Кровь в твоих жилах или море, где тонут воспоминания

На следующее утро, когда осенний серый свет просачивался сквозь пыльные окна Академии, Джисон, помня о своем наказании, направился в репетиционный зал. Учитель ясно дал понять, отработка есть отработка, и пока он не закончит помогать с декорациями, свободного времени у него не будет. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился приглушенный гул голосов, смешанный с шелестом бумаги и скрипом красок. Он заглянул внутрь. Зал выглядел как сцена из старого, но все еще величественного мюзикла. Сверху, от двери, начинались ряды кресел, спускавшиеся к небольшой, но просторной сцене-подиуму. Вдоль стен, по бокам от сцены, виднелись двери, ведущие, вероятно, в гримёрки или кладовые. На сцене, среди разбросанных банок с красками, холстов, лоскутов ярких тканей и каких-то странных недоделанных конструкций, стояли два вампира. Один из них, высокий, с угольно-черными волосами, выглядел так, будто вот-вот взорвется от накопившейся энергии. Другой, с мягкими чертами лица и вечной, хоть и немного нервной, улыбкой, что-то оживленно объяснял. Джисон тихонько приоткрыл дверь и шагнул внутрь. — Меня направили к вам. — произнес он, и его голос непривычно громко прозвучал в полупустом зале. Высокий вампир Хёнджин, которого Джисон узнал по столовой, вздрогнул и обернулся. Его взгляд, сначала полный раздражения, мгновенно сменился хищной, но слегка усталой улыбкой. — О, помощник! Отлично! — его голос звучал мелодично, но с ноткой сарказма. — А то мы всех зовем, а приходят, видимо, только из-за наказания. Он бросил недовольный взгляд на груду недоделанных декораций. — Бездельники… как они могут так выступать? — уже тише сказал он, обращаясь, казалось, к невидимым зрителям или к самой судьбе. — Первые, кто должен быть готов, а как декорации готовить, так “нет, мы заняты”. — Он вздохнул, явно обиженный отказами, которые ранили его артистическую натуру. Джисон пожал плечами. Он привык к тому, что его воспринимают как «назначенного», а не желанного гостя. Он поднялся на сцену, где стояла большая, еще не покрашенная панель. — Вот, можешь сесть здесь. — с улыбкой сказал Чонин. Джисон вспомнил, что это действительно Чонин. Он сел и приступил к работе. Краска легла ровно, придав панели глубокий синий оттенок, который, как он надеялся, подойдет для величественной сцены, на которой мог бы появиться король. Он погрузился в монотонный, но успокаивающий процесс, позволив своим мыслям блуждать. Но идиллия длилась недолго. Через несколько минут дверь распахнулась с такой силой, что, казалось, вот-вот слетит с петель. В зал, словно солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи, влетел вихрь светлых волос и заразительной энергии. Это был Феликс. Он подбежал к Хёнджину и Чонину, радостно и восторженно щебеча что-то на ходу и размахивая руками. Парни, казалось, были рады его видеть, Хёнджин даже улыбнулся, а Чонин тепло ему ответил. — Феликс, откуда ты здесь? — спросил Чонин, и его улыбка стала еще шире. И тут, словно из ниоткуда, появился Минхо. Его лицо было хмурым, а взгляд ледяным. Он остановился у входа, словно не желая переступать порог. — А ты что здесь делаешь? — воскликнул Хёнджин возмущенно показывая на Минхо. — Тебя, кажется, не звали. Твоя помощь мне точно не нужна! Хёнджин, настроение которого мгновенно сменилось с благодушного на ледяное, презрительно скрестил руки на груди, глядя на Минхо. —  Как будто я хотел помогать! Я тоже не рад твоей компании. У нас были другие планы на этот вечер и точно не хотел видеть тебя и твой дебильный кружек! — саркастично процедил он, и он пнул декорацию, его голос звучал так, будто он пробует на вкус что-то неприятное. —  Но нас заставили. —  Ой кажется тебя кто-то плохой вел и нарвался в очередной раз на наказание? —  саркастично поддел Хёнджин.  —  Я не удивлен. А что туалеты уже все почистили и тебе не досталось? —  Лучше я пошёл чистить туалеты, чем мы с тобой хоть минуту! — тут же парировал Минхо, его голос стал жестче. Он бросил быстрый, полный нежности взгляд на Феликса, который стоял рядом с Хёнджином, сжавшись, словно предчувствуя бурю. — Может, не будем ругаться, а? — с мольбой в голосе спросил Феликс, глядя то на Минхо, то на Хёнджина. Его светлые волосы казались еще ярче на фоне их мрачных лиц. — Давайте сделаем всё и спокойно разойдёмся. Если честно, я очень хотел вам помочь, но Минхо не соглашался, но вот моё желание сбылось. — тараторил Феликс, держа Хёнджина и Чонина за руки и улыбаясь, словно пытаясь своей искренностью растопить лёд. — Мы тоже всегда рады тебя видеть, Ликси, солнышко, — улыбаясь, сказал Хёнджин Феликсу, но его глаза все еще сверкали гневом, направленным на Минхо. — Но лучше бы ты пришел без «мистера ходячая язва»! — добавил он, намекая на Минхо. Минхо лишь закатил глаза. Он молча прошел мимо них, подошел к стулу на сцене, который Джисон только что закончил украшать, и плюхнулся на него. — Я лучше просто посижу здесь и посмотрю, — саркастично протянул он, сложив руки на груди и закинув ногу на ногу. «Чтобы ничего не испортить». — Вот и сиди, — выплюнул Хёнджин, его губы искривились в презрительной усмешке. — Только атмосферу испортишь. — Да хватит вам, как дети. — сказал Чонин, пытаясь разрядить обстановку. Он подошел к Хёнджину и Феликсу и мягко положил руку на плечо первого. В этот момент дверь снова открылась, и вошли Чанбин, Сынмин и Чан. Все трое выглядели так, словно их привели сюда под конвоем. Чанбин был напряжен, словно готовился к драке. Сынмин, безразличный ко всему, сразу же достал из сумки очередную книгу. Чан с взъерошенными белыми волосами выглядел смущенным и расстроенным. — А вы что здесь делаете? — язвительно спросил Минхо, глядя на новеньких. — Тренажерный зал этажом выше, а библиотека вообще в другом крыле. — Заткнись, Минхо, — начал Чанбин напряженным голосом. — Я тоже очень «рад» тебя видеть. — Произнося эти слова они уже подошли к сцене. Сынмин молча открыл книгу и уселся на первый ряд кресел, явно не собираясь помогать. «Очень весёлая компания собралась, — подумал Джисон. «С такими перепалками мы до вечера не справимся». Чанбин поднялся на сцену, кинул сумку в сторону и подошёл к Чонину. — И с чего мне начать? — спросил он. — Ну… Можешь… — начал Чонин. — Можешь принести сюда реквизит, — язвительно перебил его Хёнджин, даже не поворачиваясь к Чанбину, а продолжая доставать материалы. — Ведь твои мускулы только на это и способны. — Хенджин, повежливее. — тихо сказал Феликс, но его все равно услышали. — Все в порядке, Феликс, рад тебя видеть, — сказал Чанбин, бросив взгляд на блондина. — А тебя опять наказали, потому что ты снова Минхо выгораживал, — добавил он, ехидно глядя на Минхо. — Ну… как всегда… Ты же знаешь Минхо, его не остановить, особенно когда про него начинают распускать всякие сплетни, — безэмоционально произнес Феликс, скрестив руки на груди. Минхо, услышав это, начал переводить тему. — А что здесь делает этот человек? — наконец произнес Минхо, обращаясь к Джисону, словно вспомнив о его существовании. Его взгляд был полон презрения. — Видимо, его тоже наказали, — саркастично сказал Хёнджин, бросив на Джисона мимолетный оценивающий взгляд. — Ты только сейчас его заметил? — Он просто был занят тем, что пытался взглядом разорвать тебя на части, — наконец произнес Сынмин, не поднимая глаз и перелистывая книгу. Его голос был ровным, но в нем слышалась скрытая насмешка. Минхо бросил на него уничижительный взгляд. — А за что тебя наказали? — спросил Феликс у Джисона, пытаясь разрядить обстановку. Зная острый язычок Минхо и понимая, что снова может начаться ссора. — Кто-то меня подставил, нарисовал на стенах в коридоре оскорбительные надписи и свалил вину на меня. — Безэмоционально, не отрываясь от своего занятия, ответил Джисон. — А за что тебя, паинька Чани, наказали? — спросил Хёнджин, пытаясь услышать хоть слово от Чана. — Наверное, он так достал всех своей помощью, что единственное, что могло его остановить,  это наказание, да, Чани? — ехидно прокомментировал Минхо. Чан лишь покачал головой, решив ничего не отвечать. Феликс, сияя, подбежал к Джисону и хлопнул его по плечу: — Видишь, мы справились! Ещё немного — и можно будет репетировать сцену у замка. Ты отлично поработал, спасибо! — Да, Джисон, ты оказался очень полезным, — кивнул Чонин, аккуратно протирая кисть от остатков краски, понимая что делать Феликс и поддерживая диалог. — Без тебя мы бы ещё час возились с этой стеной. Хёнджин отступил на шаг, оценивая результат. Он провёл рукой по свежеокрашенной крыше картонного дома, затем повернулся к остальным: — Неплохо, но чего‑то не хватает… — он задумался, постукивая кистью по подбородку. — Ах да! Блеска! Нам нужен блеск для магического эффекта. Феликс, поищи в коробках с реквизитом блёстки. — Уже бегу! — Феликс радостно сорвался с места и бросился к ящикам у стены. Минхо, который как раз вернулся с костюмами, бросил на Хёнджина раздражённый взгляд: — Блеск? Серьёзно? Мы тут не детский утренник устраиваем. — А что не так с блеском? — Хёнджин вскинул брови. — Это магический замок, он должен сиять! Или ты предлагаешь оставить его таким унылым? — Он и так уже слишком яркий. Ты всегда всё усложняешь, Хёнджин. — Зато у меня есть вкус, в отличие от некоторых, — парировал Хёнджин, демонстративно разглядывая костюм Минхо. — Этот наряд выглядит так, будто его нашли на свалке. — Что ты сказал?! — Минхо сжал кулаки. — Я сказал, что твой вкус… — Хватит! — вмешался Чан, вставая между ними. — Мы почти закончили. Давайте не будем начинать всё сначала. Но было уже поздно. — Ты всегда лезешь не в своё дело, Минхо! — вспыхнул Хёнджин. — Сначала критикуешь, потом мешаешь, а потом ещё и указываешь, что делать! — А ты вечно строишь из себя звезду, хотя без нас ты бы ничего не сделал! — огрызнулся Минхо. — Думаешь, все должны бегать за тобой и выполнять твои капризы? — Капризы? Это моя работа! Я отвечаю за визуальную часть! — Визуальную? Да ты просто хочешь, чтобы всё крутилось вокруг тебя! Напряжение в зале стало почти осязаемым. Чанбин вздохнул и отложил ящик с реквизитом: — Всё, я устал. Минхо, ты невыносимый. Хёнджин, ты слишком драматичный. Я пошёл. Он развернулся и направился к выходу. Сынмин, который всё это время сидел в стороне, захлопнул книгу: — У меня разболелась голова из-за ваших криков. Извините, я не могу больше здесь находиться. Чан покачал головой: — Ребята, давайте успокоимся. Мы же команда… — Команда? — Минхо горько усмехнулся. — Какая команда, Чан? Мы уже месяцы не можем договориться ни о чём. — Потому что некоторые не хотят слушать других! — бросил Хёнджин. Минхо резко повернулся к Феликсу: — Пойдём, Феликс. Нам здесь делать нечего. — Но… — начал было Феликс, но Минхо уже схватил его за руку и потянул к выходу. — Идём. Сейчас же. Хёнджин и Чонин, явно разочарованные, но все еще с любопытством поглядывающие на Джисона, подошли к нему. Их взгляды, ранее полные раздражения и попыток справиться с собственной враждой, теперь были прикованы к Джисону. Они видели, как он, человек, невозмутимо красил щит, не реагируя на весь этот хаос, на их колкости, на взаимные обвинения. Он не боялся их, не пытался угодить, не участвовал в их ссоре. Он просто делал свою работу. Это было так... необычно. Словно он был единственным, кто сохранил свои чувства в этом вихре вампирских страстей. Хёнджин с неожиданным для Джисона любопытством подошел ближе. — Ты это видел? — спросил он. Его голос звучал тише, но в нем слышалась нотка чего-то нового, возможно, восхищения. — Он не испугался. И не встал ни на чью сторону. Просто красил». — Да, — согласился Чонин, тоже глядя на Джисона, и в его глазах мелькнуло то самое любопытство. — Интересно. И тут, словно по негласному уговору, они оба подошли к Джисону. Хёнджин, сдерживая свою обычную театральность, мягко взял его за локоть, а Чонин подошел с другой стороны, как бы приглашая следовать за ними. — Пойдем, — сказал Хёнджин. — Тебе нужно отдохнуть от этого хаоса. Они отвели Джисона в маленькую пыльную гримерку. Гримёрка оказалась небольшой комнатой с зеркалом во всю стену, обрамлённым лампочками. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом старой пудры, пота и чего-то еще, неуловимо древнего. На столе лежали парики, маски, баночки с гримом и кисточки. Хёнджин включил свет — лампочки замигали, отбрасывая причудливые тени. На вешалках висели старые костюмы, словно призраки прошлых актеров. Хёнджин и Чонин усадили его на потертый диван. — Ну вот, — Хёнджин плюхнулся на стул перед зеркалом. — Здесь хотя бы тихо. — Да, и никто не будет кричать, — добавил Чонин, закрывая дверь. — Джисон, садись сюда, — он указал на соседний стул. — Поможешь нам выбрать грим для сцены бала? Джисон сел, оглядываясь по сторонам. Ему было немного неловко, но в то же время интересно. — С удовольствием, — сказал он. Хёнджин наклонился ближе, разглядывая Джисона: — Знаешь, ты какой‑то… другой. — Другой? — удивился Джисон. — Да. Ты не боишься нас. Не шарахаешься, как другие люди. Даже когда мы ссоримся, ты просто наблюдаешь. Это… необычно. — Просто я не вижу в вас угрозы, — пожал плечами Джисон. — Вы же не пытаетесь меня напугать. — Точно, — улыбнулся Чонин. — И это здорово. Большинство людей сразу начинают нервничать, когда узнают, что мы вампиры. Хёнджин, его взгляд стал более пристальным, изучающим, он придвинулся ближе. Он провел пальцем по щеке Джисона, затем по его шее. — Джисон, а можно… можно тебя укусить? Выпить немного крови? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Что? — Джисон на мгновение замер, но вместо страха почувствовал любопытство. — А это… больно? — Совсем нет, — заверил Чонин. — Наоборот, многим людям это даже нравится. Кровь вампира может прояснить мысли, дать энергию. — И ты не будешь против? — уточнил Хёнджин. — Мы не заставим, если ты скажешь нет. Джисон задумался. Ему было страшно, но в то же время он доверял этим ребятам. — Ладно, — кивнул он. — Только… осторожно. Хёнджин и Чонин переглянулись, и на их лицах расцвела особая, хищная, но в то же время нежная улыбка. Затем они подошли к Джисону с двух сторон. Хёнджин мягко положил руку ему на плечо, слегка сжав ткань рубашки и притянув его к себе. Чонин слегка приподнял его голову, открывая доступ к тонкой, уязвимой шее. Чонин с одной стороны и Хёнджин с другой придвинулись ближе. Их дыхание, прохладное и легкое, коснулось кожи Джисона, вызвав мурашки. Их клыки, острые и блестящие в тусклом свете гримерки, едва заметно выдвинулись, отразившись в зеркале позади них. Джисон почувствовал легкое покалывание, а затем острое, но не болезненное ощущение, когда их зубы коснулись его шеи. Это было странно. Не больно. И даже... приятно. Более чем приятно. В глубине его живота разгорался пожар, легкое возбуждение перерастало в нарастающее, обволакивающее чувство, которое охватывало каждую клеточку его тела. Он чувствовал, как его тело отзывается на этот необычный контакт, как каждая клеточка наполняется новой, незнакомой энергией, а кровь медленно отступает, унося с собой прежнюю усталость. Он закрыл глаза, чувствуя, как проясняется его разум, как все мысли о трилогии, о скуке, о собственной изоляции вдруг отходят на второй план, заглушаемые странным, новым, всепоглощающим ощущением. Мир вокруг стал ярче, а его собственное тело, более живым, чувствительным, на грани эйфории. Возбуждение, начавшееся с легкого покалывания, волнами разливалось по венам, делая кожу невероятно чувствительной, а сердце бьющимся в странном, новом ритме, отдающемся в висках. Он ощущал, как его естество наливается тяжестью, как под воздействием укуса кровь приливает к паху, вызывая яркое, острое наслаждение. Он не мог понять, почему не испытывает страха, а лишь это странное, мощное влечение, которое с каждой секундой становилось все сильнее. Что они могли с ним сделать? Все, что угодно. И это не пугало, а лишь усиливало волну почти панического, но желанного возбуждения. Через несколько секунд Хёнджин и Чонин отстранились друг от друга. На шее Джисона остались два маленьких красных прокола. — Ух ты, — выдохнул Хёнджин, его глаза блестели от удовольствия, а пухлые губы были чуть влажными, как после изысканного напитка. — Ты очень вкусный. — Да, — согласился Чонин, проведя языком по уголку рта. Его лисьи глаза с хитринкой скользнули по Джисону, затем опустились чуть ниже, к его бедрам, где отчетливо виднелся растущий бугорок, натягивающий ткань брюк. Чонин не мог этого не заметить, и на его лице появилась широкая озорная улыбка. — В твоей крови что-то особенное. Словно она заряжена энергией. И кажется, у тебя небольшая проблема? — Он чуть не рассмеялся, но сдержался, и в его взгляде читалась игривая насмешка, от которой Джисон вспыхнул от стыда. Его пухлые щеки мгновенно покраснели. — Кажется, мы кое-что забыли упомянуть? — Чонин взглянул на Хенджина, который тоже начал улыбаться, его глаза искрились весельем и предвкушением. — При укусе у вампиров выделяется яд, чем-то похожий на афродизиак, который помогает жертве расслабиться и не дает ей сбежать. — Чонин сделал паузу и снова посмотрел на Джисона пронзительным, манящим взглядом. — Может, мы поможем тебе справиться с твоей маленькой проблемой? Джисон почувствовал, как по его телу прокатилась волна жара, смешанного с острой неловкостью и жгучим стыдом. Его щеки вспыхнули, и он приглушенно застонал, когда Хёнджин с нежной, но настойчивой улыбкой коснулся его ноги. Его длинные пальцы медленно, словно нехотя, провели от колена вверх по бедру, касаясь чувствительной кожи через ткань брюк. Каждое движение его пальцев вызывало волну мурашек, и Джисон, несмотря на смущение и стыд, чувствовал, как его тело само подается навстречу, словно по собственной воле. Внутри него все пылало от желания чего-то большего, чего-то, что могло бы снять это приятное, но мучительное напряжение. Он был полностью во власти этого нового ощущения, растворяясь в нем. Мысли окончательно улетучились, остался лишь инстинкт. Чонин, чьи лисьи глаза горели страстью, встал коленями на диван, приблизился к Джисону и страстно обхватил его лицо ладонями. Их губы слились в глубоком, захватывающем поцелуе. Джисон ощутил вкус крови, смешанной с чем-то сладким и пряным, почувствовал жар, исходящий от Чонина, и то, как его тело наполняется новым, жгучим желанием. Он обнял Чонина в ответ, поддавшись этому вихрю чувств и теряя контроль над собой. Его руки сжимали спину вампира, ощущая его сильное тело. Тем временем Хёнджин, не отрывая взгляда от Джисона, спокойно и умело расстегнул ширинку на его брюках, а затем нежно обхватил рукой пульсирующий член Джисона. Его прикосновения были уверенными и ласковыми, каждое движение вызывало новые волны наслаждения, заставляя Джисона выгибаться и прерывисто дышать. Джисон приглушенно застонал, когда накопившееся в нем напряжение наконец начало спадать, растворяясь в прикосновениях и поцелуях вампиров, в их искусных, нежных движениях. Он чувствовал себя полностью во власти этих двух существ, их желания были его желаниями, его тело и разум отдавались им без остатка. Это было пугающе, но невероятно сладко. С приглушенным стоном он кончил, Джисон лежал на потертом диване, тяжело дыша. Его щёки всё ещё горели, а сердце билось где-то в горле, словно пыталось вырваться наружу. Хёнджин и Чонин уже отошли, поправляя одежду, но их взгляды всё ещё были прикованы к нему — с теплотой, с любопытством, с чем-то новым, чего Джисон не умел назвать. — Ты как? — спросил Чонин, его лисьи глаза блестели в полумраке гримёрки. — Не знаю, — честно ответил Джисон. Голос прозвучал хрипло, словно он долго молчал. Впрочем, так оно и было. Он сел, провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Они рассыпались, как мокрый песок. Всё, что он чувствовал сейчас, это странную, почти пугающую лёгкость. Тело больше не ныло. Голова была ясной, но не той пугающей ясностью перед приступом боли, а… чистой. Как вода в горном ручье. Как первый вдох после долгой задержки дыхания. — Так вот что они чувствуют? — подумал он. — Вот что значит быть живым? Он взглянул на своё отражение в зеркале. Бледный, растрёпанный, с двумя маленькими красными точками на шее. Но глаза… в его глазах горело что-то новое. Не страх. Не боль. Что-то, чему он боялся дать имя. Хёнджин наклонился и поцеловал его в лоб, легко, почти по-братски. — Отдыхай. Завтра снова увидимся. Джисон кивнул, не говоря ни слова. Джисон вернулся в свою комнату уже далеко за полночь. Кай, как всегда, спал, свернувшись клубком на своей кровати, его дыхание было тихим и ровным, почти сливалось со скрипом старых труб отопления. Джисон не стал включать свет — он прошёл наощупь, сел на край кровати и долго сидел так, глядя в тёмное окно, за которым висел всё тот же бесконечный осенний туман, плотный и непроглядный, как вата. Потом он лёг, но сон не приходил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где отблески редких фонарей рисовали причудливые тени, похожие на сплетённые ветви, и думал. «Что со мной произошло?» — его пальцы сами собой потянулись к шее, нащупав два маленьких сухих прокола. Кожа вокруг них уже почти затянулась, укусы вампиров заживали быстро, Чонин предупреждал об этом. Но воспоминание никуда не делось. Оно вплавилось в него, как ожог. Их прохладное дыхание, коснувшееся кожи за секунду до укуса. Их пальцы, сильные, длинные, бледные, на его плечах, на затылке. Тот момент, когда мир сузился до двух пар глаз, горящих в полумраке гримёрки, и его собственное тело перестало ему подчиняться. Сначала было просто покалывание, острое и неожиданное, а потом, потом пошла волна. Жаркая, тягучая, как растопленный мёд. Она поднялась откуда-то из живота, растеклась по груди, по рукам, ударила в голову, и я перестал соображать. Я слышал свой собственный стон, но не мог его остановить. Я чувствовал, как кровь приливает к паху, как тело наливается тяжестью и одновременно становится невесомым, будто я таю. Мне было стыдно. Мне до сих пор стыдно. Но в тот момент в тот момент мне было всё равно. Я хотел, чтобы это продолжалось. Я хотел, чтобы они не останавливались. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в холодную подушку. Щёки горели. Внутри всё сжалось от смеси острого удовольствия и тошнотворного стыда. «Почему я не испугался? Почему я не оттолкнул их? Почему мне было «хорошо»? Я же человек. Я должен бояться вампиров. Все люди боятся. А я… я хочу, чтобы это повторилось. Что со мной не так?» Он вспомнил свои собственные слова на лекции про свободу и выбор. «Свобода — не в отсутствии ограничений, а в том, как мы их принимаем». «Глупость, — подумал он сейчас. — Какая к чёрту свобода, когда я даже над своим телом не властен. Они укусили меня, и я превратился в кусок пластилина. Они слепили из меня всё, что захотели. И мне это понравилось». Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли алые круги. «Может быть, свобода, это не контроль. Может быть, свобода, это возможность хотя бы на мгновение перестать бояться. Перестать держать себя в руках. Разрешить себе упасть. И знать, что тебя поймают». Он не знал ответа. Но знал одно, он хочет почувствовать это снова. И это желание пугало его сильнее, чем любая болезнь, потому что болезнь хотя бы была привычной. А это — нет. *** Утро пришло с тем же серым светом, пробивающимся сквозь пыльные стёкла. Джисон проснулся от того, что Кай уже собирался на завтрак, гремел вешалкой в шкафу и что-то бормотал про проспанный будильник. Голова была тяжёлой, словно он не спал, а таскал мешки с углём, но тело, тело чувствовало себя странно бодрым. «Это из-за них, — понял он, натягивая наушники. — Они забрали мою усталость вместе с кровью». Он почти не слушал Кая, который что-то рассказывал про расписание и нового преподавателя по литературе. Он просто шёл рядом, кивал в нужных местах и смотрел по сторонам. Академия жила своей привычной, монотонной жизнью. Коридоры гудели, как потревоженный улей. Люди, обычные студенты, смеялись, спорили, хлопали друг друга по плечам, таскали тяжёлые сумки с книгами. Вампиры держались отдельно, хотя никто им этого не запрещал. Просто так было спокойнее. Или так было принято. «Они как хищники в вольере, — подумал Джисон. — Они могут выйти, но зачем? Здесь нет настоящей добычи. А то, что есть, разогретая кровь из пакетов, наверное, как нам фастфуд. Съедобно, но невкусно». В столовой он сел за столик у окна, откуда было видно почти всех. Перед ним поставили поднос с какой-то кашей, но он не чувствовал голода. Он смотрел на вампиров. Чан сидел в углу один, перед ним стояла чашка с тёмной жидкостью, скорее всего, кровь. Он не пил, просто водил пальцем по краю, глядя в одну точку. Его белые волосы были растрёпаны, под глазами залегли лиловые тени. «Он похож на капитана, чей корабль разбился о скалы, — думал Джисон. — Он выжил, но команда — нет. Они плавают вокруг на обломках, но не хотят собираться вместе. А он не знает, как им приказать. Или боится, что они не послушаются». Чуть поодаль сидели Хёнджин и Чонин. Они о чём-то оживлённо переговаривались, и Хёнджин что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, а Чонин слушал с той самой хитрой улыбкой, которая делала его похожим на кота, наевшегося сметаны. Они всегда были такими — Джисон уже заметил. Они были друзьями. Настоящими, старыми друзьями, которые могли поругаться из-за ерунды, но через пять минут уже смеялись над одной и той же шуткой. «У них нет той стены, которая стоит между другими, понял Джисон. Он посмотрел на их шеи, бледные, без единого следа. «Интересно, они кусают друг друга? Или это слишком интимно даже для них?» Недалеко от них, как будто в другом измерении, сидел Феликс. Его светлые волосы сияли даже под этими тусклыми лампами, он улыбался и что-то говорил, но его улыбка была какой-то… не своей. Словно он надел её утром вместе с формой и теперь не знал, как снять. Рядом с ним, вплотную, сидел Минхо. Он не ел, не пил, не смотрел по сторонам. Он смотрел на Феликса. Постоянно. Как охотник, который боится, что добыча ускользнёт, если он отведёт взгляд хотя бы на секунду. Но в этом взгляде было не только напряжение, была какая-то странная, почти болезненная нежность. «Он его любит, — понял Джисон. — Но любовь у него больная. Он не умеет её показывать. Или боится, что если покажет, Феликс исчезнет. Или что кто-то другой отнимет». Джисон перевёл взгляд на Хёнджина. «Интересно, они поссорились с Минхо из-за Феликса? Или нет? Что вообще между ними произошло?» Чанбин сидел за соседним столом, склонившись над блокнотом. Он что-то писал, его брови были сдвинуты, губы сжаты, он выглядел так, будто сражался с каждым словом. «Он тоже пишет песни, вспомнил Джисон слова Кая. Как и Чан. Ему стало интересно, о чём пишет Чанбин. О боли, которая разорвала их семёрку? О гневе, который он прячет за молчанием? Или о чём-то совсем другом, о чём не говорят вслух? Рядом с Чанбином, уткнувшись в книгу, сидел Сынмин. Он читал всегда и везде, в столовой, в коридорах, даже на лекциях, когда преподаватель не видел. Книга была толстая, в потёртом переплёте, и он погружался в неё так глубоко, что казалось, весь мир переставал существовать. «Он сбегает, — понял Джисон. — Он сбегает в чужие истории, потому что в своей собственной ему больно. Или скучно. Или и то, и другое». «Что же вас разорвало? — думал Джисон, глядя на них. — Что может разрушить то, что строилось годами? Предательство? Ревность? Или просто… усталость друг от друга? Вы живёте вечно. Вечность, это слишком долго, чтобы хранить обиды. И слишком долго, чтобы их прощать». Он отодвинул нетронутую тарелку и вышел из столовой, на ходу надевая наушники. Музыка не играла, но пластик приятно давил на уши, создавая иллюзию изоляции. На лекции по литературе говорили о декадентах, поэтах конца века, которые писали о смерти, увядании и красоте в разложении. Профессор читал вслух чьи-то стихи про увядающие розы и бледных дев, и Джисон механически записывал что-то в блокнот, но на самом деле его мысли блуждали далеко. Он смотрел в окно, за которым серое небо сливалось с серыми стенами академии, и думал о том, что всё вокруг, и эти стены, и эти люди, и эти вампиры с их вечной жизнью, всё это похоже на одну большую, затянутую паутину комнату, в которой никто не живёт, но все почему-то боятся выйти. «А я вышел, — подумал он. — Я уехал от родителей, от их удушающей заботы. Я думал, что обменял клетку на свободу. А оказалось, просто поменял одну клетку на другую. Здесь тоже есть стены. И правила. И иерархия. И вампиры, которые смотрят на людей как на ходячих доноров, даже если не показывают этого. Но знаешь что? — он почти улыбнулся своей мысли. — Здесь хотя бы есть лес. И странные парни, которые кусают тебя за шею и говорят, что ты «вкусный». Свобода, это не когда тебя не кусают. Свобода, когда тебя кусают, и тебе не больно. Или когда больно, но ты всё равно не хочешь убегать». Профессор что-то спросил у него, но Джисон не расслышал. Он просто кивнул, и профессор, вздохнув, перевёл взгляд на другого студента. «Всё равно, — подумал Джисон. — Всё равно я здесь чужой. Но, может быть, быть чужим, это не так уж и плохо. Чужим… можно быть собой». После лекции он шёл по коридору, как вдруг кто-то тронул его за локоть. Джисон вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Чан, тихий, серьёзный, с тем самым блокнотом в руке, который Джисон всегда носил с собой. «Он что, взял его? — пронеслось в голове. — Когда успел?» Паника коротко кольнула где-то под рёбрами, но Чан смотрел не насмешливо, не осуждающе, с интересом. Настоящим, тёплым интересом. — Ты пишешь песни, — сказал Чан. Это был не вопрос. Утверждение. Джисон молча кивнул. Его пальцы сами сжались, готовые выхватить блокнот обратно, но Чан не отдавал. — Я видел, как ты пишешь на лекциях. Постоянно. Думал, конспектируешь. А это… — он пролистал несколько страниц, останавливаясь на разных строчках. — Это не конспекты. — Верни, — тихо сказал Джисон. В его голосе не было угрозы. Была усталость. И просьба. Чан посмотрел на него долгим взглядом, а потом протянул блокнот обратно. — Прости. Ты его уронил. Просто… я тоже пишу. Давно. И я давно никого не встречал, кто бы писал так же. Не ради похвалы. Не ради денег. А потому что не можешь не писать. Джисон взял блокнот, прижал к груди. «Он понял, — подумал он с удивлением. — Он не говорит, что это «мило» или «интересно». Он говорит, что понял». — Мне понравилось, — добавил Чан. — То, что я успел прочитать. Особенно строчка… ну, не важно. Если захочешь когда-нибудь показать ещё, я буду рад. А если нет, тоже нормально. Он не стал ждать ответа, просто развернулся и ушёл, оставив Джисона стоять посреди коридора с блокнотом в руках и странным, давно забытым чувством внутри. «Это похоже на тепло, — понял он. — Не то, которое от батареи, а другое. Которое от того, что тебя увидели. Не как больного. Не как странного. Как… своего. Почти».