Кровавая кицунэ

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Может, целая вечность, пока она висела на этом дереве, глядя на белый цветок в траве, который качался на ветру и ничего не знал о том, что случилось. Она не чувствовала боли. Только пустоту. Только холод, который разлился внутри, заменив собой всё остальное. Даже слёзы — и те закончились. Осталась только сухая, выжженная тишина, в которой не было мыслей. Где-то рядом Иоширо продолжал звать её. Голос его осип, сорвался, превратился в хрип. Он звал её по имени, снова и снова, пока не замолк. Потому что понял — она не ответит. Минори молчал. Его лицо было серым, как пепел. Он смотрел на дочь и не видел её — только то, что осталось. Только оболочку, которую они сломали. А потом — звук. Сначала далёкий, почти неразличимый. Топот. Много ног. Быстрых, уверенных. Стражники у костра насторожились. Кто-то вскочил, схватил оружие. Кто-то крикнул: — Кто идёт? Ответа не было. Только шум. Только тени, которые появились из леса — быстрые, чёрные, с алыми всполохами в глазах. Учиха. Отряд. Десять человек. Двенадцать. Может, больше. Они двигались беззвучно, как призраки, и в их руках сверкали клинки. Первый стражник упал, даже не успев вскрикнуть. Второй — с перерезанным горлом, рухнул в костёр, разбрасывая искры. Третий побежал — и был настигнут через три шага. Это была не битва. Это была казнь. Юки не смотрела. Она слышала крики, лязг металла, хрипы умирающих. Но она не повернула головы. — Юки! — голос отца, резкий, требовательный. — Юки, смотри! Это наши! Она моргнула. Кто-то подбежал к ней. Сильные руки перерезали верёвку, и она упала — прямо в чьи-то объятия. Сухие, тёплые ладони коснулись её плеч, и она услышала голос, которого не узнала: — Тихо, тихо. Я держу. Она подняла глаза. Перед ней стоял шиноби в тёмной форме — молодой, лет двадцати, с чёрными волосами и глазами, в которых уже зажёгся Шаринган. Он смотрел на неё с ужасом — настоящим, неподдельным ужасом, который она не могла понять. — Что они с тобой сделали? — спросил он. Юки не ответила. Она смотрела на его руки. На них не было крови. Только её собственная — грязь, ссадины, следы от верёвок. Она попыталась встать. Ноги не держали. — Не двигайся, — сказал он. — Я отнесу тебя. — Где... где Сенджу? — спросил Минори, подходя ближе. Его голос был тяжёлым, с металлическим звоном. — Где Тобирама? — Уехали, — ответил кто-то из отряда. — Мы видели их следы. Ушли на восток. С ними половина отряда. — Значит, скоро вернутся, — сказал Минори. — У нас мало времени. Он подошёл к дочери. Опустился на колени. Его рука коснулась её щеки — осторожно, почти невесомо. — Юки, — сказал он. — Я здесь. Я здесь, дочка. Она повернула голову. Посмотрела ему в глаза. Там, в глубине её небесно-голубых глаз, что-то дрогнуло — слабо, едва заметно, как искра в пепле. — Папа, — сказала она. Голос был тихим, хриплым, почти мёртвым. — Я... Она не договорила. Она потеряла сознание, и её тело обмякло в руках отца. — Когда Юки очнулась, она лежала на спине. Над ней — листва. Рядом — голоса. И запах — знакомый, родной, тёплый. Она повернула голову. Отец сидел рядом. Его руки были забинтованы — старые раны, новые раны, но он держался. Он всегда держался. — Спи, — сказал он. — Мы уходим домой. Юки хотела спросить — что будет дальше. Хотела сказать — не надо. Хотела закрыть глаза и исчезнуть. Но она только прошептала: — Тобирама. Он вернётся. — Пусть, — ответил Минори. — Я буду ждать. И в его голосе было что-то новое. Не отчаяние. Не страх. Обещание. ---