Кровавая кицунэ

Апрель Спустя несколько месяцев. Апрель вступил в свои права — поздно, неуверенно, словно сама природа не верила, что война когда-нибудь кончится. Снег сошёл, обнажив чёрную, мокрую землю, из которой уже пробивались первые робкие ростки. Небо было серым, но кое-где сквозь тучи пробивалось солнце — бледное, холодное, как воспоминание о тепле. Юки сидела на крыльце дома, поджав ноги, и смотрела на дорожку между тории. Те самые тории, по которым когда-то уходил отец. По которым возвращался. По которым её увозили в бордель. Она изменилась. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегла тень — не та, что проходит после сна, а глубокая, въевшаяся в кожу, как старая краска в дерево. Волосы, когда-то иссиня-чёрные и блестящие, потускнели, стали реже, словно она потеряла их вместе с чем-то другим, что уже не вернуть. Она носила свободное кимоно — серое, без рисунка, с длинными рукавами, которые скрывали руки. На левой руке не хватало мизинца. На правой — пальцы были сломаны, потом срослись, но двигались плохо, с хрустом. Она почти не пользовалась ими. Она почти ничего не делала. Просто сидела. Смотрела. Ждала. — Многое произошло за эти месяцы. В клане сменилась власть. Мадара и Изуна окончательно взяли бразды правления в свои руки. Старый глава отошёл в тень — говорили, по болезни. Говорили, что просто устал. Говорили, что Мадара сам ускорил этот процесс. Но кто бы ни стоял у руля — клан ожил. Жёстче, холоднее, но ожил. Появились новые правила. Новые люди. Новая надежда — или хотя бы её подобие. Дядя Масаши больше не был главой семьи. Его сместили. Тихо, без шума, без крови — как-то по-умному, по-хитрому. На его место пришёл другой — дальний родственник, о котором Юки почти ничего не знала. Говорили, он был адекватным. Справедливым. Не жестоким. Юки не верила в справедливость. Но она была благодарна за то, что её больше не трогали. Она жила в доме отца. Спала в своей старой комнате, где когда-то стояла колыбель двойняшек. Ела, когда могла. Молчала, когда не могла. И её не трогали. Никто не подходил. Никто не спрашивал. Никто не лез с вопросами — что случилось в тот день, когда отряд Сенджу уехал, а она осталась у дерева. Даже мать молчала. Только смотрела. Только плакала по ночам, когда думала, что никто не слышит. Юки слышала. — Но самым страшным была не зима. Зимой умер Манабу. Маленький Манабу. Тот самый, который в четыре года обнял отца за шею, когда Минори вернулся с войны. Тот, который научился говорить «папа» без запинки. Тот, который смотрел на Юки широкими глазами и не понимал, почему она такая грустная. Он заболел в декабре. Сначала — кашель. Потом — жар. Потом — бред, от которого не было спасения. Лекари клана делали что могли, но их было мало, а лекарств — ещё меньше. Все силы бросали на войну. На раненых воинов. Не на детей. Манабу умер за три дня до Нового года. Тихо. Во сне. Когда никто не смотрел. Юки узнала об этом утром, когда проснулась от крика матери. Жина стояла на коленях у его кровати и держала его маленькую руку, которая уже не сжимала её пальцы. Юки не плакала. Она просто стояла в дверях и смотрела, как брат улыбается во сне — потому что ему приснилось что-то хорошее. Она не плакала. Она уже разучилась. — Сейчас апрель. Солнце грело слабо, но земля уже просыпалась. Где-то в саду отец сажал новые деревья — те, что выжили. Те, что не сломала зима. Он делал это молча, сосредоточенно, словно хотел вернуть что-то, что нельзя вернуть. Юки сидела на крыльце и смотрела на дорогу. Иногда ей казалось, что по ней кто-то идёт. Тень. Белая, высокая, с развевающимися волосами. Но это был только ветер. Она знала — Тобирама не придёт. У него были другие дела. Другие войны. Другие пленники, которых он будет пытать и ломать. Но она ждала. Не чтобы отомстить. Не чтобы простить. Просто чтобы посмотреть ему в глаза и сказать — «Я жива. И я не сломалась». Или, может быть, чтобы он просто увидел, что она ещё дышит. Что она ещё здесь. Что она всё ещё есть. Весной всегда было легче дышать. Юки закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. И впервые за несколько месяцев почувствовала, как внутри, глубоко-глубоко, зажглась маленькая искра. Не надежды. Не веры. Просто желание жить. Дальше.