Кровавая кицунэ

Она не смотрела. Юки не могла смотреть — потому что веки распухли, а глаза слезились от боли и грязи. Она слышала, как уезжают Сенджу. Топот копыт, голоса, лязг снаряжения. Хаширама и Тобирама покидали лагерь — срочно, по какому-то важному делу, которое было важнее пленных Учих. Они уехали. И оставили её. Она висела на дереве — привязанная за запястья, на вытянутых руках, босая, в мокрой, грязной одежде. Верёвки впились в кожу, плечи выли от напряжения, пальцы — сломанные, опухшие — посинели и почти ничего не чувствовали. Солнце поднялось высоко, и тень от дерева уходила, оставляя её на открытом жарком свету. Рот пересох. Губы потрескались, покрылись коркой. Она не пила с вечера. Не ела. Она висела и молчала. Где-то рядом, привязанный к другому дереву, сидел Иоширо. Отец — в стороне, у костра. Его не тронули. Пока. Стражников осталось немного. Четверо. Может, пятеро. Те, кто не поехал с Сенджу, кто остался охранять лагерь. Они поглядывали на неё. Сначала — просто взглядами. Потом — дольше. Потом — с чем-то другим. Юки чувствовала это кожей. Она знала этот взгляд. Годы в борделе научили её распознавать его за секунду — тот самый, мужской, тягучий, опасный. Она не смотрела на них. Но она знала, что они смотрят на неё. — Какая красивая, — сказал один из них. Голос низкий, хриплый. — Даже грязная — красивая. — А когда мыли, ещё лучше была, — отозвался второй. — Тобирама-сама её в реку окунал. Я видел. Вся мокрая, рубашка прилипла... Смех. Грубый, низкий. Юки закрыла глаза. — Слышь, — сказал третий. — А чего это мы смотрим? Пленные же... ну, разве мы не имеем права? Раз пленные — значит наша воля. — Не положено, — неуверенно возразил четвёртый. — Тобирама-сама приказал — только связать и ждать. — Тобирамы-самы нет, — усмехнулся первый. — Он уехал. И вернётся не скоро. А мы — мужики. Мы на войне. Мы имеем право. — А если он узнает? — А ты расскажешь? Молчание. Затем — смех. Громче. Увереннее. Юки слышала, как они встают. Как подходят ближе. Её сердце забилось так сильно, что удары отдавались в висках. Она зажмурилась, сжала зубы, пытаясь не думать. Она знала, что сейчас будет. Она не хотела на это смотреть. — Эй, — голос Иоширо, хриплый, сорванный, прорвался сквозь шум крови в ушах. — Эй! Отойдите от неё! Я убью вас! Слышите? Я убью! Удар. Хруст. Иоширо замолчал. — Заткни сопляка, — бросил кто-то. Юки открыла глаза. Перед ней стояли трое. Тени на фоне ослепительного солнца. Их лица она не могла разглядеть — только силуэты, широкие плечи, грубые руки. Она не смотрела. Она перевела взгляд в сторону — на отца. Минори смотрел на неё. Его глаза были широко раскрыты, в них плескалось что-то, чего она никогда раньше не видела. Бессилие. Отчаяние. Любовь, которая не могла ничего сделать. — Прости, — прошептал он одними губами. — Прости, дочка. Она покачала головой. Чуть-чуть. Едва заметно. — Папа... — выдохнула она. — Не смотри. И она закрыла глаза. --- Она не смотрела. Она слышала только свои мысли. И крики Иоширо, которые становились всё тише. И дыхание мужчин, которое становилось всё тяжелее. И звук разрываемой одежды. И свою собственную кожу, которая горела от прикосновений. Солнце жгло. Ветер дул. Она не смотрела. Она была далеко — там, в детстве, где отец качал её на руках, а мать улыбалась, и двойняшки плакали, а Иоширо учился держать деревянный меч. Она не смотрела. Даже когда они зажимали ей рот, чтобы она не кричала. Она не смотрела. Даже когда всё кончилось. Их было четверо. Может, пятеро. Она сбилась со счёта. Она не хотела считать. Когда всё закончилось, они отошли. Смеялись. Перебрасывались шутками. Кто-то сказал: «Неплохо, неплохо». Кто-то ответил: «Жаль, что сдохнуть не может, а то бы ещё раз». И они ушли к костру, наливать саке и говорить о войне. Юки висела на дереве. Одежды на ней почти не осталось — грязные лоскуты, прилипшие к телу. Лицо было повёрнуто в сторону, волосы закрывали глаза. — Юки, — позвал Иоширо. — Юки, ты жива? Скажи что-нибудь! Она молчала. Она смотрела на землю. Там, в траве, лежал маленький белый цветок. Она не знала, как он называется. Он был чистый и целый, и ветер качал его, как будто ничего не случилось. И она смотрела на этот цветок. — Юки! — в голосе брата звучали слёзы. — Юки, пожалуйста! Она моргнула. Раз. Два. — Я жива, — сказала она беззвучно. Цветок качался на ветру.