Кровавая кицунэ

Новое место Интересно, насколько он сдержит своё слово? Юки шла по пыльной дороге, и этот вопрос крутился в голове, как заноза. Мадара Учиха — не просто глава клана. Он легенда. Тот, чьё имя заставляло врагов дрожать, а союзников — молча кивать. Но легенды не всегда держат обещания. Особенно данные женщинам. Ей оставалось лишь молиться на его благосклонность и умение держать слово. Обычно такие, как он, не церемонятся с людьми такого ранга, как она. Или с женщинами. Женщины в этом мире — в основном украшение мужчины. Самое главное умение — раздвигать ноги, обольщать и делать хороший макияж. Быть красивой. Тогда хороший муж тебе гарантирован. По крайней мере, так говорили в борделе. Не сказать, что жизнь проститутки плоха. У тебя есть крыша над головой, еда и тепло. Но до сорока советуют найти себе хорошего мужчину, который тебя выкупит. Только до сорока в таких местах редко доживают. Чаще умираешь от сифилиса, чем находишь мужика. Впрочем, Юки была не в том положении, чтобы думать о таком. Новый глава клана велел ей быть там до крупных гостей или весточки. И не задерживаться долго. Учихов или сообщников там мало — Сенджу перебивают их как крыс. В каком-то борделе есть их птичка, и, как он сказал, она — хозяйка заведения. Юки велели наведаться туда. --- Дорога заняла почти день. Она вышла на рассвете, когда небо только начинало сереть, и земля была покрыта росой. За спиной осталось родное поселение, за которым угадывались очертания тории. Впереди — лес, поля, и снова лес. Бесконечная зелень, которая весной казалась почти живой. Юки шла одна. Она привыкла к одиночеству. За эти месяцы оно стало её единственным постоянным спутником. Ветки хлестали по лицу, когда она пробиралась через чащу. Птицы кричали где-то в вышине, и их голоса казались чужими, далёкими. На полпути она вышла к небольшому тракту — широкой дороге, по которой изредка проезжали повозки и всадники. Она шла по обочине, держась в тени деревьев. Бамбуковая шляпа низко надвинута на лицо. Хаори с гербом Учиха она предусмотрительно спрятала в сумку — там, куда она направлялась, слишком заметная символика была опасна. Но сама шляпа и одежда шиноби всё равно привлекали внимание. — Эй, красавица! — раздался голос сбоку. Юки не остановилась. Из придорожной таверны вышли трое мужчин — разношёрстная компания, явно не шиноби. Торговцы или охотники. Грязные, пропахшие дешёвым саке, с мутными глазами. — Куда такая спешишь? — второй шагнул вперёд, преграждая дорогу. — Может, составишь компанию? Юки остановилась. Медленно повернула голову. Шляпа скрывала лицо, но под ней её глаза — те самые, пустые, небесно-голубые — смотрели холодно, как лёд. — Я не одна, — сказала она тихо. — Меня ждут. Первый мужчина усмехнулся, оглянулся на своих спутников. Третий — самый пьяный из них — шагнул ближе, протянул руку, чтобы схватить её за плечо. — Ждут, говоришь? А мы недолго. Всего на пару часов. Платим хорошо. Юки не двинулась. Но её пальцы скользнули к поясу, где висела белая катана. Не вынимая, она просто коснулась рукояти. — Убери руку, — сказала она. Голос был ровным, без угрозы. Без эмоций. Просто факт. Мужчина замер. Только сейчас, видимо, заметил оружие. И то, как она стояла — легко, расслабленно, как человек, который не боится удара. Второй хмыкнул, отступил на шаг. — Да ладно, она же девка. Чего ты... — Она шиноби, дурак, — сказал третий, который ещё не совсем потерял связь с реальностью. — Видишь оружие? Видишь, как стоит? Не связывайся. Первый сплюнул, но руку убрал. — Шиноби, значит, — проворчал он. — Ну и проваливай. Нам таких не надо. Юки не ответила. Просто пошла дальше, не меняя шага. Её сердце билось ровно — она даже не взволновалась. Слишком много раз она видела таких, как они. Слишком много раз она знала, как их обезоружить без единого удара. Это её работа. --- Второй раз пристали уже ближе к вечеру. Она проходила мимо небольшого поселения, когда из-за поворота вылетел всадник — молодой парень на взмыленной лошади. Он осадил коня рядом с ней, навис сверху. — Ты одна? — спросил он, разглядывая её с откровенным любопытством. — В такую даль — и одна? Юки не подняла головы. — Да. — Ну, садись, подвезу. Дорогу знаешь? — Я знаю, куда иду. Парень усмехнулся, соскочил с лошади и шагнул к ней — слишком близко, нарушая границу, которую Юки чувствовала спиной. — Слушай, а чего такая холодная? Я ничего плохого не предлагаю. Помочь хочу. Он потянулся к её шляпе — попытался приподнять, заглянуть в лицо. Юки перехватила его запястье. Быстро. Точно. Её пальцы сжались на его руке, и он дёрнулся от неожиданности — она была сильнее, чем выглядела. — Не надо, — сказала она. — Просто уйди. Он попытался высвободиться, но она держала крепко. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с раздражением. — Да ладно, ты чего? — он отдёрнул руку и, оскалившись, нахмурился. — Шиноби, что ли? А я думал — девка. — Я и есть девка, — спокойно ответила Юки. — Но мне не нужна помощь. Он ещё раз окинул её взглядом — оценивающим, чуть наглым — потом хмыкнул, вскочил на лошадь и ускакал, не оборачиваясь. Юки выдохнула. Этот был не опасным. Просто глупым. Но она знала — попадись ей кто-то по-настоящему злой, и она бы, возможно, не справилась. Она не была сильным бойцом. Только хитрым. Этого хватало пока. --- Посёлок, где находился нужный ей бордель, был маленьким и грязным. Несколько кривых улочек, низкие дома с облупившейся краской, пьяные голоса из таверн. Здесь пахло гнилью и дымом. Здесь не было клановых войн — только обычная, человеческая грязь. Юки остановилась перед нужным зданием. Оно выглядело почти как «Тёплая ночь» — два этажа, красные фонари у входа, приглушённый свет из окон. Но было старше, беднее. Вывеска на двери почти стёрлась, но Юки разобрала название: «Утренний бриз». Странное имя для такого места. Она подошла к двери. Толкнула. Внутри было душно. Пахло духами, потом и дёшевым табаком. Свет был тусклым, и в полумраке едва угадывались фигуры — женщины в лёгких одеждах, несколько мужчин за столиками, хозяйка у стойки. Женщина была грузной, с усталыми глазами и резкими чертами лица. Лет пятидесяти, с седыми прядями в тёмных волосах. Когда Юки переступила порог, она подняла голову — и взгляд её стал острым, враждебным. — Здесь не ханато, — сказала она голосом усталым и злым, как осенний ветер. — Тем более для шиноби. Проваливай. Юки не остановилась. Она подошла к стойке, остановилась напротив. — Скажи мне, — сказала она тихо, нараспев, — где цветут сакуры под луной. Хозяйка замерла. Её глаза сузились. Она оглядела Юки с головы до ног — шляпа, кимоно, оружие. Помолчала. Потом медленно кивнула. — В саду, где ветер не стихает, — ответила она тем же ритмом. — А тебя кто прислал? Юки чуть приподняла шляпу, открывая лицо. Хозяйка вгляделась в неё — в пустые голубые глаза, в худое бледное лицо. И что-то в её взгляде изменилось. Не тепло. Не расположение. Скорее узнавание. — Проходи в заднюю комнату, — сказала она уже тише. — Там поговорим. Юки кивнула и шагнула внутрь. Коморка Хозяйка схватила её за локоть — резко, почти грубо, так что Юки едва удержала равновесие. Пальцы женщины впились в тонкую ткань кимоно, и она буквально втолкнула её в узкий проход за стойкой, загородив спиной путь обратно. — Быстро, — прошипела она, и в голосе её слышался настоящий, неподдельный страх. — Быстро заходи, дура! Юки не сопротивлялась. Она позволила увлечь себя в темноту коридора, где пахло сыростью и старой древесиной. За спиной хлопнула дверь, и она услышала, как задвигается засов. — Сиди здесь, — сказала хозяйка, и её голос дрожал. — И не высовывайся, пока я не скажу. Она развернулась и выбежала обратно, оставив Юки в полной темноте. Юки стояла неподвижно, прислушиваясь. Её глаза привыкали к темноте медленно, но она не двигалась — только дышала ровно, считая вдохи. Где-то за стеной слышались голоса. Мужские. Громкие, уверенные, с резкими интонациями. — ...новые лица? — спрашивал кто-то. — Нет, что вы, — голос хозяйки был почтительным, льстивым, совершенно не похожим на тот, которым она говорила с Юки. — К нам только постоянные клиенты, вы же знаете. Мы соблюдаем правила. — А женщина в синем, что вошла перед нами? — второй голос — холодный, ровный, с металлическими нотками. Юки узнала его. И сердце её на миг остановилось. Тобирама. — Никакой женщины не было, — ответила хозяйка с такой искренней наглостью, что у Юки перехватило дыхание. — Вам показалось, Сенджу-сама. Свет у нас тусклый, все тени мерещатся. Молчание. Долгое, тягучее. Юки слышала, как в углу комнаты скрипнула половица под чьим-то тяжёлым шагом. — Значит, показалось, — повторил Тобирама. В голосе его не было угрозы. Только лёгкое, почти незаметное сомнение. — Что ж, бывает. Ещё несколько слов, неразборчивых. Смех — чужой, мужской, хриплый. Звук разливаемого саке. Звяканье посуды. Юки затаилась. Она стояла в этой тёмной коморке, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Её ладонь лежала на рукояти катаны, и она сжимала её так сильно, что костяшки побелели. Не сейчас, — сказала она себе. — Не здесь. Через несколько минут голоса стихли. Снова заскрипела половица, и в коридоре раздались шаги — лёгкие, быстрые. Дверь приоткрылась. Хозяйка протиснулась внутрь, прижимая палец к губам. — Ты жива? — спросила она шёпотом. — Жива, — ответила Юки так же тихо. Хозяйка выдохнула — шумно, с облегчением. — Сенджу. Младший. Пришёл с отрядом, — она провела ладонью по лицу, и в темноте было видно, как дрожат её руки. — Я чуть не умерла, когда ты вошла. У них зрение — острое. Если бы он тебя заметил... — Он меня уже заметил, — перебила Юки. — Он унюхал меня, когда я ещё была в плену. Хозяйка замерла. — Что? — переспросила она, и голос её сорвался на шёпот. — То есть... он знает? Он узнал тебя? — Не знаю. — Юки покачала головой. — Но он сомневался. Сказал, что показалось. Может, не поверил. А может — у него другие планы. Хозяйка снова выдохнула, и этот выдох был полон ужаса. — Ками, — пробормотала она, хватая ртом воздух. — Я думала, всё, конец. Если он найдёт здесь агента Учиха, они перебьют всех. Меня, девок, клиентов — всем будет конец. Юки смотрела на неё — на эту женщину, которая только что соврала Тобираме в лицо, которая рисковала жизнью, чтобы укрыть её. И внутри неё шевельнулось что-то, похожее на уважение. — Вас зовут? — спросила она. — О-Хана, — ответила женщина, и в её голосе впервые мелькнула тень гордости. — Здесь я просто Хана. — Хана-сан, — сказала Юки. — Я не подведу вас. Я просто... я не знала, что он будет здесь. — Ну, теперь знаешь, — Хана покачала головой, и её страх начал отступать, уступая место практичности. — Он приходит раз в неделю. Иногда с братом. Иногда один. У него здесь есть... постоянная девушка. Юки нахмурилась. — Постоянная? — Да, — сказала Хана, и в голосе её появилась странная интонация. — Ты узнаешь её, когда увидишь. Светлые волосы, тихая, никогда не улыбается. Он её вызывает каждый раз. И они просто... сидят. Разговаривают. Пьют чай. Ничего больше. Юки моргнула. — Просто сидят? — Просто сидят. — Хана пожала плечами. — Может, он не такой, как все. Или она для него что-то большее. — Она помолчала. — В любом случае, тебе нужно будет её избегать. И его тоже. Ты здесь — только для информации. Никаких контактов с ним. Юки кивнула. Внутри неё что-то шевельнулось — опасное, почти запретное любопытство. Он приходит к одной и той же девушке. Просто сидит. Просто говорит. Это было слишком странно, чтобы не думать об этом. Но сейчас было не время для размышлений. — Что мне делать? — спросила она. Хана протянула ей ключ — маленький, ржавый. — Твоя комната — на втором этаже, в конце коридора. Слева от лестницы. Там тебя никто не найдёт, если ты не захочешь. — Она посмотрела на неё пристально. — И ещё. Если он снова придёт — ты не выходишь. Не выглядываешь. Не дышишь громко. Ты — тень. Поняла? Юки взяла ключ. — Поняла. Ночной визит Прошло три дня. Юки привыкала к новому месту. «Утренний бриз» был меньше и грязнее, чем «Тёплая ночь», но здесь пахло по-другому — не духами и потом, а сыростью и старым деревом. Девушки были тихими, почти незаметными, и Хана держала их в ежовых рукавицах. Юки работала. Не как проститутка — нет. Она помогала Хане: разносила напитки, убирала, слушала. Слушала, что говорят гости, кто с кем встречается, какие имена звучат чаще всего. Ничего важного пока не было. Только обычная грязь войны — торговцы оружием, перебежчики, пьяные разговоры о женщинах и деньгах. Но сегодня всё изменилось. Хана нашла её на кухне, где Юки перебирала сушёные травы. — Он здесь, — сказала Хана шёпотом, и её лицо было бледным, как известка. — Пришёл один. И попросил новенькую. Юки замерла. — Новенькую? — Ты, — Хана сглотнула. — Сказал, что устал от старых лиц. Хочет свежее. И ему всё равно, что она шиноби. Он сказал: «Приведи ту, что в синем. Ту, что пряталась». Юки почувствовала, как внутри похолодело. Он знал. Он знал, что она здесь. Он знал с самого начала. Тот вечер, когда он сказал «показалось», был игрой. Проверкой. И теперь он пришёл за ней. — Я не пойду, — сказала она. — Пойдёшь, — ответила Хана, и в голосе её прозвучала сталь. — Если ты не выйдешь, он перевернёт весь дом. Найдёт тебя сам. И тогда я не ручаюсь за то, что останется от этого места. — Она шагнула ближе, сжала плечо Юки. — Ты должна выйти. Ты должна сделать вид, что ты — просто девушка. Ты умеешь это делать. Ты говорила, что умеешь. Юки смотрела на неё. В голове билась одна мысль: «Он хочет проверить. Он знает, кто я. Но он не уверен до конца». Она выпрямилась. Сделала глубокий вдох. — Что мне надеть? --- Хана провела её в маленькую комнату на втором этаже. Там висело несколько кимоно — ярких, с цветочными узорами, которые обычно носили девушки. Юки выбрала тёмно-синее, с серебристыми лилиями. Оно было открытым у шеи, с длинными рукавами, которые падали почти до пола. Она сняла свою одежду — чёрную водолазку, брюки, бинты. Оставила только лёгкое нижнее бельё. Накинула кимоно, затянула пояс. Волосы распустила — они упали на спину тёмной волной. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало. Бледная, худая, с пустыми глазами. Но что-то было в ней — что-то, что могло привлечь. Что-то, чему она научилась в те годы. Юки вышла в коридор и спустилась по лестнице. --- Комната, которую он занял, была маленькой, с низким столиком и одним светильником. Тобирама сидел на подушке, прислонившись спиной к стене. Его глаза были полузакрыты, и в руке он держал чашку с саке — почти пустую. Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы взгляд его стал тяжёлым, а движения — чуть замедленными. Юки остановилась у входа. Подняла голову. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую она использовала в борделе. Лёгкой, притворной, ничего не значащей. — Вы меня звали? — спросила она тихо, почти нежно. Тобирама поднял глаза. Смотрел на неё долго, пристально, но без того холодного блеска, который она помнила у реки. Взгляд его был мутным, чуть расфокусированным. — Подойди, — сказал он. Голос был хриплым, с лёгкой хрипотцой. Юки подошла. Села напротив. Опустила руки на колени, сложила их, как учили. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она начала нервничать — но не подала виду. Только улыбнулась чуть шире, чуть теплее. — Как тебя зовут? — спросил он. Она назвала первое имя, которое пришло в голову. — Аяме. Он не отреагировал. Просто смотрел. Потом протянул руку и коснулся её волос — осторожно, почти невесомо. Она не дёрнулась. — Ты пахнешь иначе, — сказал он тихо. — Не как остальные. У неё внутри всё перевернулось. Он чувствует. Он помнит. — Мы используем разные масла, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он усмехнулся. Не зло, не холодно — а как-то странно, почти задумчиво. — Нет. Это не масло. Это страх. — Он наклонился ближе, и в его глазах мелькнула тень узнавания. — Ты боишься меня. Юки замерла. Она знала, что нельзя показывать страх. Но он был прав. Она боялась. Боялась, что он узнает её. Боялась, что он снова сломает её. — Кто не боится Тобираму Сенджу? — сказала она с улыбкой. — Это было бы глупо. Он снова усмехнулся, и его пальцы скользнули по её щеке, коснулись подбородка. Он приподнял её лицо, чтобы лучше видеть. — Ты слишком молодая, — сказал он. — И слишком... чистая. Такие не работают в таких местах. Юки молчала. Внутри неё боролись страх и холодный расчёт. Он не узнал. Он сомневается. Но он ещё не уверен. — Я здесь недолго, — сказала она. — Всего несколько дней. — Значит, ты — та, которую я просил привести. — Его пальцы убрались, и он откинулся на стену, прикрывая глаза. — Ну что ж, Аяме. Составь мне компанию. Он протянул руку и коснулся её плеча. Скользнул ладонью по шее, по ключице, туда, где кимоно было открыто. Юки замерла. Он пьян. Он не помнит. Он просто хочет женщину. Она могла бы оттолкнуть. Могла бы встать и уйти. Но она знала — если она уйдёт, он заподозрит. Если она откажется — он запомнит это лицо. Она сделала единственное, что умела — она улыбнулась. — Я здесь, чтобы радовать вас, Тобирама-сама, — сказала она тихо. Но в этот момент он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. И в его взгляде мелькнуло что-то — искра, вспышка. — Аяме, — повторил он, и голос его стал ниже. — Странно. Ты не похожа на Аяме. Ты похожа на... Он замолчал. Уставился на неё с внезапным прояснением в глазах. Юки поняла — он узнал. Прямо сейчас. В этот самый момент. Он узнал её по глазам. Грани Она видела, как меняется его взгляд. Как проясняется в глазах пьяная пелена, и внутри просыпается тот самый холодный, цепкий ум, который запоминал каждую деталь. Запах. Глаза. Фигуру. Всё то, что он видел у реки, когда держал её за волосы и окунал в ледяную воду. Сейчас. Он узнает прямо сейчас. Юки не дала ему договорить. Она сделала мягкое, плавное движение — отвернулась, вставая на колени спиной к нему. Волосы скользнули по плечам, закрывая лицо, но она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий, всё ещё колеблющийся между сомнением и уверенностью. Её пальцы коснулись пояса, завязанного узлом на талии. Медленно. Очень медленно. Она потянула за конец, и шёлк скользнул по ткани, развязываясь с тихим шелестом. Кимоно дрогнуло. Сначала соскользнуло одно плечо — открывая бледную кожу, ключицу, линию шеи. Затем — второе. Ткань упала к талии, обнажая спину: худую, с позвонками, проступающими как чётки, с бледным шрамом слева — старым, от удара ножом, который она получила ещё в борделе. На ней не было ничего, кроме нижнего белья — тонкого, почти невесомого. Она замерла. Ждала. Позади неё — тишина. Только дыхание Тобирамы, которое стало глубже, тяжелее. Он молчал. Это было хуже всего. — Что ты делаешь? — спросил он наконец, и голос его был хриплым, с ноткой удивления. Неужели он настолько пьян, что это его сбило? Или он просто не ожидал такого? Он думал, что она будет бороться, кричать, огрызаться, как тогда. Юки не оборачивалась. Она знала, что её спина — не лицо. Он не мог видеть её глаз, а значит, не мог быть уверен до конца. Только сомневаться. — Вы хотели новенькую, Тобирама-сама, — сказала она тихо, и голос её звучал ровно, почти безжизненно, с той сладковатой ноткой, которую она годами отрабатывала перед зеркалом. — Я не умею говорить красиво. Я умею делать только то, что умеют все девушки в этом доме. Она медленно повернула голову — через плечо. Волосы упали на лицо, закрывая верхнюю его часть. Видны были только губы — чуть приоткрытые, с той самой улыбкой, которая ничего не обещала и ничего не давала. — Я могу дать вам то, что вы хотите. Или могу уйти, если я вам не нравлюсь. Пауза. Долгая, как целая жизнь. Тобирама смотрел на неё. Его взгляд скользил по обнажённой спине, по шраму, по тонкой линии плеч. Он молчал так долго, что Юки начала думать — не ошиблась ли она. Не переиграла ли. Потом она услышала его голос. Тихий, почти задумчивый. — Подойди. Юки не обернулась. Она медленно, с той же плавностью, с какой развязала пояс, опустила кимоно ниже — до талии, потом до бёдер. И, не вставая с колен, шагнула назад. Оказалась прямо перед ним. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Тёплое, с запахом саке. Его рука коснулась её плеча — легко, почти невесомо, и провела вниз по спине, по позвонкам, по шраму. — У тебя есть шрам, — сказал он. И его голос изменился. Стал мягче. Почти задумчивым. — Старый. От удара ножом. — Клиент, — ответила она, не поворачивая головы. — В прошлом борделе. Он хотел, чтобы я сопротивлялась. А я не хотела. Он замер. В его руке — короткое, почти неуловимое напряжение. Потом он убрал пальцы. — Ты не похожа на женщину из борделя, — сказал он. — Но ты слишком хорошо притворяешься. Юки не ответила. Она просто ждала. Считала его дыхание. Слушала, как он шевелится, как его одежда шуршит. И вдруг — она почувствовала его пальцы на своей талии. Тёплые, сухие. Он притянул её ближе, и она оказалась у него на коленях — спиной к его груди. Его руки обхватили её, и она чувствовала его дыхание в своих волосах. — Я запомнил твой запах, — сказал он тихо. — Я запомнил твой страх. Но то, что ты делаешь сейчас... — он помолчал, — это что-то другое. Я должен быть зол. Ты сбежала от меня. Ты пыталась сбежать. И ты скрываешься здесь. Она не двигалась. Он был слишком близко. Она чувствовала его — горячего, живого. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась — он услышит. Но она заставила себя говорить: — Я просто выживаю. Как и все здесь. Вы хотите наказать меня — накажите. Хотите использовать — используйте. Я уже сломана, Тобирама-сама. Вы ничего не сможете сделать со мной такого, чего я не пережила. Он замолчал. Потом его пальцы коснулись её подбородка и развернули её лицо к себе. Он смотрел в её глаза — прямо, глубоко, пытаясь найти там правду. — Ты не сломана, — сказал он. — Если бы ты была сломана, ты бы не сидела сейчас так спокойно. Ты бы дрожала. Ты бы плакала. А ты — просто ждёшь. Юки встретила его взгляд. — Я умею ждать. И она поцеловала его. Сначала — осторожно, почти невесомо, как учат в борделе: мягко, податливо, не настаивая. Она знала, что мужчины любят, когда их дразнят. Она чувствовала, как он напрягся на мгновение, как его дыхание сбилось. А затем — как напряжение ушло, и его губы стали отвечать. Он целовал её так, словно хотел запомнить. И в его поцелуе не было злости. Только странная, почти пугающая задумчивость. Юки не знала, что это значит. Она знала только одно: он не узнал её. Или не хотел узнавать.