места. Осенняя погода здесь была не просто дождливой, а какой-то глухо-тоскливой. Небо словно затянуло плотной серой пеленой, сквозь которую не пробивалось ни единого луча. Крупные ленивые капли дождя оставляли на стекле разводы, превращая и без того унылый пейзаж в размытую акварельную зарисовку, где все цвета приглушены до оттенков мокрого асфальта. Город встретил его не приветливостью, а ощутимым давлением уныния. Улицы были узкими, словно город не разрастался, а, наоборот, сжимался под тяжестью вечной осени. Дома, тесно прижавшиеся друг к другу, казались одинаковыми, серые, коричневые, выцветшие фасады, словно давно утратившие всякую надежду на яркие краски. Окна, многие из которых были темными или занавешенными, смотрели на мир без любопытства, лишь с глухим равнодушием. Никакой старинной архитектуры, никаких живописных деталей, только скучная, предсказуемая геометрия зданий, уставших от времени и непогоды. Джисон мог лишь мельком взглянуть на эти виды, пока автобус медленно полз по главной улице. Его взгляд цеплялся за каждую деталь: за кучи мокрой, превратившейся в грязь листвы, за мутные лужи, в которых отражалось лишь серое небо, за редких прохожих, съежившихся под зонтами или капюшонами, спешащих куда-то с неприветливыми, закрытыми лицами. Казалось, люди здесь не живут, а просто существуют, каждый в своем коконе из холода и молчания. Их взгляды, если и встречались с окном автобуса, скользили мимо, словно не желая замечать ничего, что могло бы нарушить их привычное состояние грусти. Воздух, проникавший даже в щели автобуса, казался тяжелым, влажным и пах прелой листвой, мокрой землей и чем-то еще, неопределенно-кислым, как застоявшаяся вода. Туман, который не рассеивался даже днем, окутывал далекие дома, делая их очертания нечеткими, придавая городу таинственность, но не манящую, а скорее зловещую, как будто это место скрывало что-то неприятное под своим влажным серым покровом. И среди этого однообразия, словно одинокий строгий памятник чужой цели, Джисон заметил ее. Академию. Она выделялась не красотой, а массивностью, какой-то официальной неприступностью. Ее стены казались темнее, окна более многочисленными и узкими, а общая атмосфера здания внушала не восхищение, а скорее ощущение холодного, безликого порядка. Это было единственное место в спящем, погруженном в меланхолию городке, которое, казалось, имело свое предназначение, но даже оно не излучало тепла и не манило к себе. Автобус продолжал свой путь, оставляя позади этот город-призрак, который, казалось, навсегда застыл в серых осенних сумерках, полный тишины, сырости и неприветливых теней. Автобус остановился, выпустив Джисона в объятия промозглой сырости, которая, казалось, теперь преследовала его повсюду. Но перед ним возвышалось нечто такое, что даже в этом унылом городе могло внушить благоговейный трепет, вход в Академию. Огромные, окованные железом ворота, распахнутые настежь, вели в величественный холл, откуда доносился гул тысяч голосов, смех, обрывки разговоров, живой, пульсирующий ритм, так разительно отличавшийся от окружающей тоски. Внутри Академии кипела жизнь, как в улье, куда только что подбросили новую порцию нектара. Студенты, пестрая, разноликая толпа, спешили по своим делам. И среди них Джисон видел их, вампиров. Они не прятались, не были бледными тенями из старых легенд. Нет, эти были... другими. В их облике была особая, врожденная утонченность, почти неземная красота, которая выделяла их даже в самой яркой компании. Их кожа могла быть бледнее, а глаза глубже и пронзительнее, но они выглядели не как существа, познавшие смерть, а как раса, рожденная с печатью вечности. Люди, казалось, не испытывали страха, для них это было нормой, привычной частью мира, как дождь за окном или осенний ветер. Джисон, чувствуя себя потерянным в этом потоке людей, направился к большому столу, за которым суетились старшекурсники или, возможно, персонал, записывая вновь прибывших. Очередь двигалась медленно, но организованно. Здесь, за этим столом, происходила регистрация новичков, отправляли на первую обязательную экскурсию по этому гигантскому таинственному замку. И вот Джисон оказался в небольшой группе таких же растерянных первокурсников, которых вел за собой энергичный старшекурсник. Перед ними предстала картина, достойная старинных легенд, но омраченная печатью запустения. Это был настоящий классический замок, огромные залы с высоченными сводами, где эхо шагов звенело, словно удары колокола; широкие, уходящие куда-то вверх лестницы с резными перилами, ведущие в лабиринты коридоров; огромные арочные окна, сквозь которые пробивался слабый пыльный свет, лишь подчеркивающий царящий полумрак. Но за всей этой величественной архитектурой и потенциальной красотой скрывалась удручающая картина запустения. Вековые слои пыли покрывали все, от мраморных статуй, чьи черты едва угадывались под серой вуалью, до тяжелых потускневших гобеленов, на которых когда-то были изображены величественные сцены. Паутина гирляндами свисала с углов, придавая залам вид заброшенных чертогов. Кое-где в каменной кладке виднелись трещины, а в одной из дальних галерей, казалось, даже слегка просел потолок. Холод здесь был особенный, не просто из-за осенней погоды, а пронизывающий, въевшийся в сами камни, словно холод отчаяния. Он заставлял кутаться в одежду и торопиться, чтобы хоть как-то согреться. Даже в самые светлые дни в углах царила темнота, и казалось, что тени здесь живут своей неспешной жизнью, нашептывая о давно забытых временах. Экскурсовод, стараясь перекричать эхо и привлечь внимание, указывал на остатки былой роскоши, потускневшие фрески на потолках, отколовшиеся куски позолоты на резных дверных проемах, огромные, но совершенно неиспользуемые камины, забитые мусором. Это место было живым свидетельством огромного богатства и могущества, но сейчас оно больше напоминало величественный, но забытый надгробный памятник, окутанный тайной и холодом. Новеньких привели в общежитие. Дверь в их комнату открыл парень, чья внешность полностью соответствовала описанию «милый и тихий». У него были мягкие, немного робкие черты лица, большие внимательные глаза и легкая нерешительная улыбка, которая казалась искренней, несмотря на общую угрюмую обстановку. — Привет, — произнес он чуть слышно. — Ты, наверное, Джисон. Я Кай. Добро пожаловать, я буду твоим соседом по комнате. Комната, в которую их привели, оказалась просторной, но обветшалой общей гостиной, предназначенной для студентов. Вдоль стен стояли тяжелые темные диваны и кресла, покрытые выцветшими пыльными чехлами, словно забытые призраки былой роскоши. Единственным источником света были несколько тусклых пыльных ламп под высокими сводами потолка, едва пробивавших сумрак. Воздух был спертым, с едва уловимым запахом старой бумаги, древесины и той самой проникающей во все щели сыростью, которая преследовала Джисона с момента прибытия. Это было место, где могли собираться студенты, но атмосфера здесь была скорее меланхоличной, чем располагающей к общению. Из гостиной вёл короткий коридор к комнатам студентов. Кай жестом указал на одну из комнат, и Джисон понял, что это его личное пространство. Комната оказалась небольшой, скромной, с двумя односпальными кроватями, застеленными простым, но чистым бельем. Тусклый свет из окна, выходившего в какой-то унылый серый внутренний двор, лишь подчеркивал скромность обстановки: пара тумбочек, небольшой встроенный шкафчик. На стенах висели местами отклеившиеся обои с узором, который, казалось, выцвел еще пару десятилетий назад. Джисон подошел к своей кровати. Его багаж был действительно невелик, всего лишь небольшой видавший виды рюкзак, который он небрежно поставил на пол. Он аккуратно, почти машинально, достал из него несколько футболок, пару книг, свернул одежду и сложил ее в шкаф, не особо заботясь о том, чтобы все было идеально разложено. Все его вещи помещались в одну сумку. День выдался не просто тяжелым, а изматывающим до предела. Тело ломило так, что он почти не чувствовал голода, хотя пустота в животе давала о себе знать ноющей болью. Он даже не думал о том, чтобы найти что-нибудь поесть. Мысли были вязкими, как осенняя слякоть за окном. Все, чего ему сейчас хотелось, — это забыться. — Я, наверное, лягу. — пробормотал он скорее для себя, чем для Кая. Не дожидаясь ответа, он рухнул на прохладную, но неожиданно удобную кровать. Полумрак комнаты, тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом академии, и всепоглощающая усталость быстро сделали свое дело. Едва голова коснулась подушки, Джисон почувствовал, как тяжесть прошедшего дня начала отступать, уступая место другой, более привычной тяжести, той, что всегда жила в нем. В комнате было темно, лишь слабый свет из окна намекал на существование внешнего мира, но для Джисона это было только к лучшему. Он закрыл глаза, и мысли, словно испуганные птицы, начали слетаться в его сознание. Он здесь. В этой странной, пыльной академии, вдали от дома. Это было его решение. Решение сбежать. Уехать как можно дальше от родителей, от их вечных вопросов, от их заботы, которая душила сильнее любой болезни. Просто провести этот год, попробовать что-то новое, хотя бы дать себе возможность вздохнуть полной грудью. Но даже сейчас, лежа здесь, в этой чужой комнате, он чувствовал, что больше всего на свете хочет просто побыть одному. В школу он раньше не ходил. Плохое здоровье стало его щитом и клеткой. Годы прошли в полумраке комнат, в тишине, прерываемой лишь кашлем и шепотом врачей. Поэтому сейчас, оказавшись среди десятков других студентов, среди этих шумных, живых людей, он чувствовал себя еще более чужим, еще более изолированным, но именно этого он и добивался. Анонимности. Возможности раствориться в толпе, стать невидимым. Его рука непроизвольно потянулась к тому месту, где обычно висели наушники, но сегодня они лежали в рюкзаке. Он всегда носил их с собой, даже когда ничего не слушал. Музыка была его убежищем, его языком. Он любил сочинять песни, истории, которые не мог или боялся рассказать вслух. В его рюкзаке лежал старый блокнот, исписанный строчками, метафорами и обрывками мелодий. Это было его единственное сокровище, способ самовыражения, при этом тихий и незаметный. Настроение было откровенно депрессивным. Серым, как небо за окном. Он не ждал чудес, не надеялся на яркие знакомства или внезапное исцеление души. Он просто хотел, чтобы этот год прошел спокойно. Год тишины, год возможности быть самим собой. И сейчас, когда тело наконец перестало бунтовать после долгой дороги, а разум, от напряжения, сон казался единственным, кто мог подарить ему столь желанную передышку. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди. Завтра будет новый день. Возможно, такой же серый и унылый, как этот. Но сегодня, только темнота и сон, которые, к счастью, не требуют объяснений. Утро принесло с собой не столько свет, сколько смену серого оттенка за окном на чуть более бледный. Джисон проснулся от тихого шума и почувствовал присутствие соседа. Кай, сидевший на своей кровати, смотрел на него с явным ожиданием. — Доброе утро, Джисон, — произнес Кай. Его голос по-прежнему звучал тихо, но в нем появилась решимость. — Знаешь, я подумал… я рад, что ты здесь. В каком-то смысле ты такой же, как я. Я тоже… ну, я не очень общительный, и друзей у меня почти нет. Ты показался мне… родственной душой, что ли. — Он немного смутился и стал бегать взглядом по комнате, избегая прямого зрительного контакта. — Надеюсь, мы сможем стать друзьями. Мне было бы очень приятно. Джисон лишь моргнул, переваривая услышанное. Дружить? Он не был уверен, что вообще знает, как это делается. Но в словах Кая не было настойчивости, скорее робкая просьба. Он не возражал. Молчание было его естественным состоянием, и просто слушать, как Кай говорит, было гораздо проще, чем самому строить предложения. Он слегка кивнул. — Отлично! — Кай заметно расслабился, его улыбка стала шире. — Я здесь уже второй год, так что немного освоился. Могу рассказать тебе о правилах, если хочешь. И о тех, кого здесь считают… ну, самыми важными, что ли. Джисон оделся в форму, академии которую выдали ранее, собрал вещи в сумку, и они вышли из общежития. По дороге в столовую Кай оживленно тараторил, указывая на разные корпуса и аудитории, но больше всего его интересовали студенты. Во первых, на территории академии действуют строгие правила: никаких конфликтов на почве расы, никаких провокаций, в академии действует строгий запрет на использование силы против людей. За этим следят преподаватели. — А во-вторых, смотри, — прошептал он, когда они вошли в просторную гудящую столовую, где запахи еды смешивались с пылью и сыростью. — Видишь вон те ребята? В основном это те, кого все знают. Но есть одна компания… они особенные. В столовой царила суматоха. Люди смеялись, спорили, ели, и между ними, словно невидимые нити, натягивались и рвались старые связи. Кай подвел Джисона к одному из свободных столиков, но его взгляд постоянно искал кого-то в толпе. — Смотри, — Кай почти незаметно кивнул в сторону столика, за которым сидела весьма колоритная компания. — Это они. Раньше их было семеро, очень дружили. Но что‑то случилось в прошлом году, никто толком не знает что, и теперь они почти не общаются. Только небольшими группками. Кай нервно поежился, его взгляд, в котором смешались любопытство и страх, скользил по столикам, за которыми сидели эти вампиры. — Вот, например, там, — он едва заметно кивнул в сторону группы, где два человека сидели почти вплотную друг к другу, словно притягивая к себе всеобщее внимание. — Двое, которые постоянно в центре внимания. Видишь того, кто выглядит так, будто в любую секунду готов устроить скандал? Самый высокий, с черными волосами, который так... выразительно жестикулирует. — Каждое его движение было словно сцена из трагедии, он вскидывал руки, закатывал глаза, что‑то эмоционально объяснял, а потом внезапно замолкал, драматично подпирая подбородок рукой. — Это Хёнджин. А рядом с ним — Чонин. Он всегда улыбается, такой милый и веселый, —   в его глазах появляется хитринка, когда он смотрит на Хёнджина. Он хитро подмигивал Хёнджину и что‑то шептал ему на ухо, отчего тот то краснел, то начинал возмущённо размахивать руками. — Они соседи по комнате и главные звёзды драмкружка. Затем Кай указал на другую группу, где царила совсем другая атмосфера. — А вон там, напротив, другая пара. Тот, с убийственным взглядом и темными волосами, — Минхо. Он очень... колкий. Саркастичный, вредный. Но когда он смотрит на Феликса... — Кай запнулся, пытаясь подобрать слова. — Феликс тот с белокурыми волосами, очень жизнерадостный, дружелюбный, всегда готовый всем помочь, он как солнышко. Минхо готов защищать его от всего на свете, но иногда кажется, что он его мучает. Странная парочка. Он перевел взгляд на стол, за которым чуть поодаль сидели двое, погруженные в свои мысли. — А эти двое совсем другие. Тот, что постоянно читает, такой молчаливый и серьезный, это Сынмин. Он будто живет в другом мире. — Его тёмные волосы падали на страницы, но он не замечал этого, полностью поглощённый чтением. — А рядом с ним — Чанбин. Он очень крепкий, занимается спортом, самый низкий из них, но от него исходит какая-то сила. Он тоже пишет песни, как и их бывший лидер. Кай в последний раз взглянул на человека с короткими белыми волосами, который сидел немного в стороне с выражением беспокойства на лице. — И последний — Чан. Раньше он был лидером. Всегда вежливый со всеми, но одновременно серьезный. Он пытается их помирить, но, кажется, ничего не выходит. Все эти годы они были вместе, а потом… как будто что-то сломалось, и они разделились. — Вампиры здесь все такие, с какой-то особой... внутренней силой, но они это что-то другое. И их история... она одновременно пугает и завораживает. Кай вздохнул, и его короткая вспышка разговорчивости угасла. — Они просто… разошлись. А причина так и осталась тайной. Утро в Академии редко бывает солнечным, а аудитории залитыми светом. Для Джисона каждый новый день начинался с ощущения серости, которая проникала сквозь окна, стены и саму атмосферу. Лекции были для него монотонным гулом, фоновым шумом, который не требовал внимания, а лишь служил напоминанием о том, что он находится здесь, на своем месте. Предметы, которые он изучал, казались ему либо набором сухих фактов, не имеющих отношения к его внутреннему миру, либо абстрактными концепциями, которые он постигал быстрее, чем преподаватель успевал их озвучить. Исторические даты, химические формулы, литературоведческий анализ. все это проносилось мимо, как тени на стене пещеры. Он был смышленым, его ум мгновенно схватывал суть, но эта суть не вызывала у него никакого отклика, никакого желания копнуть глубже. Ему было скучно. Не просто скучно, а тоскливо скучно, как затянувшаяся осень, которая никак не хочет уступить место зиме или весне. Когда начиналась лекция, Джисон обычно занимал место у окна. Он не стремился быть в центре внимания, его тихая натура предпочитала наблюдать. Пока преподаватель монотонно излагал материал, его пальцы уже нащупывали старый, немного потрепанный блокнот, который всегда лежал в сумке. Наушники, как правило, были либо надеты, либо лежали рядом, готовые оградить его от внешнего мира, но сегодня, в этой аудитории, они были не нужны. Гораздо важнее было его собственное внутреннее звучание. Черные чернила на страницах блокнота складывались в узоры, строки песен, наброски мелодий, а иногда просто случайные слова, которые приходили на ум. Он был прирожденным сочинителем. Реальность с ее скучными правилами и пустыми разговорами казалась ему лишь отправной точкой для создания чего-то более глубокого, более настоящего. Он смотрел в окно, за которым обычно висел все тот же серый туман, и его взгляд скользил вдаль, туда, где туман сливался с горизонтом. Профессор, седовласый мужчина с усталыми глазами, говорил о концепции смерти в философии экзистенциализма. Он цитировал Хайдеггера: «Человек — это существо, которое осознаёт свою смертность, и именно это осознание делает его свободным». Джисон едва слышно повторил про себя фразу, покачивая ногой в такт невидимому ритму. Именно в такие моменты, когда мир вокруг затихал под монотонное бормотание лектора, в голову лезли философские размышления. Его разум, привыкший к уединению и самоанализу, тянулся к вечным вопросам. Что такое жизнь, если она так быстротечна и хрупка? Что такое смерть, если она, лишь переход или окончательное исчезновение? Взгляд скользнул к окну. Дерево у дорожки почти сбросило листву, голые ветви тянулись к серому небу. «Всё проходит, — подумал Джисон. — Листья падают, дни уходят, люди меняются… Но что остаётся? Память? Следы? Или просто тишина после?» В памяти всплыла ещё одна цитата, на этот раз Сартра: « Ад — это другие». Джисон усмехнулся про себя. « А если ад — это не другие, а ты сам? Когда ты заперт в своей голове, в своих мыслях, в своём одиночестве…» Если лекция каким-то чудом касалась философии, эти мысли обретали особую остроту. Он мог вспомнить слова древних. Подобно Марку Аврелию, Джисон размышлял: «Вся жизнь — это мнение». Собственная жизнь казалась ему зыбкой аллегорией, сном, в котором он был лишь наблюдателем. Он был подобен реке, течение которой несло его к морю, но само море было скрыто густым туманом. Что там, за горизонтом? Полное исчезновение? Или новое начало, которое он, с его необычайной натурой, мог бы воспринять иначе? В мелькающих за окном деревьях, в редких учеников, спешащих по своим делам, он видел метафоры быстротечности. Каждое дерево сбрасывало листву, каждая жизнь подходила к концу. Его песни становились отражением этих мыслей, о быстротечности бытия, о загадке сознания, о вечном поиске смысла в мире, который казался таким пустым и в то же время полным тайн. Слова складывались в строки, где жизнь была подобна короткому вздоху перед вечной тишиной, а смерть, лишь возвращением к изначальной пыли, из которой всё было создано. Рядом кто‑то кашлянул. Джисон поднял глаза, профессор на мгновение замолчал и посмотрел прямо на него. В кабинете повисла тишина. Несколько студентов обернулись. Джисон спокойно закрыл блокнот, не краснея и не смущаясь. Он просто встретил взгляд преподавателя, спокойно, без вызова, но и без покорности. — Что-то интересное пишете, мистер Хан? — с лёгкой иронией спросил профессор. — Да, — просто ответил Джисон. — Песню. По аудитории прокатился сдержанный смех. Кто‑то хихикнул, кто‑то удивлённо приподнял брови. — И что же вас вдохновило на творчество во время лекции о смерти и свободе? — Противоречие, — Джисон слегка пожал плечами. — Вы говорите, что осознание смерти делает нас свободными. Но если я свободен, почему я должен сидеть и слушать то, что мне неинтересно? Почему я не могу использовать это время для того, что действительно важно для меня? Профессор на мгновение замер, потом неожиданно улыбнулся: — Интересный подход. И что же для вас , действительно важно? — Музыка. Мысли. Понимание себя. Возможно, это и есть моя свобода, выбирать, на что тратить время, даже здесь. В зале стало тихо. Кто‑то перестал перелистывать конспект, кто‑то замер с ручкой в руке. Профессор задумчиво кивнул: — Любопытно. Вы утверждаете, что свобода — это выбор. Но разве выбор не ограничен обстоятельствами? Вы здесь, потому что должны учиться. Вы не можете просто уйти. — Могу, — тихо сказал Джисон. — Но я остаюсь. Потому что даже в этих стенах я могу быть свободным, писать музыку, думать, искать ответы. Свобода — не в отсутствии ограничений, а в том, как мы их принимаем. Профессор помолчал, потом кивнул: — Хорошо. Продолжайте. И… возможно, в следующий раз поделитесь своей песней с аудиторией. Будет интересно услышать, как звучит свобода в нотах. Джисон молча открыл блокнот и вернулся к мелодии. Ветер за окном усилился, листья кружились быстрее. А в голове уже рождалась новая строчка: « Свобода — не отсутствие цепей, А умение танцевать в них…» Остальные студенты снова уткнулись в конспекты, профессор продолжил лекцию, но Джисон чувствовал, что что‑то изменилось. Он не просто сидел на скучной лекции, он жил, мыслил, создавал. И в этом была его правда. Когда лекция наконец закончилась, Джисон почувствовал знакомое облегчение. Кай, как всегда, тут же прилип к нему, словно тень, и без умолку тараторил о чем-то, связанном с расписанием или завтрашним днем. — …и тогда профессор сказал, что, если мы не сдадим этот реферат, он… — продолжал Кай, то и дело заглядывал Джисону в лицо, проверяя, слушает ли тот. Джисон лишь кивал время от времени, не вслушиваясь в слова. Он улавливал отдельные фразы про какую‑то контрольную, про нового преподавателя, про то, что в столовой сегодня подают пирог с яблоками, но смысл ускользал. Зато Джисону было удивительно приятно просто осознавать, что с ним кто‑то разговаривает. Что кто‑то хочет делиться своими мыслями, что его присутствие не отталкивает, а, наоборот, вдохновляет на болтовню. Кай же, казалось, был счастлив уже оттого, что его кто‑то слушает, пусть даже не слишком внимательно. Его голос журчал, как ручей, создавая уютный звуковой фон. Его взгляд был устремлен на окна, выходившие на окраину территории Академии. Там, за серым унылым газоном, начинался лес, густой, темный, таинственный. Он словно манил его, обещая нечто совершенно иное, нежели пыльные стены и пустые разговоры. Джисон всегда любил природу, и сейчас, в этом чужом, давящем на него месте, лес казался единственным, что могло подарить ему настоящее, желанное уединение. — Я пойду прогуляюсь. — тихо сказал он Каю, прервав его поток слов. Кай удивленно моргнул, но, увидев решимость в глазах Джисона, лишь растерянно пожал плечами. Джисон, не дожидаясь дальнейших расспросов, направился к выходу, чувствуя, как легкое предвкушение избавляет его от дневной тяжести. Лес встретил его не тишиной, а симфонией таинственных звуков. Как только он сделал несколько шагов под сенью деревьев, привычный мир словно растворился, уступив место чему-то более древнему и дикому. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами влажной земли, прелой листвы и хвои. Туман, такой же, как и в городе, здесь казался еще плотнее, сплетаясь с тенями вековых деревьев в молочную пугающую завесу. Солнечный свет, если он и был где-то наверху, не пробивался сквозь густую крону, погружая всё вокруг в таинственный полумрак. Джисон шел вглубь леса, и каждый шаг под сенью вековых деревьев дарил ему ощущение умиротворения. Он слышал шорох в подлеске, словно кто-то осторожно крался. Он понимал, что здесь, вероятно, есть животные, но они, почувствовав присутствие человека и, возможно, вампиров, мудро держались в стороне, оставаясь невидимыми. Но Джисон воспринимал эту скрытность не как отсутствие жизни, а как ее осторожную, разумную защиту. А еще доносилось пение птиц, то мелодичное, то странное, словно что-то предвещающее. Джисону всегда нравились птицы. Возможно, потому, что их жизнь, хоть и коротка, предельно свободна. Они парят в небе, не зная границ, в отличие от него, чьи годы были отняты болезнью, и, вероятно, в отличие от вампиров, связанных своими вечными, но не менее строгими правилами. Лес его не пугал, он его завораживал. Царившая здесь тишина не была пустой, она была наполнена шорохами, скрипами, шелестом ветра в ветвях звуками, которые не требовали ответа. Для Джисона, привыкшего к тишине и одиночеству, это было не пугающе, а, наоборот, умиротворяюще. Здесь не было взглядов, не было ожиданий, не было фальши. Лес одновременно пугал своей первозданной мощью и невероятно притягивал, как тайна, которую хотелось разгадать, как песня, которую хотелось дослушать до конца. Он шел, не задумываясь о времени, пока не вышел к небольшому обрыву. Внизу, у подножия скалы, тихо журчал маленький водопад, его воды, казалось, светились в полумраке. Джисон опустился на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дерева. Он закрыл глаза, позволяя звукам леса, шелесту листвы, журчанию воды, пению птиц и едва различимому шороху, окутать себя. Здесь, в этом уединении, он чувствовал себя по-настоящему живым. Он ненадолго задремал, убаюканный пением леса. Когда он открыл глаза, мир вокруг уже погрузился в густые сумерки. Серая дымка стала почти непроглядной. Внутри у него что-то кольнуло, пора возвращаться. Он поднялся, отряхнулся и, ориентируясь по едва заметному направлению, где, как ему казалось, была Академия, двинулся обратно. Пройдя совсем немного, он услышал за спиной тихий шорох, не похожий на звуки леса. Он остановился и обернулся. На опушке, словно вынырнув из тумана, стоял вампир Чан. Его короткие белые волосы почти сливались с сумерками, а глаза излучали мягкий, но настороженный свет. — Не стоит гулять по лесу, особенно в темноте, — сказал он ровным голосом, но в нем слышалось предостережение. — Будь осторожен. И ты идешь не в ту сторону. Тебе туда, чуть левее. Он неопределенно махнул рукой в сторону, которая казалась Джисону неверной. Джисон ничего не ответил. Он просто кивнул, чувствуя, как от неожиданной встречи по телу пробежала легкая дрожь. Вампир знал, что здесь опасно. Он коротко поблагодарил взглядом, развернулся и пошел в ту сторону, куда указал Чан, хотя интуиция подсказывала ему, что нужно идти в другую. Вернувшись в комнату, он застал Кая, который, увидев его, тут же возобновил свой нескончаемый поток слов. — …и я тебе говорю, он очень странный, этот новый преподаватель, я даже не понял, что он говорил… —  Джисон не слушал. Усталость после долгой прогулки и неожиданная встреча с Чаном навалились на него с новой силой. Он не стал раздеваться, просто подошел к кровати, упал на нее и, не сказав ни слова, мгновенно уснул.