Кровь в твоих жилах или море, где тонут воспоминания

Прошла неделя. Серая, тягучая, как та самая осенняя слякоть, которая уже въелась в подошвы ботинок и, казалось, в саму кожу. Джисон ходил на лекции, делал вид, что слушает профессоров, писал в блокноте строчки, которые потом вычёркивал, потому что они казались ему фальшивыми, и каждый вечер ложился спать с одним и тем же странным, щемящим чувством в груди. Ему хотелось туда. В ту пыльную гримёрку, где пахло старой пудрой и чем-то неуловимо чужим. Где его кусали. Где он впервые за долгое время почувствовал себя не пустым местом, а чем-то важным. «Это глупо, — думал он, глядя в потолок перед сном. — Они вампиры. Я человек. Что между нами может быть общего? Я для них еда. Консервная банка, которую открывают, когда хочется пить». Но пальцы сами тянулись к шее, к уже зажившим следам от укусов, и внутри разливалось то самое тепло, которого он не мог объяснить. «Мне просто скучно, — убеждал он себя. — В этой академии нет ничего интересного. А они… они хотя бы странные. За ними интересно наблюдать». В пятницу, после последней лекции, Джисон не пошёл в столовую и не свернул к общежитию. Он пошёл в драмкружок. Джисон открыл дверь. В зале всё было по-прежнему. Пыльные кресла амфитеатром спускались к сцене. На сцене — банки с красками, кисти, лоскуты тканей, недоделанные декорации. И двое вампиров. Хёнджин сидел на краю сцены, свесив длинные ноги, и что-то яростно набрасывал в блокноте — похоже, эскизы костюмов. Чонин стоял у стены, приколачивая молотком какую-то деревянную панель. Увидев Джисона, он замер с молотком на весу и улыбнулся — той самой хитрой лисьей улыбкой, которая делала его похожим на кота, задумавшего шалость. Хёнджин поднял голову. Его глаза, огромные и тёмные, сначала отразили удивление, потом недоумение, а потом, что-то похожее на недоверие. — Ты что, опять наказан? — спросил он, откладывая блокнот в сторону. Его голос звучал чуть насмешливо, но без той колкости, которая была в их первую встречу. Джисон пожал плечами. Он не знал, что ответить. Правда казалась глупой. «Я пришёл, потому что мне скучно. Потому что вы единственные, кто меня не достаёт вопросами. Потому что здесь я могу молчать, и никто не пытается меня разговорить». Вслух он сказал только: — Нет. Просто… у вас тут тихо. Хёнджин и Чонин переглянулись. «Тихо» — это было смешно. В драмкружке всегда было шумно. Хёнджин вечно командовал, спорил сам с собой, переставлял декорации с места на место и требовал идеального света. Чонин стучал молотком, напевал что-то под нос, комментировал каждое движение Хёнджина. Они создавали шума на десятерых. Но Хёнджин не стал спорить. Он посмотрел на Джисона долгим взглядом и вдруг понял. «Ему не нужна тишина, — подумал он. — Ему нужно место, где его не спросят, почему он такой молчаливый. Где не будут лезть в душу. Где можно просто сидеть и смотреть». — Ладно, — сказал Хёнджин, отворачиваясь. — Помогать будешь? Мы тут с этими декорациями завязли по уши. Джисон кивнул и подошёл к сцене. Он работал молча. Красил панели, подавал кисти, переставлял банки. Хёнджин и Чонин тоже не пытались его разговорить — они перебрасывались короткими фразами, спорили о том, какого оттенка должен быть плащ короля, смеялись над какими-то своими шутками, и Джисон чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём всю неделю, потихоньку отпускает. «Они не смотрят на меня как на больного, — думал он, проводя кистью по деревянной панели. — Они не спрашивают, почему я такой бледный, почему не ем, почему ношу наушники. Они просто… принимают меня как есть. Как стул. Или как банку с краской. Я есть — и хорошо». Через час, когда декорации были почти готовы, Чонин вдруг сказал: — Джисон, иди сюда. Он сидел за большим столом у стены, где лежали баночки с гримом, кисточки и маленькое зеркало в потрескавшейся раме. Рядом стоял Хёнджин, сложив руки на груди и склонив голову набок, как художник, разглядывающий пустой холст. — Садись, — сказал Чонин, указывая на стул перед зеркалом. Джисон подошёл, не понимая, зачем, но послушно сел. — Мы покажем тебе, как накладывают сценический грим, — объяснил Хёнджин, и в его голосе вдруг появилась непривычная мягкость. — Вдруг пригодится. Если захочешь когда-нибудь выйти на сцену. — Я не выйду, — тихо сказал Джисон. — А ты не решай заранее, — парировал Хёнджин. — Сиди и смотри. Чонин взял кисточку, макнул в какую-то баночку и поднёс к лицу Джисона. — Закрой глаза, — попросил он. Джисон закрыл. И началось нечто странное. Чонин водил кисточкой по его лицу, мягко, осторожно, почти невесомо. По лбу, по скулам, по подбородку, по спинке носа. Прикосновения были лёгкими, как дуновение ветра, и в то же время уверенными, Чонин явно делал это не в первый раз. Грим был прохладным, чуть влажным, но быстро высыхал, стягивая кожу. — Не дёргайся, — сказал откуда-то справа Хёнджин. — И расслабь лицо. Ты выглядишь так, будто тебя вот-вот убьют. — Может, и убьют, — пробормотал Джисон, не открывая глаз. — Не смешно, — ответил Хёнджин, но в его голосе не было злости. Чонин тихо рассмеялся, и Джисон почувствовал его дыхание у своего виска — прохладное, с едва уловимым запахом мяты и чего-то ещё, что можно было назвать «вкусом вампира». «Они не пахнут смертью, — подумал Джисон. — Они пахнут старыми книгами, холодным чаем и ночным лесом. Они пахнут чем-то, что хочется вдыхать снова и снова». Кисточка скользнула по векам, по линии скул, по уголкам губ. Чонин работал молча, лишь иногда перешёптываясь с Хёнджином, который стоял рядом и подавал то одну баночку, то другую. Их голоса звучали приглушённо, как фоновая музыка, и Джисон чувствовал, как его тело постепенно тяжелеет, как мышцы расслабляются одна за другой, как уходит напряжение из плеч, из шеи, из челюсти, которую он вечно сжимал, сам того не замечая. «Это похоже на тот момент перед сном, — думал он сквозь полудрёму, — когда ты уже не здесь, но ещё не там. Когда мир становится мягким и далёким, как если бы ты смотрел на него через матовое стекло». Чонин проводил кисточкой по его шее, легонько, едва касаясь, там, где ещё виднелись следы от укусов. И в этот момент Джисон окончательно отключился. Не провалился в сон — он просто перестал контролировать себя. Голова чуть наклонилась вперёд, плечи опустились, дыхание стало ровным и глубоким. Он сидел на стуле с закрытыми глазами, расслабленный, как тряпичная кукла, и не чувствовал ничего, кроме лёгкого тепла, разливающегося где-то в груди. Чонин замер. Он опустил кисточку и посмотрел на Хёнджина. Тот тоже смотрел на Джисона — на его безмятежное лицо, на расслабленные плечи, на руки, безвольно лежащие на коленях. — Он уснул? — прошептал Хёнджин. — Почти, — так же тихо ответил Чонин. — Доверился. Они оба замолчали. Для них, вампиров, привыкших к тому, что люди либо боятся, либо подлизываются, либо смотрят с жадным любопытством, этот момент был чем-то невероятным. Человек, который закрыл глаза в одной комнате с двумя вампирами. Который позволил им касаться своего лица, своей шеи — самого уязвимого места. Который не напрягся, не вздрогнул, не отшатнулся. Который просто… доверился. — Он нам доверяет, — прошептал Чонин, и в его голосе прозвучало удивление. Хёнджин кивнул, не отводя взгляда от Джисона. «Странный человек, — думал он. — Очень странный. И очень… ценный». — Оставь его, — сказал он наконец. — Пусть посидит. Чонин отошёл, и они продолжили работать, но теперь двигались тише, почти беззвучно, чтобы не разбудить Джисона. А он сидел на стуле перед зеркалом, в полуналоженном гриме, с закрытыми глазами, и впервые за долгое время не чувствовал себя чужим. Он проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо. — Джисон. Джисон, вставай. Он открыл глаза. Мир был размытым, жёлтым, лампы в гримёрке горели ярче, чем раньше, за окнами давно стемнело. Перед ним стоял Чонин, наклонившись, и в его глазах была тревога. — Ты проспал три часа, — сказал Чонин. — Мы уже закончили. Ты как? Джисон моргнул, прогоняя остатки сна. Голова была лёгкой, как воздушный шар. Тело, мягким и послушным. «Когда я в последний раз так хорошо отдыхал? — подумал он. — Никогда. Никогда я не просыпался с таким чувством, будто… будто живу». — Нормально, — ответил он. Голос прозвучал хрипло. Он провёл ладонью по лицу и нащупал остатки грима — сухие, потрескавшиеся. — Спасибо. Хёнджин, сидевший на диване, посмотрел на него странным взглядом, в котором смешались любопытство, нежность и что-то ещё, не поддающееся определению. — Ты странный, — сказал он. — Но мы не против. Джисон встал, чувствуя, как затекли ноги. Он уже хотел идти, как вдруг заметил, что Чонин выглядит… уставшим. Не так, как устают вампиры, они вообще редко показывали усталость, — но Джисон уже научился замечать мелкие детали. Тени под глазами, чуть более бледная, чем обычно, кожа, вялость в движениях. Чонин не спал последние дни, или не ел как следует. Или то, и другое. «Ему нужна кровь», — понял Джисон. Он не стал думать. Не стал взвешивать «за» и «против». Он просто подошёл к Чонину, который всё ещё стоял у зеркала, и сказал тихо, чтобы Хёнджин не услышал, хотя Хёнджин всё равно услышал бы, у вампиров слух как у собак: — Тебе нужна кровь? Чонин замер. Он посмотрел на Джисона — в его глазах мелькнуло удивление, потом сомнение, потом что-то тёплое и одновременно виноватое. — Я… — начал он и замолчал. — Ты выглядишь уставшим, — спокойно сказал Джисон. — Я заметил. У тебя тени под глазами. Ты двигаешься медленнее, чем обычно. Чонин открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. «Он заметил, — подумал Чонин с удивлением. — Он вообще меня разглядывает? Зачем? Почему?» — Я разрешаю, — продолжал Джисон, и его голос был ровным, без тени страха или кокетства. — Только… аккуратно. Хорошо? Он чуть наклонил голову, открывая шею. Жест был простым, почти будничным, но в нём было столько доверия, что у Чонина перехватило дыхание. Он сделал шаг вперёд и осторожно, почти благоговейно, прикоснулся губами к шее Джисона. К тому месту, где уже были старые следы от укусов. Кожа была тёплой, пульсировала жилкой, и Чонин почувствовал запах крови, сладкий, живой, зовущий. Но он не впился. Не спешил. Он просто коснулся клыками, чуть-чуть, едва проколов кожу, и начал пить медленно, маленькими глотками, словно боялся сделать больно. Джисон зажмурился. Волна нахлынула не сразу, сначала было лёгкое жжение, потом тепло, а потом знакомое уже чувство, от которого стыд и удовольствие сплелись в один тугой узел. Тело стало мягким, как воск. Колени подогнулись, и Джисон ухватился за плечо Чонина, чтобы не упасть. «Опять, — пронеслось в голове. — Опять это чувство. Когда я перестаю быть собой и становлюсь чем-то другим. Чем-то текучим. Чем-то, что не сопротивляется. Чем-то, что хочет только одного, чтобы это не прекращалось». Чонин отстранился, и Джисон почувствовал, как его тело наливается тяжестью — не той болезненной тяжестью, которая была раньше, а новой, тягучей, пульсирующей где-то глубоко внизу живота. «Опять, — пронеслось в голове, пока мир слегка качнулся перед глазами. — Опять это чувство. Когда кровь отливает от головы и приливает туда, куда не должна приливать в компании двух вампиров». Он всё ещё держался за плечо Чонина, потому что колени сделались ватными, а дыхание сбилось на какой-то неприличный, прерывистый ритм. Чонин вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Джисона. Его глаза блестели, на щеках появился слабый румянец, усталость ушла, словно её смыло тёплой водой. А потом его взгляд скользнул ниже, туда, где ткань брюк Джисона натянулась заметным бугорком, и на лице Чонина расцвела та самая хитрая, понимающая улыбка. — Кажется, тебе нужна помощь, — тихо сказал он, и в его голосе не было насмешки, было скорее предложение. Спокойное, почти нежное. Джисон вспыхнул. Щёки загорелись огнём, уши сделались горячими, и он поспешно отпустил плечо Чонина, делая шаг назад, осторожно, потому что ноги всё ещё слушались плохо. — Сам справлюсь, — ответил он, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой. Хёнджин, наблюдавший за сценой, хмыкнул, но ничего не сказал. Только посмотрел на Джисона долгим взглядом, в котором читалось странное уважение — или, может быть, сожаление. Джисон отступил ещё на шаг, чувствуя, как пульс всё ещё стучит в висках, в кончиках пальцев, в том самом месте, которое предательски напоминало о себе с каждым движением. «Идиот, — подумал он про себя. — Идиот, идиот, идиот. Зачем ты это сделал? Знал же, чем кончится». Но где-то глубоко, под слоем стыда и смущения, жило другое чувство, тёплое, почти уютное. — Мне пора, — сказал он, отводя взгляд. — Завтра лекции. Он повернулся и пошёл к выходу, стараясь двигаться ровно, хотя каждым шагом чувствовал дурацкое, мешающее напряжение внизу живота. В дверях он задержался на секунду, обернулся и посмотрел на них, на Чонина, который всё ещё стоял у зеркала, и на Хёнджина, который сидел на диване, поджав ноги. — До завтра, — сказал он. И вышел в коридор, где холодный воздух ударил в разгорячённое лицо, а тишина показалась оглушительной после их присутствия. Он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул, долго, шумно, пытаясь выдуть из себя это дурацкое желание, которое пульсировало в такт сердцу. «Я пропал, — подумал он, нащупывая в сумкенаушники и надевая их на голову. Музыку включать не стал — просто пластик, просто иллюзия защиты. — Я пропал окончательно. И мне это нравится. И это самое страшное». Он толкнул дверь и вышел в ночь, где туман уже поднялся выше колен, а фонари горели тускло, размыто, как пятна на старой фотографии. И где внутри него всё ещё горел тот самый огонь, который он не знал, как потушить. *** Коридор Академии был длинным, бесконечным, с высокими сводчатыми потолками, где терялся любой звук, превращаясь в приглушённое эхо. Пыльный свет пробивался сквозь узкие стрельчатые окна, падая на каменный пол косыми полосами, в которых медленно кружились миллиарды микроскопических частиц, словно танцующие призраки. Стены были выкрашены в бледно-кремовый цвет, который когда-то, возможно, казался тёплым, но сейчас выглядел просто выцветшим, уставшим, как старая фотография, забытая в альбоме на много лет. Воздух пах сыростью, старым деревом и чем-то ещё, неуловимым, кисловатым, похожим на запах дождя, который так и не решился пойти. Джисон сидел прямо на полу, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Ноги вытянуты вперёд, руки расслабленно лежат на коленях, блокнот раскрыт на странице, где вместо строчек, бессмысленные каракули. Круги, спирали, зигзаги. То, что получается, когда рука двигается сама по себе, а мысли где-то далеко. Наушники на голове — чёрные, с потёртым пластиком, были его постоянным спутником, его маленьким убежищем, его щитом от мира. В ушах звучал One Ok Rock — голос Таки срывался на крик, гитары ревели, ударные били по нервам, и эта музыка, полная боли и ярости, почему-то успокаивала. «Странно, — думал Джисон, глядя на танцующие пылинки. — Когда кто-то другой кричит, твоя тишина становится легче». Он смотрел на людей. Мимо проходили студенты — кто-то с книгами, кто-то с сумками, кто-то просто болтал по телефону, смеясь. Их лица были живыми, подвижными. Кто-то спешил, кто-то топтался на месте, кто-то стоял у окна и бессмысленно смотрел на серый двор. «Какого это — знать, что у тебя есть будущее? — думал Джисон, и в его груди разливалась та самая тягучая пустота, которая приходила к нему всё чаще. — Какого это — планировать, мечтать, думать о том, кем ты станешь через пять лет, через десять? Сбудутся ли их планы? Или они просто разочаруются в жизни, в себе, и станут похожи на своих родителей?» Он сглотнул. Эта мысль всегда была болезненной. «Мой отец, — подумал он, — он когда-то был молодым. Тоже сидел где-нибудь в коридоре, слушал музыку, мечтал. А теперь он просто… устал. Устал так сильно, что разучился улыбаться. Моя мать… она была другой. Она умела видеть свет даже в самые тёмные дни». Джисон закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыло лицо, мягкие черты, тёплые глаза, улыбка, которая делала мир чуть менее серым. «Она умерла, когда мне было десять. Десять. Я почти не помню её голос. Только то, как она пахла, цветами, чем-то сладким и уютным. И то, как она гладила меня по голове, когда я болел. Она говорила: «Всё будет хорошо, Джи. Ты справишься». И я верил. Тогда я верил». Он открыл глаза и посмотрел на свои каракули. Спирали, круги. «Всё будет хорошо. А если не будет? Если я никогда не стану тем, кем хотел быть? Если я просто исчезну, оставив после себя только этот дурацкий блокнот с каракулями и пустые наушники? Смогу ли я быть похожим на неё? Не на отца. На неё. На ту, которая умела светиться изнутри. Я хочу быть как она. Я хочу, чтобы кто-то вспоминал меня и думал: «С ним было тепло». Даже если это будет всего один человек. Даже если это буду не я. Потому что я не знаю, как быть собой. Я даже не знаю, кто это «я». Просто парень с блокнотом и наушниками. Парень, который боится смотреть в будущее, потому что боится, что его там нет». Он машинально провёл ручкой по бумаге, выводя очередную спираль. «Интересно, о чём думают люди, когда смотрят на меня? Наверное, ничего. Я слишком незаметный. Слишком тихий. Я как мебель, есть, но никто не обращает внимания. И это правильно. Я сам этого хотел. Я хотел быть невидимым. А теперь… теперь мне хочется, чтобы кто-нибудь заметил. Чтобы кто-то посмотрел на меня и не отвернулся». Он поднял глаза, и его взгляд упёрся в стену напротив. На ней висела старая картина, пейзаж с деревьями, написанный маслом, выцветший и потрескавшийся. Листья на картине были жёлтыми и оранжевыми, но время сделало их блёклыми, почти серыми. «Осень, — подумал Джисон. — Всё вокруг осень. Деревья сбрасывают листья, чтобы выжить зимой. Они отказываются от того, что красиво, ради того, чтобы сохранить корни. А что я отбрасываю, чтобы выжить? Свои мечты? Свою боль? Своё прошлое?» Песня закончилась, и наступила короткая тишина, та самая секунда, когда трек сменяется следующим, и в этой секунде слышно только собственное дыхание. Джисон потянулся, чтобы переключить трек, и вдруг почувствовал что-то тёплое, влажное. Оно стекало по верхней губе, пахло металлом. Он машинально провёл пальцами под носом и посмотрел на них. Кровь. Яркая, алая, на бледной коже смотрелась неестественно, почти пугающе. Он уже тянулся в карман за салфеткой, когда чья-то тень упала на его руки. Джисон поднял глаза. Перед ним стоял Чанбин. Он был в своей обычной одежде, чёрная футболка, облегающая широкие плечи, тёмные джинсы, кроссовки. Его волосы были слегка растрёпаны, как будто он только что тренировался, и на лбу блестела мелкая испарина. Он держал в руках потрёпанный рюкзак, который, казалось, был набит чем-то тяжёлым, книгами, тетрадями, гирей? Чанбин не был похож на людей, которые носят лёгкие вещи. Всё в нём было основательным, плотным, уверенным. Он присел на корточки перед Джисоном, легко, с той естественной грацией, которая даётся только тем, кто привык к своему телу и знает его возможности. Его глаза, тёмные и внимательные, скользнули по лицу Джисона, остановились на крови, и выражение лица мгновенно сменилось, с безразличного на обеспокоенное. — У тебя кровь из носа, — сказал он. Голос был ровным, но в нём слышалась та особенная твёрдость, которая бывает у людей, привыкших брать на себя ответственность. Джисон моргнул, убирая руку от лица, и увидел свои пальцы, испачканные красным. «Точно, — подумал он с заторможенным удивлением. — Кровь». Он уже собрался сказать, что всё в порядке, что это ерунда, что он сам справится, как Чанбин полез в карман и достал пачку бумажных салфеток. Протянул их Джисону. Жест был простым, без лишних слов, без назиданий. Просто помощь. Как будто это было естественно. Как будто он не мог поступить иначе. — Спасибо, — тихо сказал Джисон и взял салфетку. Бумага была грубой, шершавой, но он прижал её к носу, и она мгновенно промокла, впитывая тёплую кровь. Капли упали на блокнот, на разводы каракулей, на серую бумагу, оставляя неровные, похожие на цветы пятна. «Цветы, — подумал он, глядя на них. — Кровавые цветы. Красиво и страшно. Как и всё в этой жизни». Чанбин не вставал. Он всё так же сидел на корточках, глядя на Джисона внимательным, изучающим взглядом. — Может, проводить тебя до медпункта? — спросил он. Не настаивал, не давил. Просто предложил. Джисон покачал головой, чувствуя, как кровь всё ещё сочится, но уже не так сильно. Салфетка быстро намокала. — Нет, не надо. Всё в порядке. Чанбин смотрел на него секунду, другую, будто взвешивая слова. Потом сказал, спокойно и твёрдо: — Если повторится — сходи. Или хотя бы ляг в комнате. Не сиди на полу. Тут холодно, сквозняки. Ты бледный, как призрак. Не рискуй. Джисон кивнул, не поднимая глаз. «Бледный как призрак, — повторил он про себя. — Всегда бледный. Иногда я смотрю на своё отражение и не понимаю, кто это. Почему моя кожа такая серая? Почему вены просвечивают, как нитки под марлей? Просто я такой? Просто я — это я, и моя кожа — это моя кожа, и моя кровь — это моя кровь, которая почему-то всё чаще просится наружу?» — Спасибо, — сказал он снова, поднимая взгляд на Чанбина. — За салфетку. И за совет. Чанбин чуть заметно улыбнулся — не той широкой улыбкой, а уголками губ. Такой улыбкой, которая говорит: «Без проблем. Я просто сделал то, что должен». Он выпрямился, легко, как пружина, и поднял свой рюкзак на плечо. — Береги себя, — сказал он, и в его голосе было что-то тёплое, что-то человеческое, несмотря на холодную природу. — Не пропадай. И он ушёл. Шаги его были уверенными, бесшумными, как у вампира, который привык двигаться в тишине. Он исчез в конце коридора, скрывшись за поворотом, и Джисон остался один. Он сидел неподвижно, прижимая салфетку к носу, и смотрел на каракули в блокноте. Кровяные пятна расплывались, превращая спирали и круги в чужую, непонятную карту. Карту его собственной жизни, которую он не умел читать. «Он был добр, — подумал Джисон о Чанбине. — Он не задавал вопросов. Не говорил: «Что с тобой? Ты болен? Ты идиот?» Он просто… помог. И ушёл. Так просто. Как будто я стою того, чтобы тратить на меня время. Как будто я не пустое место. Как будто я, человек, а не тень. Может быть, я ошибался. Может быть, быть невидимым, это не всегда плохо. Потому что иногда в невидимого человека кто-то упирается плечом и говорит: «Не пропадай». И это значит, что он всё-таки был здесь. Что он существует. Что он не просто сон, который скоро закончится». Он убрал салфетку, кровь почти остановилась, осталась только тонкая красная полоска в уголке губ. Он слизнул её машинально, и вкус был металлическим, солёным. «Вкус жизни, — подумал он. — Или смерти. Я не знаю. Но мне почему-то кажется, что это неважно. Важно то, что я здесь. Что я дышу, что я вижу, что я слышу эту музыку в наушниках и смотрю на этих людей. Что кто-то присел рядом и сказал: «Не пропадай». И это значит, я ещё не пропал. Я ещё есть. Я ещё могу быть похожим на маму. Тёплым. Хотя бы чуточку». Он надел наушники, переключил трек, и снова заиграл One Ok Rock. Джисон закрыл глаза и позволил музыке заполнить его изнутри, вытеснив пустоту. Он сидел на полу в пыльном коридоре, с блокнотом на коленях, и ему казалось, что он делает что-то важное. Что он живёт. По-настоящему. Несмотря ни на что. «Какого это, знать, что у тебя есть будущее? — снова подумал он. — Наверное, это похоже на то, как смотреть на этот свет из окна. Он есть, но не греет. И ты не знаешь, дойдёшь ли до него. Но ты идёшь. Потому что другого пути нет. И потому что кто-то сказал: "Не пропадай". И ты хочешь его послушаться. Хотя бы раз». *** Лекция по литературе тянулась бесконечно, как осенний дождь за окном. Профессор, сухонький старик с седой бородкой и усталыми глазами за толстыми стёклами очков, монотонно читал с кафедры, время от времени поглядывая в конспект. Его голос был ровным, лишённым интонаций, будто он читал не лекцию, а заупокойную молитву. В аудитории царил полумрак, шторы на высоких стрельчатых окнах были задёрнуты не до конца, и серый свет пробивался лишь узкими полосами, падая на парты, на лица студентов, на пыльный пол. Воздух был спёртым, пахло старой бумагой, мелом и ещё чем-то неуловимым, запахом времени, которое остановилось где-то между страницами учебников. Джисон сидел у окна, как всегда. Наушники висели на шее, профессор запрещал их на лекциях, и Джисон не спорил. Он просто надевал их в коридоре, а здесь снимал и клал рядом, как талисман. Ладонь лежала на раскрытом блокноте, ручка застыла над бумагой. Он не писал. Он смотрел в окно, где серое небо сливалось с серыми деревьями, где ветер гнал редкие сухие листья по пустому двору, и думал о том, что всё вокруг кажется ему слишком далёким, слишком ненастоящим. «Я сижу здесь, — думал он, — и смотрю на этот мир сквозь стекло. Как будто я уже умер и смотрю на живых из другого измерения. Они движутся, говорят, смеются, а я просто наблюдаю. И не чувствую ничего. Ничего, кроме этой тяжести в груди, которая становится всё больше с каждым днём». Профессор перелистнул страницу и начал новую тему: — Сегодня мы поговорим о поэте, чья жизнь была короткой, как вспышка молнии, и такой же яркой. Осип Мандельштам. Он жил в эпоху, когда поэзия была опаснее оружия. Его стихи, это крик души, задушенной обстоятельствами. Он умер в пересыльном лагере в возрасте сорока семи лет. Официальная причина — сердечная недостаточность. Но мы знаем, что сердце поэта разорвалось от боли, от голода, от холода, от одиночества, от чувства полной ненужности миру, который он так любил и который его предал. Джисон поднял голову. Слова профессора зацепили его за что-то внутри, за ту самую струну, которая обычно молчала. «Сердце разорвалось от боли, — повторил он про себя. — От одиночества. От чувства ненужности. Как будто он говорит обо мне. Только я не поэт. Я просто человек, который пишет песни в блокноте и боится, что никто никогда их не услышит. Что я тоже умру в сорок семь? Или раньше? И никто не заметит. Я просто исчезну, и мир станет чуть тише. Но кто заметит тишину, если ты и так всегда молчал?» — Мандельштам писал: «Я не ищу созвучий в мире, я ищу, кто скажет мне: ты жив», — продолжал профессор. — Это строки человека, который потерял связь с жизнью. Который чувствовал себя призраком среди живых. И в то же время — он не сдавался. Он писал. До последнего дня. Он оставил после себя сотни стихотворений, которые пережили его и которые мы читаем до сих пор. И это единственное, что имеет значение. Не сколько ты прожил, а что ты оставил после себя. Джисон замер. «Я не ищу созвучий в мире, я ищу, кто скажет мне: ты жив». Строчка врезалась в сознание, как осколок стекла. Он опустил взгляд на блокнот, на свои каракули, на обрывки фраз, которые он записывал в последние дни. «Я пишу, — подумал он. — Я тоже пишу. Может быть, это и есть мой способ сказать миру: «Я здесь. Я есть. Я не исчез, даже если вы меня не видите». Но для кого? Для чего?» Он поднял руку. Профессор удивлённо посмотрел на него, Джисон никогда не задавал вопросов. — Вы сказали, что он умер в лагере, — тихо произнёс Джисон. — А его стихи сохранились? Как? Их кто-то запомнил? Или он сам их записывал? Профессор посмотрел на него с интересом. Студенты, дремавшие до этого, тоже подняли головы — такой вопрос от самого тихого человека в группе звучал неожиданно. — Он записывал, — ответил профессор. — Но большая часть его стихов сохранилась благодаря его жене. Она запоминала их и передавала дальше. И благодаря друзьям, которые рисковали жизнью, чтобы сохранить его наследие. Так что его голос не замолк. Он звучит до сих пор. Потому что есть люди, которые слушают. Джисон кивнул и опустил руку. Внутри что-то ёкнуло. «Он умер, — думал он, — но его голос остался. Потому что кто-то слушал. Кто-то запоминал. Кто-то рисковал. А я? Если я умру, кто запомнит мои песни? Кто передаст их дальше? Или они просто исчезнут вместе со мной, как дым, как этот серый туман за окном?» Лекция закончилась, и студенты начали собираться. Кто-то зевал, кто-то смеялся, кто-то обсуждал планы на вечер. Джисон медленно сложил блокнот и рюкзак. Мысли о Мандельштаме не отпускали. «Я хочу узнать о нём больше, — решил он. — Я хочу прочитать его стихи. Понять, как можно сохранить себя, когда весь мир говорит, что тебя нет. Как можно писать, когда кажется, что никто не слушает». Он вышел из аудитории и направился к библиотеке. Библиотека Академии находилась в западном крыле, в самом старом здании, где стены были сложены из тёмного камня, а полы — из стёртых временем плит, на которых кое-где ещё виднелись выбитые буквы и цифры. Входная дверь была тяжёлой, дубовой, с коваными петлями, и при каждом открытии издавала низкий, печальный скрип, похожий на вздох уставшего старика. За ней открывался главный зал, огромный, с высоченными сводами, уходящими в полумрак. Потолок был расписан фресками, которые почти стёрлись от времени: ангелы, книги, виноградные лозы, всё это когда-то было ярким и живым, а теперь превратилось в бледные тени, едва различимые в тусклом свете ламп. Вдоль стен стояли стеллажи. Тёмное дерево, высокие, от пола до потолка, заставленные книгами, старыми, новыми, толстыми и тонкими, в кожаных переплётах и в выцветших бумажных обложках. Между стеллажами были узкие проходы, где пахло бумагой и пылью, сладковатой и густой, как запах мёда в старом погребе. Через узкие стрельчатые окна, украшенные витражами с библейскими сценами, пробивался цветной свет, синий, красный, зелёный, но он был таким тусклым, что не столько освещал, сколько создавал настроение. Создавал ощущение, что ты не в библиотеке, а в храме. Храме знаний, где время течёт иначе. Где минуты могут растягиваться в часы, если ты умеешь слушать тишину. Джисон вошёл в главный зал и замер на мгновение, вдохнув этот запах. Он успокаивал. «Здесь, — подумал он, — здесь я могу быть собой. Здесь я могу исчезнуть среди этих книг, и никто не будет искать меня. Я могу читать о чужих жизнях и забывать о своей. На время». Он медленно прошёл вдоль стеллажей, рассматривая корешки книг. Взгляд скользил по названиям — философия, история, биографии, поэзия. «Где же Мандельштам? — думал он. — В каком разделе его искать? Может, в русской литературе? Но это слишком далеко от основной программы». Он бродил между рядами, не торопясь. Тишина здесь была особенной, не пустой, а наполненной. Шелест страниц, дыхание редких читателей, лёгкий скрип половиц. Шаги Джисона почти не были слышны, он шёл на цыпочках, как будто боялся разбудить сон этих древних стен. И вдруг он заметил нечто странное. В самом дальнем углу, за огромным стеллажом с книгами по астрономии, что-то блеснуло. Маленькая металлическая пластинка, встроенная в стену между двумя полками. Она не была похожа на остальные — на ней не было названия, только выгравированный узор: спираль, уходящая в бесконечность. Джисон остановился и наклонился, рассматривая её. «Странно, — подумал он. — Зачем здесь эта пластина? Она не подписана, не похожа на полку. Может, это просто декор?» Его пальцы сами собой потянулись к ней. Он провёл по гладкой поверхности, чувствуя прохладу металла, и вдруг надавил. Пластина дрогнула, и раздался тихий, почти неслышный щелчок. Джисон отдёрнул руку, когда часть стеллажа, ничем не отличающаяся от остальных, бесшумно повернулась на невидимых петлях, открывая узкий, едва освещённый проход. Внутри пахло иначе, не пылью, а чем-то более древним. Бумага, чернила, воск. Запах тайны. Джисон замер. Сердце забилось быстрее, хотя он пытался успокоить его. «Что это? — пронеслось в голове. —Тайный проход? В библиотеке? Я же просто хотел найти книгу о поэте. Как я нашёл это? Почему?» Он оглянулся, никого. Тишина. Только редкий свет из главного зала падал на пол, не проникая внутрь открывшегося прохода. Джисон сделал шаг вперёд. Сердце колотилось, но любопытство оказалось сильнее страха. Ещё шаг. Он вошёл внутрь, и стеллаж бесшумно закрылся за его спиной, оставляя его в полумраке. Он стоял в узком коридоре, стены которого были сложены из грубого камня, а потолок был так низок, что Джисону приходилось слегка наклонять голову. Свет падал откуда-то сверху, возможно, через маленькие, почти незаметные окошки, замаскированные в каменной кладке. Он пошёл вперёд, и коридор расширился. И вдруг он замер, поражённый открывшимся зрелищем. Это была не просто комната. Это был зал, круглый, с куполообразным потолком, расписанным звёздами и созвездиями. Стены, от пола до самого верха, были заставлены книгами. Не просто стеллажами — они были встроены прямо в камень, как соты, и каждая ниша была заполнена томами с такими старыми корешками, что их названия почти стёрлись. В центре зала стоял большой круглый стол из тёмного дерева, покрытый резьбой, сцены охоты, деревья, птицы. На столе лежали раскрытые книги, свитки, перья, чернильница. В углах зала стояли высокие свечи в массивных подсвечниках, но они не горели, свет исходил откуда-то сверху, мягкий, тёплый, похожий на лунный, хотя солнце уже давно село. И за столом сидел Сынмин. Он поднял голову, когда Джисон вошёл. Его глаза, тёмные и глубокие, расширились от удивления. На лице, всегда спокойном, почти безразличном, на мгновение мелькнуло нечто, похожее на шок. Он отложил книгу, которую держал в руках, и медленно встал. Светлые волосы падали на лоб, и в этом тусклом сиянии они казались почти белыми. Он был одет в простую серую кофту, мешковатую, с широкими рукавами, и чёрные брюки. На ногах, мягкие домашние тапки, в которых он, казалось, чувствовал себя как дома. Потому что здесь, в этом тайном зале, он действительно был дома. Он был здесь единственным хозяином. Единственным, кто знал этот секрет. — Ты… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Ты как сюда попал? Джисон растерянно оглянулся на закрывшуюся стену, потом снова на Сынмина. Внутри всё дрожало — от страха, от удивления, от странного чувства, что он нарушил что-то важное. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я искал книгу о Мандельштаме. И увидел… пластину. Нажал. И проход открылся. Сынмин смотрел на него долгим, внимательным взглядом. В его глазах мелькали эмоции — удивление, недоверие, и что-то ещё. Что-то похожее на надежду. Но он быстро взял себя в руки и спросил: — Ты просто нажал на пластину? И она открылась? — Да, — сказал Джисон. — А что? Сынмин опустился на стул, не сводя с него взгляда. — Эта библиотека не для всех. Она открывается только тем, кто действительно хочет знать. Кто ищет не просто информацию, а… смысл. Искренне. Без гордости, без желания похвастаться. Я единственный, кто смог войти сюда за последние десять лет. А ты… — он замолчал, проведя рукой по волосам. — Ты просто пришёл и вошёл. Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Что это значит? — думал он. — Что я особенный? Или что я просто случайно нажал на нужную пластину? Но Сынмин говорит — она не открывается просто так. Значит, я… я что-то сделал правильное. Я искренне хотел узнать. Я хотел понять, что значит оставлять след после себя. Может быть, это и есть то, что нужно этой библиотеке? Искренность?» — Я не знал, — тихо сказал он, подходя ближе к столу. — Я просто… хотел прочитать о поэте. Который умер в одиночестве. Который писал, даже когда никто не слушал. Мне стало… важно. Сынмин смотрел на него несколько секунд, а потом его лицо смягчилось. Он чуть заметно улыбнулся, не той обычной, холодной улыбкой, которой он обычно отделывался, а настоящей. Тёплой. Как будто он увидел что-то, чего не видел давно. — Тогда садись, — сказал он, кивая на стул напротив. — Я покажу тебе, где искать. Джисон сел. Дерево стула было гладким и прохладным, а свет в зале — мягким и уютным, как будто время остановилось здесь, и можно было не думать о том, что снаружи — осень, туман, одиночество и холод. — Почему ты скрываешь эту библиотеку? — спросил Джисон, глядя на Сынмина. — От других? Сынмин пожал плечами. — Она сама себя скрывает. Ты первый, кто вошёл за последнее время. И возможно, единственный, кроме меня, кто сможет здесь остаться. Это место не любит тех, кто приходит из любопытства. Оно любит тех, кто ищет ответы на вопросы, которые боится задать вслух. Джисон задумался. «Ответы на вопросы, которые я боюсь задать вслух, — подумал он. — Какой вопрос я боялся задать? Наверное, самый простой и самый страшный: «Зачем я здесь?». Если в этой библиотеке есть ответ на этот вопрос, я хочу найти его. Даже если он окажется пугающим». Сынмин встал и отошёл к одному из стеллажей, провёл пальцами по корешкам, выбирая книгу. Потом вернулся и положил перед Джисоном тонкий томик в потёртом кожаном переплёте. — Начни с этого, — сказал он. — Потом поговорим. Джисон открыл книгу. Титульный лист был выцветшим, но буквы ещё читались: «Осип Мандельштам. Стихотворения 1910–1930». Он провёл пальцем по выцветшей бумаге, чувствуя неровности старой печати, и внутри вдруг разлилось странное тепло. «Почему я здесь? — снова подумал он. — Почему именно я нашёл эту библиотеку? Почему Сынмин не выгнал меня, а пригласил сесть? Может быть, потому что я тоже ищу? Потому что я тоже боюсь исчезнуть, не оставив следа? Или потому что эта библиотека знает, что я болен? Она чувствует, что у меня мало времени?» Он посмотрел на Сынмина, который снова сел на своё место и открыл другую книгу, погружаясь в чтение. В этом зале было тихо, но тишина здесь была не пустой, а живой, дышащей. Она обнимала, успокаивала, давала надежду. И Джисон решил, что останется здесь. Надолго. Потому что здесь его ни о чём не спрашивали. Потому что здесь ему не нужно было притворяться. Он перевернул первую страницу и начал читать. Стихи Мандельштама были странными, зыбкими, как сны. Они не укладывались в рамки, не подчинялись правилам. Они дышали, жили, болели. Джисон читал строчку за строчкой, и в какой-то момент его взгляд упал на стихотворение, от которого перехватило дыхание: «Мы живём, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговора, Там вспомнят про кремлёвского горца…» «Словно он чувствовал то же, что и я, — подумал Джисон. — Исчезновение. Невозможность быть услышанным. Он тоже был невидимым, несмотря на свои стихи. Но он продолжал писать. Пока мог. А я?» Он не заметил, как прошёл час. Другой. Он забыл о времени, о том, что снаружи уже стемнело, что в коридорах зажгли свет, что студенты разошлись по комнатам. Он был здесь, в этом тайном зале, среди книг и древнего полумрака, и чувствовал себя почти счастливым. Сынмин поднял голову и посмотрел на него. — Тебе пора, — сказал он тихо, но без настаивания. — Завтра можешь прийти снова. Если захочешь. Джисон закрыл книгу, чувствуя, как от страниц исходит тепло. Он взял её в руки, и Сынмин кивнул: — Она твоя. На время. Приноси, когда прочитаешь. Джисон встал, и в этот момент внутри него вдруг кольнуло — острая, знакомая боль где-то в груди, за грудиной. Он на мгновение зажмурился, делая глубокий вдох, стараясь не показать, что ему больно. «Не сейчас, — подумал он. — Только не здесь. Не перед ним». — Спасибо, — сказал он, и голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Я приду завтра. Сынмин кивнул, и Джисон направился к выходу. В проходе он оглянулся, и увидел, как Сынмин снова опустил голову к книге, будто он всегда был здесь. Будто он ждал. Ждал кого-то, кто сможет разделить с ним этот секрет. Или, может быть, ждал кого-то, кто поймёт, зачем он ищет. Джисон вышел в холодный коридор, прижимая к груди книгу. На улице было темно, и тихо, только ветер шуршал сухими листьями. «Почему я? — думал он снова. — Почему эта библиотека открылась мне? Что я такого сделал? Я просто хотел прочитать о поэте. О человеке, который ушёл и не оставил ничего, кроме слов. Или оставил всё? Если слова могут пережить смерть — значит, они сильнее смерти. Значит, есть способ остаться. Пока хотя бы один человек помнит тебя». Джисон шёл по коридору с книгой Мандельштама, прижимая её к груди, как спасение. Тонкий кожаный переплёт был тёплым от его рук, и внутри всё ещё звучали строчки, которые он прочитал в тайном зале. «Я не ищу созвучий в мире, я ищу, кто скажет мне: ты жив». Джисон повторял эти слова про себя, в такт шагам, и они отдавались где-то глубоко в груди, словно эхо в пустом колодце. Коридоры Академии были пустынными в этот час, редкие студенты уже разошлись по комнатам, только лампы горели тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Воздух был прохладным, с лёгким сквозняком, который тянул откуда-то из старых вентиляционных решёток, и пахло сыростью и ещё чем-то неуловимо древним. Он уже почти дошёл до лестницы, ведущей в общежитие, когда из-за поворота вынырнули две знакомые фигуры. Хёнджин и Чонин шли рядом, о чём-то оживлённо переговариваясь, и их голоса, звонкие и живые, нарушали мёртвую тишину коридора. Хёнджин что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, а Чонин слушал с той самой хитрой лисьей улыбкой, которая делала его похожим на лиса, задумавшего очередную шалость. Увидев Джисона, они оба остановились. — О! — воскликнул Хёнджин, и его глаза, огромные и тёмные, загорелись каким-то странным огнём. — А ты чего бродишь один? Мы как раз тебя искали. Ну, не то чтобы искали, но увидели, и сразу поняли, что нам нужен именно ты. Чонин кивнул, подтверждая: — Да, мы собирались потусоваться у нас в комнате. Хочешь присоединиться? Джисон заколебался. Внутри всё ещё было то самое тягучее одиночество, которое он носил с собой, как тяжёлый плащ. Ему хотелось лечь, закрыть глаза и просто исчезнуть в темноте. Но Хёнджин смотрел на него так, с надеждой и лёгкой настойчивостью, и Чонин стоял рядом, улыбаясь, и в этой улыбке не было давления, было приглашение. Простое, человеческое (насколько вообще человеческое может быть у вампиров) приглашение побыть вместе. «Я устал, — подумал Джисон. — Я всегда устал. Но, может быть, если я посижу с ними, я перестану чувствовать эту пустоту хотя бы на час. Может быть, их голоса, их смех, их присутствие — они заставят меня забыть, что я здесь чужой. Что я вообще нигде не свой». — Ладно, — сказал он тихо. — Пошли. Комната Хёнджина и Чонина находилась в восточном крыле, в старой части здания, где коридоры были узкими, а потолки, низкими, с тёмными деревянными балками. Дверь была тяжёлой, дубовой, с резной ручкой в виде львиной головы, и когда Хёнджин толкнул её, она открылась с тихим скрипом, словно приветствуя гостя. Джисон шагнул внутрь и замер. Комната была просторной, но разделённой на две совершенно разные половины. Левая сторона, принадлежавшая Чонину, была идеально аккуратной. Кровать застелена серым покрывалом, без единой складки. На тумбочке, несколько книг, сложенных ровной стопкой, и стакан с водой. У стены стоял небольшой письменный стол, на котором лежали аккуратно разложенные бумаги и ручка. На стене, одна-единственная картина: чёрно-белая фотография ночного леса, где деревья тянулись к небу голыми ветвями, а на заднем плане едва угадывался лунный свет. Всё было продуманным, сдержанным, без лишних деталей. Как сам Чонин, спокойный, наблюдательный, всегда готовый улыбнуться, но никогда не теряющий контроля. Правая сторона, принадлежавшая Хёнджину, была полной противоположностью. Кровать была завалена подушками, большими, маленькими, круглыми, в разных чехлах: бархатных, ситцевых, с бахромой и без. На стене висели эскизы, наброски костюмов, лиц, сцен. Некоторые были закончены, другие, лишь штрихи, застывшие в полёте мысли. На полу лежали несколько блокнотов, разбросанных там и сям, и баночки с красками, кисти, карандаши. Рядом с кроватью стоял мольберт с недописанным портретом, чьё-то лицо, ещё без черт, только контуры. На тумбочке, среди хаоса, виднелась маленькая ваза с сухими цветами, ромашками, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми и хрупкими, как бумага. — Это всё моё, — сказал Хёнджин, широким жестом обводя свой беспорядок. — Не обращай внимания. Творческий хаос. Я всё равно знаю, где что лежит. Чонин усмехнулся: — Ты знаешь, где что лежит, только когда убираться не надо. Хёнджин фыркнул и плюхнулся на свою кровать, откинувшись на подушки так, что они взметнулись в воздух, как стая испуганных птиц. — Садись, — сказал Чонин, указывая на свою кровать. Джисон сел. Матрас был мягким, но упругим, и пахло от постели свежестью и чем-то ещё, цветами, возможно, лавандой. Чонин опустился рядом, оставив между ними небольшое расстояние, но достаточно близко, чтобы Джисон чувствовал его присутствие, прохладное, спокойное, надёжное. Хёнджин развалился на своей кровати, подложив руки под голову, и смотрел на Джисона с любопытством. — Ну что, как тебе живётся в нашей серой академии? — спросил он. — Адаптируешься? Джисон пожал плечами. — Нормально. Всё как всегда. Чонин мягко улыбнулся, и его лисьи глаза прищурились: — «Нормально» — это твоё любимое слово. Мы заметили. Оно означает всё, что угодно, но только не то, что ты чувствуешь на самом деле. Джисон не ответил. Он опустил взгляд на книгу, которую всё ещё держал в руках. «Они слишком внимательные, — подумал он. — Они замечают больше, чем я хочу показывать. Но, может быть, в этом и есть смысл? Чтобы кто-то видел тебя, даже когда ты прячешься?» Хёнджин перевернулся на живот и подпёр подбородок руками, глядя на Джисона снизу вверх: — Расскажи о себе. Чем ты увлекаешься? Кроме того, чтобы прятаться в наушниках и писать в блокноте? «Джисон замялся. «Что я могу им рассказать? — думал он. — Что я люблю музыку, потому что она единственное, что не требует от меня быть кем-то другим? Что я пишу песни о том, чего никогда не скажу вслух?» — Я… слушаю музыку, — сказал он наконец. — Иногда пишу. Просто так. Для себя. — А что пишешь? — с интересом спросил Чонин. Джисон пожал плечами: — Разное. Строчки. Мысли. Иногда песни получаются. Хёнджин приподнялся на локтях, его глаза загорелись любопытством: — Песни? Ты сочиняешь песни? Это круто! Можно послушать? — Нет, — быстро ответил Джисон, и в его голосе послышалась паника. — Это не для других. Это просто… так. Хёнджин хотел возразить, но Чонин мягко сказал: — Не дави. Всему своё время. Джисон облегчённо выдохнул и перевёл взгляд на эскизы, развешенные на стене. Большой рисунок в углу привлёк его внимание, лицо, почти законченное, с огромными глазами, в которых отражалась какая-то глубокая грусть. — Это твои? — спросил он у Хёнджина, кивая на рисунки. Хёнджин мгновенно оживился. Он вскочил с кровати, подбежал к стене и начал показывать, как маленький ребёнок, показывающий свои игрушки. — Да! Это всё моё. Я рисую с детства. Люблю передавать эмоции через цвет. Вот, смотри, это эскиз костюма для нашего нового спектакля. Там будет сцена бала, и я хочу, чтобы костюмы были тёмно-синими, с серебряной вышивкой. А это, набросок лица главного героя. Он должен выглядеть потерянным, но в то же время сильным. Понимаешь, о чём я? Джисон смотрел на рисунки и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. «Он так говорит об этом, — думал он. — С такой страстью. Как будто его искусство, это его жизнь. Как будто без него он не сможет дышать. А я? Я тоже так говорю о музыке? Или я просто прячусь за ней, как за ширмой?» — У тебя талант, — тихо сказал он. — Я так не умею. Передавать эмоции через цвет. Я могу только через слова. Хёнджин широко улыбнулся, его глаза засияли: — Спасибо. Но слова — это тоже круто. Ты создаёшь миры. Я могу только изображать то, что уже есть. А ты придумываешь новое. Джисон почувствовал, как что-то в нём дрогнуло. «Он не просто хвалит, — подумал он. — Он говорит искренне. Он действительно думает, что это важно. Может быть, я тоже важен? Хотя бы для кого-то?» Чонин, сидевший рядом, посмотрел на Джисона внимательным взглядом и вдруг сказал: — Кстати, Джисон. Через неделю будет мероприятие. Не официальное. Ночь теней. Будь осторожен, когда это случится. Джисон нахмурился. — Что за мероприятие? Хёнджин и Чонин переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то неуловимое, напряжение, смешанное с чем-то вроде вины. — В Академии раз в год проводится древний ритуал, — медленно сказал Чонин. — «Ночь теней». Студенты должны провести ночь в разных частях замка. В одиночестве. Чтобы проверить свою стойкость. Испытание. Некоторые проходят его легко. Другие… нет. Джисон почувствовал, как холодок пробежал по спине. «Ночь теней. Испытание. Зачем мне это? Я и так каждый день прохожу испытание, просто пытаясь дожить до вечера. Зачем мне ещё одно?» — Я, наверное, останусь в комнате, — сказал он. — Не нужны мне испытания. Хёнджин нахмурился: — Это не так просто. Участие обязательно для всех студентов. Не придёшь, будут проблемы. Джисон опустил взгляд. «Обязательно. Конечно. Потому что в этой жизни никуда не денешься от обязательств. Даже когда ты просто хочешь побыть в покое». Он не заметил, как Хёнджин поднялся, подошёл и сел с другой стороны, так что Джисон оказался между двумя вампирами. Справа Чонин, спокойный и тёплый. Слева Хёнджин, живой и эмоциональный. Они окружали его, как два хищника, но в этом не было угрозы, была забота. Желание быть рядом. Хёнджин провёл пальцем по щеке Джисона, и этот жест был мягким, почти невесомым, но в нём чувствовалась какая-то странная интенсивность. — Знаешь, — начал Хёнджин, и его голос стал тихим, почти жалобным, — из-за тебя я теперь не могу пить другую кровь. Твоя испортила меня. Она слишком… необычная. Сладкая. Живая. А кровь из пакетов, просто вода. Он передёрнул плечами с таким выражением отвращения, будто ему предложили выпить грязную лужу. — Я пробовал, — продолжал Хёнджин. — После того раза. Думал, всё нормально, что я просто привыкну. Но нет. Вкус твоей крови врезался в память, и всё остальное кажется мертвечиной. Настоящей мертвечиной. Он посмотрел на Джисона умоляющими глазами, огромными, тёмными, в которых плескалось что-то голодное и одновременно ласковое. Пальцы Хёнджина всё ещё скользили по его щеке, по линии скулы, по краю челюсти. — Можно? — прошептал он. — Можно ещё раз укусить? Пожалуйста. Чонин, сидевший с другой стороны, тихо добавил, и в его голосе тоже слышалась просьба: — Мы будем аккуратными. Обещаем. Просто… немного. Нам очень нужно. Джисон замер. Внутри всё сжалось, от страха, от неловкости, от того странного предвкушения, которое он не мог объяснить. «Опять, — подумал он. — Опять это чувство. Я знаю, что будет. Я знаю, что потом мне будет стыдно. Но почему-то я не хочу отказывать. Почему-то мне хочется дать им то, что они просят. Потому что они смотрят на меня как на единственный источник жизни. Потому что я чувствую себя нужным. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас». — Ладно, — выдохнул он, закрывая глаза. — Только аккуратно. Он не успел договорить, как они придвинулись ближе, с двух сторон, как в прошлый раз. Хёнджин мягко повернул его голову к себе, открывая шею, и Джисон почувствовал прохладное дыхание на коже. Чонин сделал то же самое с другой стороны, и в следующее мгновение их клыки коснулись его кожи. Острые, прохладные, едва заметно прокололи поверхность, и мир поплыл. Волна нахлынула мгновенно, жаркая, тягучая, как расплавленный мёд. Она поднялась откуда-то из живота, растеклась по груди, по рукам, ударила в голову, и Джисон почувствовал, как его тело становится невесомым, как каждая клетка наполняется этим странным, пульсирующим теплом. «Опять, — пронеслось в голове, — опять это чувство. Когда я перестаю быть собой и становлюсь только ощущением. Только этим теплом. Только этим желанием». Они пили недолго, несколько секунд, не больше, но для Джисона эти секунды растянулись в вечность. Он чувствовал, как их губы касаются его кожи, как их дыхание сливается с его дыханием, как кровь покидает его тело, унося с собой боль, усталость, пустоту. И оставляя вместо всего этого, что-то новое. То, что он боялся назвать. То, что пульсировало где-то внизу живота, наливаясь тяжестью, становясь всё более ощутимым с каждой секундой. Когда они отстранились, Джисон почувствовал, как его тело горит. Не от стыда, от желания, которое он не мог контролировать. Он открыл глаза и посмотрел вниз, на свои брюки, где ткань уже натянулась заметным бугорком, и почувствовал, как щёки вспыхивают жаром. «Нет, — подумал он с ужасом. — Только не сейчас. Только не перед ними. Я же только что согласился. Я не думал об этом. Я забыл об этом проклятом яде. О том, что он делает с моим телом. Я хочу сбежать. Прямо сейчас. Пока они не заметили». Он резко встал, собираясь уже сделать шаг к двери, но Хёнджин был быстрее. Он мягко, но настойчиво толкнул Джисона назад, и тот упал на кровать Чонина, оказавшись зажатым между телом вампира и мягким покрывалом. Хёнджин навис над ним, его глаза, тёмные и блестящие, смотрели прямо в лицо Джисона. — Стой, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. — Я виноват. Я начал. Я и закончу. Ты не справишься сам, а я не хочу, чтобы тебе было плохо. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Хёнджин уже расстёгивал его джинсы, спокойно, уверенно, как будто делал это сотню раз. Пальцы были ловкими, быстрыми, и Джисон не успел понять, что происходит, как его член оказался на свободе, пульсирующий, горячий, с капелькой прозрачной жидкости на кончике. Хёнджин наклонился, и его губы коснулись кожи. Сначала просто кончик языка, влажный, прохладный, оставляющий за собой горячие дорожки. Джисон зажмурился, не в силах смотреть. «Это неправильно, — думал он, — это неправильно, это стыдно, я должен остановить это». Но тело не слушалось. Тело отвечало на каждое движение Хёнджина, выгибалось, искало больше тепла, больше этого странного, запретного удовольствия. Хёнджин был искусен. Он действовал медленно, изучающе, как музыкант, играющий новую мелодию: пробовал ритм, искал акценты, прислушивался к реакциям. Его губы скользили вверх и вниз, то ускоряясь, то замедляясь, язык описывал круги вокруг головки, заставляя Джисона дрожать и хватать ртом воздух. Прохладная слюна смешивалась с жаром тела, создавая контраст, от которого Джисон сходил с ума. Он чувствовал, как внутри него закипает, нарастает, как волна, готовая разбиться о берег, и он не мог остановить это, не мог даже попытаться. — Хёнджин… — простонал он, сжимая покрывало в кулаках, и в его голосе слышалась не просьба остановиться, а мольба о продолжении. Хёнджин на мгновение отстранился, его губы блестели, и он посмотрел на Джисона снизу вверх, с хитрой, довольной улыбкой. — Тихо, — прошептал он. — Я не отпущу тебя, пока не закончу. И он снова опустился, взяв глубже, почти полностью, и Джисон почувствовал, как мир схлопывается в одну точку — точку наслаждения, горячую, острую, невыносимую. Он уже не контролировал своё тело, не контролировал свои стоны, которые вырывались из горла, приглушённые и хриплые. Он чувствовал только тепло, влагу, ритм, который задавал Хёнджин, и то, как Чонин, сидящий рядом, гладил его по плечу, успокаивая, поддерживая, будто говоря: «Всё хорошо. Ты в безопасности. Мы здесь». «Что я делаю? — мелькнула где-то в глубине сознания слабая мысль. — Это неправильно. Я человек, они вампиры. Мы не должны… Но почему это чувствуется как единственно правильное? Единственное, что имеет смысл?» Хёнджин ускорился, и Джисон почувствовал, как напряжение достигает предела. Волна нахлынула внезапно, резкая, острая, сметающая всё на своём пути. Его тело выгнулось, пальцы вцепились в покрывало, и он закричал, негромко, хрипло, но это было не от боли, а от освобождения. От того, что наконец-то можно было отпустить. От того, что кто-то держал его, не давая упасть. Он лежал неподвижно, тяжело дыша, ощущая, как тело постепенно возвращается в норму, как пульс замедляется, как уходит жар, оставляя после себя только лёгкую расслабленность и странное, почти счастливое опустошение. Хёнджин поднял голову, вытер губы и улыбнулся, уже не хищно, а мягко, почти нежно. — Всё, — сказал он. — Теперь хорошо? Джисон кивнул, не в силах говорить. «Хорошо, — думал он. — Наверное, это и есть хорошо. Когда кто-то заботится о тебе. Когда тебе не нужно ничего объяснять. Когда ты можешь просто быть — и тебя принимают. Даже если это неправильно. Даже если это запретно. Даже если это продлится недолго. Потому что ничего не длится вечно. Но хотя бы сейчас — я жив. Я чувствую. И я не один». Чонин протянул ему салфетку, и Джисон вытерся, чувствуя себя неловко и странно, но вместе с тем спокойно. В этой комнате, среди хаоса Хёнджина и аккуратности Чонина, он чувствовал себя почти как дома. Почти живым. — Оставайся с нами еще немного, — тихо сказал Чонин. — Не уходи. Джисон посмотрел на него, потом на Хёнджина. Они оба смотрели на него, без осуждения, без насмешки. С теплом. И он кивнул. Он остался.